Полная версия

Главная arrow Литература arrow Мемуары как текст культуры. Женская линия в мемуаристике XIX- XX вв.: А.П. Керн, Т.А. Кузминская, Л.А. Авилова

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Чеховский и толстовский коды в мемуарах Л.А. Авиловой "А.П. Чехов в моей жизни"

Прослеживаемые в мемуарах текстологические и сюжетные параллели с чеховскими произведениями говорят о том, что собственная биография Авиловой, измеряемая ею чеховскими сюжетами, является для Чехова, как ей представляется, "сюжетом для небольшого рассказа". В несохранившемся письме А.П. Чехову по поводу рассказа "О любви", воспринятого Л.А. Авиловой как повествование об их отношениях, она обвиняла писателя в "равнодушии" и "холодности" в описании чувств, "которых уже не может переживать душа, потому что душу вытеснил талант", и "благодарила за честь фигурировать героиней хотя бы и маленького рассказа" [с. 173]. Принципиальное для Чехова противопоставление литературы и жизни[1] Авиловой не понято: свою собственную биографию, как и биографию Чехова, она воспринимает как литературный сюжет, что в тексте мемуаров реализуется в системе цитирования (прямые и скрытые цитаты).

Прямые, явные цитаты существуют в тексте мемуаров Л.А. Авиловой по-разному. Выделяются несколько типов этого существования, которые можно обозначить следующим образом: замена собственного текста чеховским, "овеществленная цитата", "разбросанная цитата" и "возвращенная цитата".

Первый тип (замена собственного текста чеховским) представлен в следующем эпизоде. После свидания с Чеховым в московской клинике, когда Авиловой "Москва уже казалась сном", она вспоминает рассказ Чехова "Шутка", цитируя его эпизод: "...каждый раз, как санки летят вниз и ветер шумит в ушах, девушка слышит: "Я люблю вас, Надя". Может быть, это только кажется? <...> Как только они останавливаются, так все обычно, буднично, и лицо спутника равнодушно" [с. 167].

Л.А. Авилова не просто находит в чеховском рассказе сходную ситуацию, она подчеркивает, что сама переживает состояние, сходное с состоянием героини рассказа, как бы проживая в чеховском тексте, в чеховском мире, мысля по- чеховски[2]: "Я летела с горы в Москве. Я летела и раньше. Я слышала не один раз: "Я люблю вас". Но проходило самое короткое время, и все становилось буднично, обычно, а письма Антона Павловича холодны и равнодушны".

Кажется, рассказ называется "Шутка"" [с. 168].

Дважды (в начале эпизода и в конце) повторяя название чеховского рассказа, Л.А. Авилова вводит его в свой текст, что вызывает целый ряд ассоциаций. "Шутка" - такова, по Авиловой, метафора ее жизни (жизни-сна), отсюда и принцип мемуаров Авиловой - все в них существует на грани кажущегося / реального.

"Овеществленная цитата" появляется в тексте мемуаров в эпизоде встречи Авиловой с Чеховым у Н.А. Худековой[3], где обстановка превращается в декорацию, а еда приобретает знаковый характер: на столе сыр, вино, фрукты, как в "Скучной истории" (очевидно, в подтексте - "осетрина-то с душком": если принять мемуарную версию, то влюбленный писатель в этой ситуации (встреча с любимой женщиной) должен испытывать разочарование, близкое к отчаянию, испытанное Гуровым после попытки поведать о своем чувстве приятелю):

Вы узнаете? - спросила Надя, указывая на поднос.

Он сразу не понял.

- "Скучная история", - напомнила Надя.

Он улыбнулся, откинул прядь волос.

-Да,да..." [с. 128]55.

Любовный роман в мемуарах "соткан" из цитат, роли в нем распределяются в соответствии с сюжетами чеховских новелл. Так, Чехов, очевидно, должен был оказаться тем человеком, от которого героиня ждет ответа на вопрос "Что мне делать?" ("Скучная история").

Прощание с Чеховым на вокзале не только выдержано в тональности чеховской новеллы (та же напряженная нервозность, раздражение от томительного нескончаемого ожидания), но располагается параллельно с чеховским сюжетом. Текст мемуаров строится как, с одной стороны, "узнавание" чужого, с другой, - продолжение другого. Вспомнившееся Авиловой прощание Алехина и Луганович пробуждает предчувствие, что и у них с Чеховым это последняя встреча. В этом же эпизоде происходит пересечение двух сюжетов - "О любви" и "Чайки": на вокзале она ждет развязки, Чехов же хочет, чтобы она осталась посмотреть с ним "Чайку", которую играли в этот вечер только для него [с. 180].

В чеховской новелле Л.А. Авилова находит дополнение к своим воспоминаниям: "В последние годы у Анны Алексеевны уже бывало другое настроение...Она выказывала странное раздражение против меня, что бы я ни говорил, она не соглашалась со мной. Когда я ронял что-нибудь, она говорила холодно: поздравляю вас.

О, как же! Я помню, как я "поздравила" его, когда он один раз уронил свою шапку в грязь. Ему, вероятно, вздумалось откинуть по привычке прядь волос, и он махнул рукой по шапке" [с. 171].

Узнавание "своего" в "чужом" приводит к появлению в тексте мемуаров возвращенной цитаты" (принцип "чтения [4]

между строк"). Л.А. Авилова переадресует его Чехову: в реконструированном ею диалоге о семейной жизни Чехову принадлежит следующая реплика: "Я отлично понимаю все, что вы сказали, хотя вы и не договариваете" [с. 129].

Скрытые, или косвенные, цитаты из чеховских произведений присутствуют чаще всего как намек, мотив. Иногда создается "нежелательный" подтекст, помимо авторской воли[5]. Так, "на фоне" реконструированного в мемуарах диалога с Чеховым, в котором Л.А. Авилова говорила о своем "уничтожении", чтобы своими порывами к жизни более широкой, более яркой не повредить семье" [с. 129], по-новому прочитываются некоторые детали. Приведенные выше слова Авиловой (на которые Чехов горячо откликнулся) не что иное, как идея "самоуничтожения" женщины во имя любви к семье, к ближнему, которая доведена до предела в чеховской новелле[6]. В данном контексте не раз упоминаемые розовые щеки Авиловой соотносятся с повторяющейся, характерной деталью внешности Оленьки Племянниковой, и в мемуарах возникают ассоциации с чеховской "Душечкой". Происходит перекодирование. В мемуарах "ярко-розовые щеки" воспринимаются автором как наиболее несоответствующая беллетристическим занятиям деталь внешности. То, что Оленька сравнивает себя "с курами, которые тоже всю ночь не спят и испытывают беспокойство, когда в курятнике нет петуха", отзовется в эпизоде, где Авилова (вспоминая их встречу на вокзале) смотрит на себя глазами Чехова (пытаясь найти объяснение оборвавшейся переписке): "У меня был вид самодовольной наседки?" Метафора зооморфности в чеховской героине придает новое звучание и имени Авиловой - "девица Флора".

В тексте мемуаров эксплицитно присутствует сюжет "Попрыгуньи": стремление героини к знакомствам со знаменитостями, посещение всех театральных премьер, роман со знаменитым писателем, развивающийся на глазах у мужа и знакомых, неожиданная смертельная болезнь мужа. Сходная с чеховской новеллой коллизия: человек долга, приносящий пользу, и беллетристка (артистическая натура) - у Авиловой развивается иначе. Муж Л.А. Авиловой, как и Дымов, пишущий диссертацию, оказывается семейным деспотом, иронизирующим над женой-беллетристкой. Эта ситуация прочитывается зеркально по отношению к новелле: чеховская героиня в окружении "талантов и поклонников", отражаясь в них, видит свое настоящее лицо в зеркале только после смерти мужа; Авилов уже в вечер знакомства с Чеховым энергично призывает жену "взглянуть на себя в зеркало", а когда в семье уже трое детей, он с удовлетворением замечает: "Ну что, мать? Пришпилили тебе хвост?" [с. 120] (обращает на себя внимание тот факт, что Чехов обращался к Авиловой "матушка", а в новелле обращение Дымова к жене "мама"). Не "Дымов", а "Ольга Ивановна" отправляется с поручениями ("Я должна была идти за покупками и брать припасы именно там, где назначал Миша" [с. 120]), муж очень ревниво следил за тем, с кем она встречается; не жена, а муж с презрением относится к ее работе ("- Мне хочется писать." - "Тебе только хочется, а мне надо. И я тут запутался в предложении. Помоги-ка мне выбраться, беллетристка[7]" [с. 121].

Парадокс другой чеховской новеллы ("Вот тебе и дама с собачкой..."), имеющий место и в "романе" Авиловой, приводит к такому же, как у Чехова, двоению сюжета (жизнь внешняя и внутренняя). Вспоминая Чехова, мемуаристка размышляет о собственной "двойной жизни: явной и тайной" [с. 314]. Ситуация аналогична той, в которой оказались чеховские герои, с теми же тайными поездками в Москву, как у Анны Сергеевны, и встречами, не изменявшими "явной" жизни героев. Осознание

Авиловой, что она любит Чехова, приходит так же внезапно, как к Гурову, а в роли "осетрины с душком" (в подтексте) выступает накрытый, как в "Скучной истории", стол.

Эпизод с гостями Л.А. Авиловой, разрушившими ее план встречи с Чеховым, выдержан в духе "идеологических" споров "Дома с мезонином". Преподавательница математики, требующая от Чехова "решения задач", "идеала", своими нападками на него, стремлением объяснить его "долг писателя" напоминает Лидию в ее спорах с художником.

Скрытая цитата содержится в упоминании о том, что Чехов не приехал на Пасху в Петербург (после встречи с Авиловой в московской клинике). А. П. Чехов, разрушивший жанр рождественского, пасхального рассказа с его непременным чудом, и в мемуары Л.А. Авиловой входит с теми реалиями, которые не вписываются в этот жанр: кровь, болезнь, несостоявшееся счастье".

Л.Н. Толстой присутствует в мемуарах Л.А. Авиловой как личность, как толстовская тема и как толстовский код. Авилова познакомилась с Толстым, когда после окончания гимназии пришла к нему в поисках литературного заработка. В дальнейшем, когда ее старший брат Ф.А. Страхов увлекся толстовством и решил не сдавать экзамены в университете, к Толстому за помощью обратилась его мать, и он стал бывать в доме Страховых. Этому посвящена глава в мемуарах "Почему Лев Николаевич стал бывать в нашем доме". Встречалась с ним Лидия Алексеевна и позже, но, по ее словам, между ними "отношений не было. Было то, что он узнавал меня при встрече, справлялся о моих занятиях, считал мои рассказы "хорошими" и даже как-то прочел вслух один мой рассказ" [с. 252]. Вспоминая о Толстом, Авилова упоминает только о нескольких фактах, т.к. ей вообще "неприятны воспоминания маленьких людей о больших", а "Л[ев] Николаевич] слишком определенная величина, и мне ли искать в нем чего-либо нового, незамеченного раньше?" [с. 252]. Л.А. Авилова не разделяла философского учения Толстого, и хотя после слов "великий [8]

мыслитель " в ее мемуарах поставлен вопросительный знак [с.253], Л.Н. Толстой оставался для нее действительно "великим писателем" и "великим человеком".

"Толстовское" в мемуарах Л.А. Авиловой ассоциативно связано в первую очередь с "Анной Карениной" и "Крейцеровой сонатой", которые вводят в мемуары идеологический спор о семье и браке.

Любовь к Чехову, осмысленная как приносящая страдание, - "...такая подавленная, такая загнанная! Одна боль..." - приводит к появлению в мемуарах мотивов из "Анны Карениной": сон о ребенке, которого увидели Чехов и Авилова, когда шли по берегу моря; не раз упоминаемые болезни детей Авиловой [с. 129-130,173], воспринимаемые ею как наказание; мотивы раздвоения и мотив бального вихря, путаницы (во время маскарада). Железная дорога - символ будущей трагедии Анны Карениной; у Чехова и Авиловой здесь происходит расставание, последствия которого трагичны для нее - "душу свою я разорвала пополам" [с. 182].

Мысль Авиловой о том, что Толстой "беспощадно осудил бы меня, если бы знал, что во мне происходит" [с. 165]шо, обусловлена толстовскими взглядами на любовь и брак, отразившимися в его произведениях, главным образом в "Анне Карениной" и "Крейцеровой сонате". Будучи "примерной супругой" и "страстной матерью", она втайне любила другого мужчину и, безусловно, с точки зрения Толстого, заслуживала "беспощадного осуждения", хотя не совершила ничего предосудительного по отношению к семье. Лев Толстой, по свидетельству современников, ценил в творчестве Авиловой именно нравственную тематику ее рассказов ("Она выбирает старые нравственные темы и пишет на них" [с. 7]). Создавая произведения на "старые нравственные темы", Л.А. Авилова, пережившая глубокое, скрываемое ото всех чувство, не могла не попытаться в своем творчестве высказать волновавшие ее мысли о любви, о супружеской верности. Это, на наш взгляд, она и сделала в рассказах "Забытые письма" и "Последнее свидание". [9]

Рассказы Л.А. Авиловой не были предметом специального исследования. Один из наиболее сильных - "Последнее свидание" - чеховеды, хотя и оценивают неоднозначно, единодушны при этом в непосредственной связи авиловского и чеховских рассказов. Так, по мнению Л.М. Садыги, "Последнее свидание" "представляет собой

пасквильную пародию на рассказ Чехова "О любви", так как в нем звучит "мотив глумления, насмешки над чувствами героини" (зашифрованная психология) [Садыги 1998, с. 224]. Этот исследователь считает, что "таким образом Авилова выплескивала собственные обиды и претензии к Чехову" [Садыги 1998, с. 225].

По мнению Инны Гофф, обнаружившей газетный номер с рассказом Авиловой, "Последним свиданием" Лидия Алексеевна вступила с Чеховым в эпистолярно-художественный диалог. С ее точки зрения, "Последнее свидание" - продолжение рассказа Чехова "О любви", а ответ на него - "Дама с собачкой" - является отражением "романа с продолжением".

В "Последнем свидании" и мемуарах Л.А. Авиловой обнаруживаются текстуальные совпадения с чеховскими рассказами. Так, имя героини рассказа - Анна Алексеевна, как и в чеховском "О любви" (инициалы Л.А. Авиловой); в

"Даме с собачкой" - Анна Сергеевна. Совпадение мужских имен дает повод И. Гофф сделать вывод о том, что Павел Аркадьевич в "Последнем свидании" - это Алехин (Павел Константинович) из рассказа "О любви", а значит - Чехов. В подтексте прочитывается представление Авиловой о мужчине, достойном любви, передоверенное ею героине своего рассказа.

Совпадает описание переживаний мемуаристки и чувств близкой ей по эмоциональному строю героини. Авилова: "...ничего не могло быть понятнее, естественнее и даже неизбежнее, чем то, что я полюбила Чехова. Я не могла не восхищаться не только его талантом, но и им самим, всем, что он говорил, его мыслями, взглядами <...> Когда говорил Антон Павлович, хотелось смеяться от счастья. Он как-то открывал в душе человека лучшее" [с. 142]. Анна Алексеевна из

"Последнего свидания" так объясняет свое увлечение: "...мне хотелось смеяться от счастья, что такие люди живут на свете. В каждом вашем слове было столько ума, столько сердечности, отзывчивости и понимания людей. Я знала и слышала от других, что вы талантливы, благородны..." [с. 98].

В рассказе о любви замужней женщины неизбежно встает проблема долга и страсти. В мемуарах вслед за объяснением (мотивировкой) естественности и неизбежности возникновения чувства к Чехову реконструируется разговор о жертвах, неизбежных в таких ситуациях. И рассказ "Последнее свидание" - продолжение развития мысли Авиловой о том, что Чехов не мог бы принять от нее таких жертв[10], на это мог пойти только человек, подобный герою ее рассказа. В данном вопросе Л.А. Авилова безоговорочно придерживается толстовской концепции. Дважды упоминаемая в "Последнем свидании" шинель героя рождает ассоциативный ряд: Анна - шинель - Вронский (параллель с романом "Анна Каренина"). В отличие от Анны Карениной, Анна Алексеевна в "Последнем свидании" нашла в себе силы порвать со своим любовником, но, несмотря на это, любовь-страсть, концепция которой заключена в романе "Анна Каренина", приводит ее к гибели. Пластическое изображение персонажей с использованием речевой характеристики выдержано в традиции, идущей от Пушкина к Чехову: Павел Аркадьевич "приказал", "перебил", "сердито крикнул", "резко захохотал", "с досадой прервал", "язвительно заметил", "свирепо крикнул"; Анна Алексеевна (о которой сказано, что она очень похудела) "убежденно сказала", "возбужденно подхватила", "тихо заметила", "горячо ответила", "тихо заговорила", "чуть слышно переспросила", "тихо и грустно повторила". Лексическая семантика ("тихо", "чуть слышно", "тихо и грустно") в передаче диалога с Павлом Аркадьевичем предсказывает грядущее угасание Анны Алексеевны и указывает на его причину. Наступившее прозрение имеет для героини трагические последствия, тогда как для Анны Сергеевны ("дамы с собачкой") ничего не меняет в ее отношениях с Гуровым. Чеховым изображен иной женский тип, а любви-страсти противопоставлен иной тип любви [Долженков, 1996, с. 14].

В художественном творчестве Л.А. Авиловой развивается мемуарная ситуация, возникшая на маскараде. На поведенческом уровне маска здесь необходимый атрибут, но одновременно она дает шанс реализовать свою "тайную" жизнь как явную, а явная становится тайной ("Я тебя не знаю, маска"). Сделанная во время работы над мемуарами в 1937 году запись в дневнике "И вот опять двойная жизнь: явная и тайная" - возвращение к метафоре маскарада, развернутой в ее рассказах "Забытые письма" и "Последнее свидание", где она словно надевает маску и разыгрывает возможные варианты развития отношений (в обоих случаях конец одинаков - он катастрофический). Степень автобиографичности в этих рассказах минимальна (любовь замужней женщины), но ощущение автобиографического подтекста возникает при соотнесении их с мемуарами. В "Воспоминаниях" Авилова приводит текст того письма, в котором Чехов отзывается о "Забытых письмах"[11]. Сообщив, что обычно посылала Чехову на отзыв свои напечатанные рассказы, Л.А. Авилова вновь возвращается к "Забытым письмам", не скрывая, что именно "к нему взывали все эти чувства" [с. 170].

"Литературное" восприятие собственной жизни ведет к тому, что литературу, в том числе и свои произведения, Авилова видит частью своей жизни, биографии. Возникает единый текст, где факты биографии существуют в зеркальной перспективе, отражаясь, варьируясь в ее рассказах. Увиденное, пережитое в минуты высочайшего душевного напряжения переживается в дальнейшем в художественном творчестве.

Один и тот же факт биографии - встреча с Чеховым в больничной палате - по-разному входит в мемуары и прозу. Так, в мемуарах - в эпизоде на мосту (место, символизирующее необходимость выбора) - появляется река, символика которой в разрушительности быстро текущего времени: "День был солнечный, какой-то особенно голубой и сияющий, но в нем мне чудилась угроза, как и в мчащейся из-под моста буйной, нетерпеливой реке. Набегали льдины, кружились и уносились вдаль. Мне казалось, что река мчится все скорее и скорее, и от этого слегка кружилась голова.

Вот... Подточило, изломало, осилило и уносит. И жизнь мчится, как река, и тоже подтачивает, ломает, осиливает и уносит" [с. 161].

В творчестве Л.А. Авиловой мы наблюдаем

устойчивость символов. Возникший в приведенном выше эпизоде символ реки, воды - один из важнейших. В рассказе "Забытые письма", написанном после встречи с Чеховым в конце марта 1897 г. (рассказ был опубликован в "Петербургской газете" 9 июля того же года), река - жизнь, которая мчится все мимо и мимо, а героиня, живущая после смерти мужа совершенно одна в своем имении, проводит целые часы на берегу в ожидании возлюбленного, которого эта река должна принести. Но это ожидание обречено: "река - символ

необратимого потока времени и, как следствие этого, - потери и забвения" [Словарь символов, с. 412]. Как не войти дважды в одну и ту же реку, так не вернуть счастья, и река-жизнь превращается в реку забвения. Название - "Забытые письма" - прочитывается в контексте этой символики.

Мифологема сада также увязывает мемуары Л.А. Авиловой, чеховский текст и текст рассказа "Забытые письма" в единое целое. Прозвище Авиловой "девица Флора", намекающее на ее естественность, близость к природе, с одной стороны, и на ее "божественную" красоту, с другой, ведет к ситуации "дарения букета" и, соответственно, к саду. Букет пахучих цветов - роз и ландышей - дарит больному Чехову Авилова. Их запах дурманит и грозит гибелью страдающему "чахоткой" Чехову, но, согласно Авиловой, для него это символ счастья, и он прячет в подаренные цветы лицо.

Не поддавшись на уговоры больного Чехова остаться еще хоть на день, Л.А. Авилова уезжает в имение, в котором выросла, и идет в сад. Здесь сад играет роль не созерцаемого вида, а локуса, и его описание используется для передачи собственного душевного состояния. При этом Авилова старается быть по-чеховски сдержанной: "В эту холодную весеннюю лунную ночь в нашем саду непрерывно пели соловьи <...> Даже в теплом платке было очень холодно. Без малейшего ветра, воздух набегал волнами, и в нем, как хрустальные ледяные ключи, били соловьиные трели" [с. 180]. Зрительные, слуховые ощущения единообразны ("холод") и отражают состояние души. Сад - свидетель душевной драмы Авиловой в момент, когда она узнает от мужа о смерти Чехова. В описании этой ночи сад как потерянный рай - за окном, омертвевший, наполненный запахом погребения: "Я закрыла дверь, поспешно легла и стала смотреть в окно. Уже слегка рассвело. По бесцветному небу протянулись длинные темные облака, деревья в саду стояли неподвижно. Сильно пахло левкоями" [с. 188]. Сад воспринимается не только зрительно, но и через обоняние, и сильный запах (дурман) создает подтекст - двойное переживание: осознание невосполнимой утраты и связанное с ним бессознательное стремление к гибели.

Таким же садом-двойником является сад в "Забытых письмах". В весеннем расцветшем саду героиню ждет ее возлюбленный, и этот сад, конечно, представляется ей раем; но живущая в подсознании библейская история заставляет героиню всячески оттягивать миг свидания с искусителем. Цветы "с античных времен ассоциируются с райским состоянием жизни и с женской красотой, а также с идеей временности хрупкости" [Словарь символов, с. 515]. Неизбежное происходит, сирень отцветает, и героиня подолгу сидит в одиночестве на той самой скамье. В последнем письме - увядающий сад: "На клумбах хороши и свежи только астры. Я плету из них два венка ("связь двух миров"), тебе и ему, и несу их на могилу" [с.33]. Выстраивается тот же ассоциативный ряд, что и в мемуарах: сад с цветами - кладбище (могила).

"Забытые письма" и "Последнее свидание" - это своеобразный авиловский сюжетный эксперимент: два "возможных" варианта развития сюжета, выстроенных параллельно мемуарному (Авилова) и новеллистическому (Чехов "О любви"), художественная гипотеза того, что могло бы произойти в случае смерти мужа или самой героини. Прибегая в "Забытых письмах" к характерной для раннего Чехова эпистолярной форме[12] (общались Чехов и Авилова, в основном, именно посредством переписки), Л.А. Авилова по- чеховски лаконична; оставляя за текстом подробности, она максимально использует возможности избранной формы. Благодаря этой форме Авиловой удается обойтись без рассказчика, и это избавляет от необходимости прямой авторской оценки действий героини.

В письме крайне важны обращение и подпись. Героиня "Забытых писем" не называет адресата по имени и в первом, спокойном и трогательном, письме обращается к нему на "Вы", сообщая о смерти своего мужа и вместе с тем выражая уверенность в их близком счастье, которому теперь ничто не мешает. И подписывается тоже очень трогательно и как-то беззащитно: "Ваша Люся". Во втором, нетерпеливом и страстном, письме она говорит ему "ты" и под письмом пишет просто "Люся"; в уверении "Ваша" нет необходимости, письмо слишком откровенно. Третье и последнее письмо, отчаянное, напоминающее бред больного, начинается словами: "Дорогой мой! берегись..." Но в постскриптуме, словно очнувшись, она вновь переходит на "Вы" и оставляет письмо без подписи, то ли от уверенности, что адресат и так поймет, от кого оно, то ли поняв, что никогда не пошлет такого письма. Переход от обращения на "Вы" к "ты" и вновь к "Вы", безусловно, напоминает пушкинское. И так же, как и в письме Татьяны, форма "ты" переводит адресата в ранг литературного героя, воссоздавая архетипическую ситуацию, а восстановленное "Вы" является знаком того, что героиня возвращается из мира поэзии и мечты в реальность.

Эпистолярная форма не дает возможности рассказать о дальнейшей жизни героини, но название "Забытые письма" намекает на ее судьбу, оставляя финал по-чеховски открытым: забыты ли они где-либо адресатом, для которого не имеют никакой цены, или самой обезумевшей от отчаяния героиней, не решившейся их отправить.

Время природное - от весны к осени - смыкается в рассказе с психологическим, происходит то "растяжение" его, то "сжатие" (в зависимости от душевного состояния героини), в результате вообще утрачивается ощущение времени - так передается состояние безумия и готовится смерть героини, совпавшая с воскресением. Прием датировки здесь тот же, что и в мемуарах ("опять была масленица"): кульминация ожидания приходится на Троицын день, когда девушки надевают нарядные платья, плетут венки из березовых веток и, гадая, бросают их в реку. В этот же праздник принято поминать умерших. Героиня заменяет траурное (вдовье) платье белым (девичьим), идет к реке, предсказывающей в этот день судьбу (прибьет ли она девичий венок к берегу или увлечет его в стремнину), и, поверив, что пароход с ее любимым, украшенный "молодыми зелеными березками", сейчас повернет к ней, падает в обморок.

  • [1] Обэ1Ш1по1|ю&^см.:Бфащ<тГ.АПЧЬажИг1ЕЙньЕитвфЧ0скиешсания.М,1984.С 13-14.
  • [2] ЛМ Сздыги ставит ЛА Авиловой в вину то, что в ос рассказе "Последах; свинине" "мсливы рассказа "О лобви"переплетены" с мотивами других чеховских гртгаедз ий. Многие фразы "Последнего сии ноя" звучат как шпалы го"Иваною"и'ТЩканнсишлного|1словска"[Сда.1ги 1993, с224].
  • [3] СослсвЛА Авиловой мы а нем,'что ее сес1ра"ссак«иза1ужесгеасгагоработап,вгазеге гак переводи в роки га,поливаемых сждадаШажеош сила шлсашразсндаголсатреиизрсдаапсмагагасобсшснныемалсшсисраоскэшГ[с232].
  • [4] Ср.:Тригсрин не 1ства1»я1И1ь,чго1росшзажшьчу^гюш}бшш11айки;даянего-ж)Л1шь''асист дгмнебольшого рахгсга".
  • [5] В марте 1899 г. ТЛ Толстая писала Чехову о своем восприятии "Ддиечки": "Мети всегда удивляет, что писатели-мужчины так хорош ^ог>кшскую/аушу<.>Ав"Душечке''ятаку1таю себя, что дайте стцш как было стадюунальсейяв"Ариаан^'/Цишр5е1Сяпо: Золсяухкий И На пфоч»сп®зпскТ(мскйиЧа«св//0«на.-1999.-№1.-С87.
  • [6] Извалщ гак нравшась тга новелла JLH Толстому. О неадтокртном чтении ее вспух своим доштним и гостямсвидетельствует какТЛ Толстая,так и азфегарь писателя НН Гузв (Укда ссн. С 89-901,366); см. также: А Туркев АП.Чехов и его время. М, 1980. С 305-309. Имплицитно гдеисугств^ошие в рассказе утазания га ю^пжшль появленияидеиневелпь1юр0вговорасЛААвидевсйнавоаягнамьоьо-п»1,чгоне'галько<^5сгповвиизапре1илЧЬ<шуг|Х1С1ясп>свою героиню».
  • [7] Муж Авиловой упсяребляег это слово с тем пра юбрежигелы ым ап о на нем к i кму, которое есть, по мна ио ДБорового, в словаре ВИ Даля: "йстстристика” (через сдю "л") - "изящная словесность, изяшдая письменность, а''беетрист’' - "писатель по сей части". Об ап юн и изи к атому па впиюЧехова, Толстого и,лругих см: Беровой Д Пуп,словам, 1974.С291-296
  • [8] См подробное о траноферлвди гвехалного раосказа у Чехова Кузаоов АВ. Проза All Чехова ИскусствоспгипизаидаЕкатердабург, 1998.
  • [9] Авипсшп^^нгаобэт^олрешвши^сЛНТсшшмшг^гак^нищюдасшгрихопипакЧексву^ 165].
  • [10] 'Н^твясяац№ ему свою жии>! Раж чго сразу чстьрс жиме моюи дасй. Но раж Миша отдал бы их мне?И разве Антон Павпсшч мог их взять?' [с 141].
  • [11] |02,'Ах,ЛвдияАта!сеевщска<ш>дааольс1виемяпрснеяВаш'Забьпь1епис1ли''.Эгохороиия(>мтя>изяшдавешьЭгошгнькая,101щвешь>новнЕЙГ1р(тльшоалюиташн1а. ."[с 168].
  • [12] См. об этом потреб ш Котубовская Г.П, Прилипко О.В. Эписгаляр! ия форма у Чехова; повою мескии алеет //Длалог1^,т>р.Об.темхжЮ1<Еуаш®гооаи^К1ЩТЬкучаш1Х. Баргауп 1998. С. 3641. См также иена rasa иг•лей фермы ИА Бу№»ттьювете',Не№валньйдруг’'.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>