Полная версия

Главная arrow Литература arrow Мемуары как текст культуры. Женская линия в мемуаристике XIX- XX вв.: А.П. Керн, Т.А. Кузминская, Л.А. Авилова

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

"Романное" время в воспоминаниях Л.А. Авиловой "А.П. Чехов в моей жизни"

Под термином "романное время" мы понимаем биографическое время "романа" Чехова и Авиловой, которое, будучи реконструированным в ее мемуарах, обретает статус художественного времени, характерного для психологического романа.

В русском литературоведении до сих пор не существует жанровой типологии мемуаров, а между тем, находясь на стыке документальной и художественной литературы, мемуары близки к традиционно выделяемым нарративным жанрам. Среди них есть очерки, литературные портреты, новеллы, лирические зарисовки и т.п., в том числе и психологические романы. Как писательница Л.А. Авилова тяготеет к психологической прозе, и эта тенденция прослеживается в ее мемуарах. Понятие "роман" у Авиловой многозначно. В неопубликованном предисловии к своим воспоминаниям она писала: "Ни одного слова выдумки в моем романе нет" [ЧвВС 1986, с. 648]. Здесь роман как жанр, а в своей повести "О любви"74 Авилова вкладывает в слово "роман" иной смысл: "Я не пишу романа, мне нечего бояться, что я погрешу против психологии, против логики, даже против вероятности. Я пишу то, что было. Значит, то, что я пишу, - правда. Если она мне самой кажется невероятной, это уже не моя вина" [с. 322]. Таким образом, называя "романом" свое повествование об отношениях с Чеховым, Авилова вместе с тем считает неприложимыми к нему никакие требования жанра.

"Роман" - неоднозначное понятие и в чеховском лексиконе. Характерно это, в частности, для его писем: "Ах, если бы Вы знали, какой сюжет для романа сидит в моей башке! Какие чудные женщины! Какие похороны, какие свадьбы!" [Письма II, с. 195]; "Про какой роман Вы спрашиваете? Про тот, который еще не написан, или про роман вообще с женщиной?" [Письма V, с. 223]; "Сестра замуж не вышла, но роман, кажется, продолжается в письмах" [Письма V, с. 117]. Чехов также называет романом и определенный тип отношений между мужчиной и женщиной, и литературный жанр. Очевидно, что это не простая игра слов, а сходство мироощущений Чехова и Авиловой: между жизнью реальной и вымышленной нет четкой

  • 74 Шк1н™окшлепш^хв,?топ^>йвар1тгп(»асгш''АЛ 4e«BBNioeii>KH3HH''.Ovi: АвилсваЛАУкаасхкС
  • 333.

по

грани, таков принцип бытия человека-артиста. Именно в этом ключе Л.А. Авилова восстанавливает диалог на маскараде:

" - Расскажи про себя. Расскажи свой роман.

  • - Какой роман? Это ты пишешь романы, а не я.
  • - Не написанный, а пережитый. Ведь любила ты кого- нибудь?
  • - Не знаю.

Двигалась мимо нас, шуршала и шумела толпа <.. .>

  • - Но ты не кончила рассказывать свой роман. Я слушаю.
  • - Роман скучный, а конец печальный" [с. 146-147].

Л.А. Авилова не откликнулась на обращенный к ней призыв Чехова писать роман[1] и не написала его, но ее мемуары близки к нему.

Современное литературоведение рассматривает время как один из важнейших компонентов романной структуры. В мемуарах Авиловой имеет место "романное" "изображение" времени, т.е. игра со временем, полное подчинение его воле автора, обусловленное ее убеждением в том, что "время важно только в будущем, в прошлом оно значения не имеет" [с. 309].

Это прослеживается в отношении к датам - очень важному для документального произведения моменту. За десять лет знакомства А.П. Чехов и Л.А. Авилова встречались десять раз, а датированы в мемуарах только четыре встречи: первая ("24 января 1889 года я получила записочку от сестры" [с. 116]), имевшая решающее значение в жизни автора; вторая, совпавшая с 25-летним юбилеем "Петербургской газеты", в которой печатался Чехов; предпоследняя (25 марта 1897 года в больнице) и последняя (1 мая 1899 года на вокзале). Обо всех встречах предварительно договаривались записками. Пренебрежение к точным датам, на наш взгляд, вообще свойство женских мемуаров; с другой стороны, - это чеховский принцип. По справедливым наблюдениям С. Сендеровича, "у чеховских героев события приходятся не на 3 января, а на пророка Малахию, не на 5 февраля, а на мученицу Агафью <...> Жизнь здесь проходит не во времени, размеченном абстрактными вехами, а во времени, наполненном конкретным значением, различными символами, несущими смысл,

содержащими отсылки к историческим событиям и народным обычаям. Такое время для художника уже само по себе - цепь рекуррентных мотивов, а у Чехова еще превращается своеобразную сюжетную канву, циклически замыкающую множества его "пестрых рассказов" [Сендерович 1994, с. 18].

К этому следует добавить, что и в своей переписке Чехов очень часто прибегал к такому обозначению времени[2]. Именно так датируются Авиловой две встречи, не имевшие свидетелей, сохранившиеся лишь в памяти мемуаристки и потому вызывающие наибольшее недоверие у исследователей,

биографов и т.д. Они произошли на масленицу, время здесь отчасти мотивирует поступки ("Была масленица. Одна из тех петербургских маслениц - без оттепели, без дождя и тумана, а мягкая, белая, ласковая" [с. 130]). На масленицу, заполненную самыми разнообразными увеселениями, шумную и немного "грешную", предшествующую великому посту, а потому являющуюся символом веселой, привольной жизни (не жизнь, а масленица[3] [4]), происходит решающее объяснение, точнее, признание Чехова в любви к Лидии Алексеевне. На следующий день Чехов прислал Авиловой только что вышедший сборник своих рассказов "с сухой надписью" и письмо, на котором стояло: "15 февраля 1895 года СПБ", - и ей не составило бы труда назвать точную дату встречи, но только масленица, а не сухая цифра может хоть как-то оправдать ее: "Из-за этого чувства сколько уж я наделала глупостей! Пригласила Антона Павловича, когда Миши не было дома. Что он мог подумать? Соблазняла его тем, что мы будем одни. Что он мог заключить?" [с. 141]. Организация времени подчинена законам романной формы, и продолжение мемуаров фразой "Опять была масленица" готовит к рассказу о новой встрече с Чеховым, которая вновь должна быть необычной, "масленичной". Встреча происходит на маскараде - своеобразном апогее масленичных развлечений, где костюмы и маски предоставляют большую свободу действий и становится возможным то, что недопустимо в других ситуациях. Именно здесь, среди толпы, "не обычной, нарядной", а "какой-то сказочной или кошмарной", Лидия Алексеевна пытается объясниться с Чеховым. Но на маскараде возможны только интриги.

Таким образом, в мемуарах Авиловой время между встречами с Чеховым абстрактно, его как бы не существует, "реально" только время, проведенное с ним, а наиболее важные встречи не просто датированы, они обозначены символами, имеющими для автора особый смысл. С этой особенностью мемуаров Авиловой связана другая. "Романное" время может сжиматься[5] или растягиваться. Поскольку встречи с Чеховым никакими событиями не сопровождались и были заполнены только общением, то единственным способом "удлинения" времени встречи в воспоминаниях может быть удлинение диалога. Включение реплик-рассуждений Чехова о мастерстве писателя во время их знакомства мотивировано не столько чеховским характером, сколько авиловской манерой обращения со временем: "Чехов повернулся ко мне и улыбнулся.

- Надо писать то, что видишь, то, что чувствуешь, правдиво, искренно. Меня часто спрашивают, что я хотел сказать тем или другим рассказом. На эти вопросы я не отвечаю. Мое дело писать. И я могу писать про все, что вам угодно,- прибавил он с улыбкой. - Скажите мне написать про эту бутылку, и будет рассказ под таким заглавием: "Бутылка"[6]}. Живые, правдивые образы создают мысль, а мысль не создает образа" [с. 118].

Время между первой и второй встречей сжато мемуаристкой в коротенькую главу, начинающуюся словами

"прошло три года с моего первого свидания с Чеховым" и заканчивающуюся "чеховской" фразой: "Было только скучно" [с. 120-121]. Здесь Авилова не просто вновь подпадает под влияние Чехова-писателя. Чеховские реминисценции, с одной стороны, свидетельствуют о близости их мироощущений, с другой - демонстрируют, как Авилова-писательница старается отстоять свои собственные, отличные от чеховских, творческие принципы. Она подробно восстанавливает диалог с Чеховым в эпизоде праздничного обеда, и без того продолжительный, но словно "удлиняющийся" своим содержанием:

" - А не кажется вам...не кажется вам, что когда мы встретились с вами три года назад, мы не познакомились, а нашли друг друга после долгой разлуки?

  • - Да... - нерешительно ответила я.
  • - Конечно, да. Я знаю. Такое чувство может быть только взаимное. Но я испытал его в первый раз и не мог забыть. Чувство давней близости" [с. 123]. В смоделированном диалоге эта короткая встреча - одна из многих предыдущих, бывших до "разлуки" и создавших "чувство давней близости".

В другом случае, так же подробно описывая встречу, Авилова "растягивает" время не самого эпизода, а его "обрамления", то есть за счет своеобразного "пролога" и "эпилога":

"И вот настал этот вечер. С девяти часов я начала

ждать.

У меня был приготовлен маленький холодный ужин, вино..." [с. 135]. Своеобразный синтаксис этого фрагмента (короткие фразы, составляющие целый абзац) замедляет ритм повествования и передает (в подтексте) состояние предельного напряжения в ожидании встречи, когда время, кажется, останавливается. Это напряжение, усиленное неожиданным визитом гостей (как нельзя более некстати), разрешается смертельной усталостью ("Вам надо лечь спать, - сказал Чехов, - вас утомили гости. Вы сегодня не такая, как раньше" [с. 139J), и после встречи у героини хватает сил только на то, чтобы лаконично, почти механически констатировать происходящее (в подтексте этой усталости, безразличия - обманутые ожидания):

"Вся лестница была ярко освещена.

Я стояла на площадке и смотрела, как он бежит вниз. На первом повороте я его окликнула:

- Антон Павлович!

Он остановился и поднял голову. Подождал и опять побежал.

Я ничего не сказала" [с. 140].

И в том и в другом случае мы знаем, сколько длилась встреча и как это время ощущалось самой Авиловой: "Обед тянулся часа три, а для меня прошел быстро" [с. 124]. Перед нами как бы тройное измерение времени: в реальной действительности - оно ограничено несколькими часами; в восприятии автора - психологически ускорено; будучи зафиксированным в мемуарах - предельно растянуто, психологизировано в силу насыщенности переживаниями.

"Чеховские" детали присутствуют и в описании встречи 1 мая 1899 года на вокзале, оказавшейся последней, - это карамельки с портретами писателей, расстегнутое пальто на Чехове, что дает Авиловой возможность проявить заботу о нем, застегнув пальто (ср. с ружьем, которое должно выстрелить). И хотя автор говорит, что "не знала, не могла предполагать ", что видит его в последний раз, когда послышался звонок, ей "вдруг вспомнилось прощание Алехина с Луганович в вагоне перед самым отходом поезда: "Я обнял ее, она прижалась к моей груди..." Я почувствовала, как вдруг заколотилось сердце и будто что-то ударило в голову" [с. 180]. На самом деле прощание Чехова и Авиловой происходит иначе, чем прощание Алехина и Луганович, но здесь мемуаристка, воспринимающая Чехова неотрывно от его творчества, замещает свой собственный текст текстом чеховской повести[7]. Возникает параллелизм

случившегося в реальности и осмысленного в ретроспективе автором мемуаров. Фиксируется момент незнания и

бессознательного предчувствия, импульсом к чему служит эпизод из чеховской повести. И последняя встреча Чехова- Алехина и Авиловой-Луганович вообще утрачивает временную соотнесенность, так как переносится из реальной действительности в действительность художественную.

Отсутствие для Л.А. Авиловой четкой грани между двумя этими планами - реальным и художественным - обнаруживается при сопоставлении ее биографического, мемуарного и художественных текстов.

Рассказы Л.А. Авиловой не переиздавались (до 1984 г.), и современному читателю она известна лишь как автор воспоминаний "Чехов в моей жизни". Изданная в 1984 г. книга "Рассказы. Воспоминания" дает возможность вернуть Авилову из небытия. Составитель Н.С. Авилова включила в эту книгу 12 рассказов, воспоминания, а также дневниковые записи 1917 — 1922 г.г. и 1937 - 1947 г.г. Из всего перечисленного ранее издавались только рассказы (вторая половина 90-х г.г. XIX в. - 20-е г.г. XX в.) и воспоминания о Чехове, подготовленные автором к публикации в 1940 г., но увидевшие свет лишь в 1947г. (уже после смерти Л.А. Авиловой). Кроме того, в книге опубликован отрывок из повести "О любви" и еще 25 ранее не издававшихся фрагментов воспоминаний, охватывающих период с начала 70-х г.г. XIX в. (детство) до 1917 г.

При подготовке к печати издания 1947 года под редакцией А.К. Котова были произведены значительные сокращения, сняты предпосланные мемуарам эпиграфы, которые были восстановлены в издании 1960 г., но, к сожалению, только в примечаниях (См. "А. И. Чехов в воспоминаниях современников". М., 1960. с.724.). Небольшой фрагмент "Тысяча девятьсот четвёртый год", названный в издании 1960 г. незаконченным отрывком, составитель книги считает эпилогом, "композиционным и сюжетным завершением повести" [с. 323].Собранные в одной книге рассказы Л.А. Авиловой и ее воспоминания, как литературные, так и семейные, на наш взгляд, представляют единый авторский текст.

Среди тех, кто обращался к мемуарам Авиловой, нет единодушия в жанровом определении ее воспоминаний. В издании 1984 г. воспоминания о Чехове называются мемуарной повестью[8]. Не указано, кому принадлежит это определение жанровой формы, но обозначен ее генезис: отмечается, что это переработанный вариант повести "О любви", первоначально озаглавленный "А.П. Чехов в моей жизни. (Наш роман.)" Сохранившаяся в рукописи повесть "О любви", по словам комментатора, "содержит описание юных лет Лидии Алексеевны, ее первую несостоявшуюся помолвку, ее замужество и знакомство с Чеховым" [с. 323]. В редакционном предисловии к сборнику "А.П. Чехов в воспоминаниях современников" 1947 г., где воспоминания были напечатаны впервые, они названы автобиографической повестью, в "которой преобладающим элементом являются личные переживания автора" [ЧвВС 1947, с. 5]. Принципиальная разница между автобиографической и мемуарной повестью в том, что в первом случае доминирует биографическое начало, а во втором - (воспоминание) - мемуарное. Традиционная форма мемуаров не органична для Л.А. Авиловой, ей, по собственным словам, "всегда были неприятны воспоминания маленьких людей о больших". И сама же объясняет "технологию" подобной мемуаристики": "Притягивают к себе они эту величину, приравнивают, примеряют" [с. 252]. Поэтому Воспоминания Авиловой как бы располагаются между сюжетом для небольшого рассказа[9]" и "документом маленькой человеческой души" [с. 14].

"Задают настроение" [с. 323] мемуарам эпиграфы из И.С. Тургенева ("Старик", 1878) и А. Блока ("Осенняя любовь", 1907). Комментаторы также приводят и третий эпиграф из Ф.М. Достоевского, не помещенный автором в окончательном варианте: " Об женщине нельзя сообщать третьему лицу. Конфидент не поймет. Ангел и тот не поймет. Если женщину уважаешь, не бери конфидента. Если себя уважаешь, не бери конфидента" [с. 323].

Согласно принятому в литературоведении определению, эпиграф не только выражает основную коллизию, тему, идею или настроение предваряемого произведения, но и обладает всеми свойствами литературной цитаты, создает сложный образ, рассчитанный на восприятие также и того контекста, из которого эпиграф извлечен[10].

На наш взгляд, Л.А. Авиловой не случайно оставлены эпиграфы из А. Блока и И. Тургенева. Помимо общей с воспоминаниями "тональности"[11] два эти имени ("чужой текст", "чужое слово") словно обозначают границы того периода, о котором рассказывает мемуаристка. При этом она сталкивает невозможное" (Блок) / "возможное": прошлое необратимо, но в памяти можно оживить то, что осталось "на самом дне сосредоточенной души" (Тургенев)[12].

Эпиграф из Достоевского, сначала предпосланный мемуарам, позже снят, на наш взгляд, по ряду причин: он создавал нежелательный подтекст; в нем намек на сокровенность и словно ответ посетившему ее в конце 30-х годов литературоведу А.Р. Эйгесу, слова которого она записала на полях своей повести "О любви": "Вообразите, сколько мы ни роемся, но не находим женщины в жизни Антона Павловича. Нет любви. Серьезной любви нет" [с. 316]. Приписав Чехову принцип Ф.М. Достоевского в отношении конфидента, Л.А. Авилова тем самым очень недвусмысленно заявила бы свои претензии на "серьезную любовь" в жизни Чехова. Но такой цели мемуаристка не ставила.

Обращение к мемуарам продиктовано тем, что она очень остро ощущала уход из жизни окружавших ее когда-то людей, и в ее дневниковых записях последних лет жизни звучит пессимистический мотив бессмысленности бытия: "Дом, где мы жили, стоит еще и теперь < ...> Но из всех, кто жил там в то время, осталась я одна" [с. 198]; "Скольких я пережила! Совсем некому будет вспоминать обо мне, когда я умру"[13] [с. 246]; "Будто и не жила. И следа от меня не останется" [14][с. 319].

В то же время в Авиловой живо стремление ощутить полноту бытия, его реальность и органику и таким образом ощутить собственную реальность: "И я чувствую, что чем я старше, тем больше я люблю жизнь" [с. 283]; "...жаждет душа моя радости!" [с. 303]; "...я не умею догорать. Я не состарилась. Я ужасно хочу жизни и рвусь к жизни" [с.305]. Мемуары "отражают" переживаемое стареющей женщиной противоречие: горечь от собственной ненужности и жажду бытия, жизни.

Синоним жизни для нее (на склоне лет) - "нить моего воображения" [с.283]. В этом смысл одного ее "странного" поступка: после смерти мужа и событий 1917 года Л.А. Авилова ходила к дому, где жила со своей семьей, "за обманом, за мечтой. Так легко было воображать, что ничего, ровно ничего не случилось, что все по-старому..." [с. 274]. В этом смысле воспоминания - своеобразное спасение и от настоящего, и от неизбывных мук памяти, и от сознания необратимости законов времени: "Как хорошо, что я стала писать свои воспоминания!.. Я не бережу свои раны, отвлекаясь. Я и не подозревала, какое у меня было удивительно праздничное, даже блестящее прошлое..."[15] [с. 293].

Стремление вызвать из небытия это прошлое приводит к состоянию, которое "утомляет душу, и тогда я почти всегда думаю о смерти и чувствую себя как-то между двумя мирами" [с. 290]. Отсюда мотив "жизни-сна". Называя свои мемуары "снами моей жизни" [с. 15], Л.А. Авилова пытается объяснить, каким образом она ощущает присутствие умершего мужа с такой отчетливостью, что даже отодвигает ноги, чтобы он мог присесть к ней на кровать; она слышит в пустом доме пение дочери; перед ней мелькает Л.Н. Толстой в минуту, когда он умирает, а позднее брат Ф.А. Страхов. Как отмечает сама Авилова, мистические моменты сопровождают ее с самого детства. Преодоление "маргинальности" своего положения, "снятие "мистики в переживании бытия (см. эпизод о бабушке, которая по вечерам звала к себе умершего мужа), осуществляется в написании мемуаров (своеобразном освобождении души), именно этот акт помогал избавиться от призраков, сторожащих душу.

Акцентируя "сновидность" мышления, Авилова тем самым обозначает принципы своей мемуарной поэтики:

1. Фрагментарность. "Пусть выплывают клочками, отрывками, непоследовательно и беспорядочно" [с. 245]. В большей степени реализуется этот принцип в семейных воспоминаниях, которые наиболее непоследовательны, незавершенны, эпизодичны. Отдельные фрагменты, по сути, являются законченными новеллами (как, например, новеллы "Темные аллеи И.А. Бунина). Сама "фрагментарность" неоднозначна у Авиловой: с одной стороны, это чисто техническое качество (отобраны "куски"), с другой, - это содержательное свойство памяти, не препятствующее возникновению ощущения целого.

"Техническая фрагментарность" мемуаров Авиловой - дело рук составителя. Проблема "своего" и "чужого" в мемуарах Л.А. Авиловой не исчерпывается эпиграфами, аллюзиями и реминисценциями. В данном случае мы имеем дело с неким соавторством составителя - Н.С. Авиловой: во-первых, "отрывки воспоминаний и дневников составителю пришлось выбирать из сплошного текста записок, подбирать в хронологической последовательности и тематически, поясняя их в примечаниях и вставках, но не делая в тексте никаких изменений, кроме незначительных сокращений"; во-вторых, "воспоминания, не озаглавленные автором, снабжены заголовками" [с. 14].

Согласно существующему в текстологии правилу неоконченным фрагментам дается при публикации название по первой строке. (См., например, у А.С. Пушкина: "Гости съезжались на дачу", "Участь моя решена.") Подобным образом озаглавлен лишь один отрывок из воспоминаний Л.А. Авиловой: "В двадцать лет я стала невестой"; только 5 фрагментов озаглавлены самой мемуаристкой: "Почему Лев Николаевич стал бывать в нашем доме", "Звонок", "Скирды", "Крапива", "Горе" - и 18 названий даны составителем: [Дождливый день в Клекотках], [Поездка в Крым], [Последний день счастливой жизни], [Вечер в кругу семьи], [Тилька] и т.д. Составитель, очевидно, почувствовав новеллистичность этих фрагментов, дает им соответствующие поэтике данного жанра заглавия, называющие персонаж, вокруг которого завязывается сюжет ([Тилька] - о потерявшейся собаке, любимице семьи), бытовые эпизоды-фрагменты ([Дождливый день в Клекотках], [Осень в деревне]), пережитое состояние ([Последний день счастливой жизни], [Вечер в кругу семьи], [Страх]), оказавшееся предметом повествования.

2. Антилитературность. С точки зрения Авиловой, это воспоминания "для себя (и если дети прочтут после моей смерти)" [с. 244], без претензий на серьезность, т.е. на "воспоминания" как жанр: "Буду продолжать свои "литературные воспоминания". Они меня забавляют" [с. 245]. Заключив в кавычки определение, Авилова не просто не претендует, она отрицает литературность своих воспоминаний. Свое писательство она считает "маленьким недоразумением", и "в этих записках не ясно ли, что все разъяснилось?" [с. 284][16].

Именно "нелитературность", по мнению Авиловой, - главное достоинство такого рода произведений. Прочитав письма к сыну М.И. Римской-Корсаковой о постигших ее в 1812 г. бедах, Л.А. Авилова очень высоко оценила их именно за это качество: "Хорошо тем, что очень просто, очень нелитературно" [с. 299]. В то же время рукописи брата вызывают у нее возмущение: "У него все оторвано от жизни ради мысли, и нет ни одного слова сгоряча, "не по программе" [с. 293]. По Авиловой, писать нужно просто, как в жизни - т.е. как у Чехова.

Проблема "литература и жизнь" для нее не была однозначной, и для разных периодов решалась по-разному. В молодости то, что было в реальной жизни, не устраивало ее, казалось скучным; спасаясь от скуки она уходила в литературу. Как отмечает сама Авилова, она с детства жила двойной жизнью, с тех пор, когда ребенком ранним утром, втайне ото всех, выходила из дома с цветочными горшками и клетками с канарейками, "расставляла все на крыльце и воображала, что доставляю радость не одной себе" [с. 194]. В юности, слушая игру матери на рояле, "могла читать, могла писать стихи, могла писать рассказ. Наконец, просто могла лежать и мечтать, воображая себя героиней всех моих будущих романов!" [с. 205]. Удивляясь своим подругам, жившим обычной девичьей жизнью, Л. Авилова была убеждена, что "для счастья жизни надо писать, писать...Но моя скрытая жизнь была хорошо скрыта. Я создала себе непроницаемую оболочку, которую называли и гордостью, и холодностью, и самонадеянностью" [с. 219]. В зрелые годы ей необходимо было думать о "чужих и небывалых жизнях, потому что в своей было тихо, покойно..." [с. 230]. В подобном контексте мемуары Л.А. Авиловой получают значение продолжения двойной жизни. К моменту работы над ними изменилось соотношение "литература и жизнь": "...все больше и больше люблю одиночество, тишину, спокойствие. И мечту. А мечта - это Антон Павлович. И в ней мы оба молоды и мы вместе. И это чувство молодости во мне так сильно и ярко, что кажется действительностью. И вот опять двойная жизнь: явная и тайная" [с. 314].

В мемуарах, замещающих реальность, стираются границы между литературой и жизнью: в открытых финалах, "незакругленных" построениях, где сюжетом становится несбывшееся, только ожидавшееся, предчувствовавшееся, возникает ощущение живого: "В чем же главное воспоминание этого пребывания у Прасковьи Антоновны? А вот его и не расскажешь. Его можно только пережить в тишине, в темноте, с закрытыми глазами. И тогда опять кричат грачи, и ходит волнами весенний, деревенский, упоительный воздух, и пахнет молодой крапивой <...> Все только в начале, все только в обещаниях..." [с. 226].

Глубоко впитанное "чеховское" сочетается с собственными принципами Л.А. Авиловой (мемуарного

мышления).

  • 1. У Авиловой все подчинено законам памяти, поэтому много (на первый взгляд) случайного, незначительного. Например, рассказывая о пожаре ([Скирды]), она фиксирует только горящие скирды "и еще как староста повернул меня и толкнул...Я охотно забыла бы и его пинок, но он прицепился к скирдам и живет так долго за их счет. Лет семьдесят живет. А выкинуть из памяти ничего нельзя" [с. 224]. Торопясь перенести на бумагу все оставшееся в памяти, она пишет по принципу черновика, со смутной надеждой в будущем "превратить в связный рассказ" [с. 14], "составить книгу" из этого "сырого материала" [с. 306] (ассоциации с толстовской "мелочностью").
  • 2. Словно плывя "по волнам памяти", Л.А. Авилова полностью полагается на свою интуицию, доверяет себе, хотя не раз задается вопросом, почему это осталось в памяти, как тот паук, который появлялся на стене каждый раз, когда она с матерью играла на рояле [с. 228]. В ее мемуарах имеет право на существование все, что "всплывает " в памяти, при этом толчком к воспоминанию может быть самое незначительное в реальности, например, сильный звонок ("тот звонок, который я тогда слышала, и вслед за ним, уже безо всякого усилия памяти, воскресает чувство, связанное с ним: чувство радости без меры, счастья до глупого восторга, до забвения всего окружающего" [с. 222]), собачий лай ("это было давно и вдруг отчетливо вспомнилось сегодня ночью, когда мне не спалось и где-то отрывисто, знакомым, понятным голосом залаял фокс" [с. 264]) и т.д.
  • 3. В мемуарах Л.А. Авиловой "работает" принцип ассоциаций, в ней сильна "литературная" память. Живущие в ее подсознании литературные образы, сюжеты словно подкрепляют ее воспоминания о пережитом. Авилова не скрывает, а наоборот, настаивает на этой связи. Рассказывая о своем детстве, она "поражается" схожести бытовой ситуации с той, которая описана в "Детстве и отрочестве" Л.Н. Толстого, а чтение рассказа Мопассана "La peur" ("Страх") наводит на воспоминание о "совершенно аналогичном случае из своей жизни" [с. 206]. Неназванный пушкинский образ помогает описать чувство, испытанное ею при встрече (спустя тридцать лет) с первым женихом, похожее на "засушенный цветок в прочитанной книге" [с. 309][17]. В мемуарах упоминаются Ф.И. Тютчев, Р. Роллан, Н.В. Гоголь, М.П. Арцыбашев.

Этот принцип основан на убеждении Л.А. Авиловой в том, что "и жизнь и мысль это всегда продолжение жизни и мысли" и "чтобы иметь право доверять своей мысли, надо суметь провести ее через мысль уже выраженную раньше" [с.285].

  • [1] ПисьшАПЧегатПА Авютвсйог14и 15 февраля 1895г.
  • [2] Ск,нап|м^пи^юЛС]Уки«войот25|^®рш1892г.:'ТУЩигросетВаггркхшьтС1ра[лнсйигршезш^хса Ябыисамкугмвд/ад,ювМоа<всябу^нсрйньшсФсминсйнсдои''[ПиашУс35]и,ф.
  • [3] Екзврешбсшмгсалры АП. Чехов в пиеьеН. А Лейкину от 7 февраля 1893 г.такстрелшжгцфяшуювдлеапш}х^'Цаарс1ениевда1ешилн«но<;а;юар<лное'' [Писали V,с 166].
  • [4] ЛМ Сэдыщ опровергая достоверность мемуаров ДА Ашггвой, подтермдег "рслиннуо” природу их формы:"Авилсшюгш,ра^«хжа1,гхратугашдага1,гос1ра*т1оьносраж1игасообьг1ийвтшэте трех дай, сад^оших одинза .другим, - от встречиЧехова с Авиловой у Лежиных до его внезапного, похожего на бегство отъезда га Петербурга, -без^елвир является компонентом "романа", а не случайной путаницей в чюих". Садота ЛМ Чернильница в фермесерада(Лиаия АшлваиеемемуарьюЧеховеУ/ЧеховтинаЧежввт^атнтуреХХвекаМ, 1993.G 197-198.
  • [5] 74ПоопреаетениюВЭ. Eiairypo, "км>фысгроосск>ваюгвремя". ВацуроВЭ. С Д П Изюсриишгера1>рнсшбьпапушкинской поры. М, 1989.С273.
  • [6] Ср. с эпизодом, рассказа о ым ВГ. Ксролэзко: "Он [Чехов-?Ш] стянул стал, взял в руки первую попавшегося на1Жйвсщ^,-эгооказашсьгкпсшзи1Д-пссгаилсЕпфсгрзс*оискавал: -Ховпе-завграбуарграссказ... Затанзе1 ТТепельнищ'' [ЧвВС, с. 24
  • [7] Олшди1)ркл1дшстеЧешвасАнишаойс1У1:ГоффИД^1шооавпфек1ичка//Ькн,й®р1- 1981.-№12-С 166-ГО.
  • [8] См п|мЕчангауказанношщаания,атаокЕС1шью оостави1еляэтсйкнигаиав1^п|м&нний АвигквсйНС,це;в1всшосщ говорится: "В конце жили, в 1939 -1940 годах, Линия Алекоетга пишет свою мемуарную псвеаь" АЛЧетсввмхйжи^'/АвитааНС АдалогаиЧексвш(|х>с'Чайки7[Кбиофа|шАЛЧе>хш]//Руга<аяречь.-2001.-№1.-С27-33.
  • [9] В 1шзхр»иншся письмеЛА Авилова, грснигавразтав' О любви'бпалюэрипа Чехова' ‘за честь ^итерироватьгдхиетхшябь1ики1кньксшраосказап[с 173].
  • [10] Об,*ирафахгкщ)бтеа1:ЛамивАВ.Заотвисли1Ср0я>рюгогрои«гш«//1^хкаяакнзснос1ь-1997.-№3.
  • [11] Хараюд№1вэта101ношэ№шяашяг|Х)№веда1ий,юшкр>квзт1эпи1рафьЕ''Осенняялобон."(гаобоньбгзб^щ^)и'С1а^'(чег1СВ?кбез%^щещунтовсзеввоспс1минаниях)
  • [12] Срх({х^1упой,обсшг4ишкйнлущдоотКЩ[йпошкоштрЕ1Лици1о: Опамтсфпца!ТысильнейРассуди пам™ печальной...
  • [13] Срхахгушсвским: Нстюгребснньк вах-я хсронига их, Явсесоплакаш,акгомэишгнче1?
  • [14] Кжпишетювс1упшш^стшьеккнигеЛААви11всйИГофф^''еемаигиза1фягвсьшВаганьксвс1<смЮЕийищр"[с 13].
  • [15] ИЕн^иг^щаяогрузскойкгаасшитрадмтетспфьотВАЖуковсшо: ВОСПОМИНАНИЕ01И1Ь1хсгг/1никж,1<1жрьЕга11свегСвоим грисугсшием дги гес 'животворили, Негшористоасй.- икнет; Нос&вгещносшю:бьш
  • [16] 3^шсл1Ь1есЛААви11снзйписапюи(втаиАПЧехш)сти1адаведатиш1ксйС>1записьвдаЕникеНАЛейкиш7марш 1895 г.: Ъ1Укх^пиш1епьни1шдаЕгашгаЛдаияА1Е1<оеевнаАвитаа''[ЧвВС 1986,с650].
  • [17] 911^ш<инсш:'1^(локзаосш]ий,бс^мннь]й..."
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>