Полная версия

Главная arrow Литература arrow Мемуары как текст культуры. Женская линия в мемуаристике XIX- XX вв.: А.П. Керн, Т.А. Кузминская, Л.А. Авилова

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

ВОСПОМИНАНИЯ Т.А. КУЗМИНСКОЙ КАК "РОМАН-ХРОНИКА"

Культура как текст и подтекст мемуаров Т.А. Кузминской

Книга Т.А. Кузминской "Моя жизнь дома и в Ясной Поляне" связана с именем Льва Николаевича Толстого не только потому, что он является главным героем мемуаров (наряду с автором). Толстой-человек сыграл огромную роль в ее жизни[1], а Толстой-писатель повлиял, без сомнения, на ее творчество. Как свидетельствует их переписка, продолжавшаяся на протяжении всей жизни, именно в письмах Толстой впервые отметил у Кузминской "талант описывать"[2]}, который, очевидно, не случайно в 80-е годы начал реализовываться в мемуарно-документальных жанрах. В 1885 году вышла ее первая малоформатная книжечка "Воспоминания прошлого", в 1886 году в "Вестнике Европы" появился рассказ "Бабья доля", который редактировал Толстой, чуть позже еще один очерк, одобренный писателем. Т.А. Кузминская, несмотря на похвалы не только знакомых, но и самого Толстого, не стала профессиональной писательницей. В 1906 - 08 годах был опубликован еще ряд ее очерков, в том числе о жизни в Ясной Поляне; перед публикацией рукописи также присылались Толстому. Кроме того, в 1892 г. в Петербурге, на сцене Александрийского театра шла драма Бьернстьерне Бьернсона "Перчатка"[3] в переводе Т. А. Кузминской, который, предположительно, появился при участии Толстого. Так, в его дневнике за 1890 г. не раз упоминается о том, что он читал произведения Бьернсона, в том числе есть следующий отзыв о пьесе "Перчатка" (28 августа 1890 г.): "Почитал Биернсона - хорошо, очень трагично". Он мог поделиться своим впечатлением с Кузминской, которая в это время гостила в Ясной Поляне, и так могла возникнуть идея перевести эту пьесу.

С.А. Розановой приводятся свидетельства того, что сам Толстой указал Т.А. Кузминской на особенности работы над документальной прозой [Розанова 1986, с. 12]. Кузминская, записав исповедь одной крестьянки, достигшей нравственного просветления после пережитых страшных испытаний, решила опубликовать очерк. Л.Н. Толстой, дав критическую оценку ("слишком фотографично и почти безыдеально" [с. 12]), показал, как сделать образ рассказчицы живым, раскрыв в очерке диалектику её чувств, наполнить драму её жизни социально-нравственным смыслом.

Своеобразной формулировкой принципов работы над произведением документальной литературы можно считать отзыв Толстого о воспоминаниях свояченицы Шиллера: "Чрезвычайно заметен <...> поверхностный взгляд на великого человека сентиментальной женщины и лица, слишком близкого поэту, поэтому находящегося под влиянием мелочных домашних недостатков, утратившего должное уважение к поэту" [Дневники, с. 117]. Это можно воспринять как требование к любому мемуаристу, пишущему о великом человеке, сохранять объективность, сдержанность, трезвость, не смешивая обыденное и художественное отношение к действительности, заключенное в оппозиции поэт/человек. Судьба распорядилась таким образом, что и о Толстом были написаны воспоминания человеком очень близким. Однако эти мемуары можно отнести к одним из лучших. Исследователи (С.А. Розанова, С.М. Брейтбург) отмечают факт участия Льва Толстого в становлении Кузминской-писательницы [Розанова 1986, с. 13], а ее главный труд - воспоминания "Моя жизнь дома и в Ясной Поляне" - расценивают, в основ-ном, как историко- культурный источник, "щедрый реальный комментарий к двум романам Толстого" [Брейтбург 1973, с. 14]. С.А. Розановой и С.М. Брейтбургом приводится мнение одного из рецензентов первого издания об идентичности Наташи Ростовой и Т.А.

Кузминской[4], отражающее восприятие современниками мемуаров Кузминской и закрепившее в сознании последующих поколений этот момент. На наш взгляд, парадокс мемуаров Т.А. Кузминской, замеченный современниками, заключается в следующем: вместо того чтобы быть документальным комментарием к биографии Л.Н. Толстого в период работы над "Войной и миром", они превратились в самостоятельное "художественное" целое. С.А. Розанова права, утверждая, что мемуары подчинены принципу романного мышления с единым сюжетом, и составляющие его эпизоды сцеплены личностью самой мемуаристки.

В мемуарах Т.А. Кузминской главным образом воссоздана панорама культурной жизни второй половины XIX века, причем воссоздана "изнутри", т.е. в духе века, сохраняя его тип мышления. По верному замечанию болгарской исследовательницы Дечки Чавдаровой, "человек рафинированной культуры обитает в "реальности", но осмысливает вещи посредством текстов культуры" [Чавдарова 1997, с. 110]. "Литература", "культура" - мерило отношений, оценок ситуаций и т.д. Так, в мемуарах лейтмотивом звучит узнавание, его семантика означает "открытие" мира (отсюда сопровождающая его радость узнавания): "деревенские барышни точь-в-точь такие, как описывают в повестях" (тургеневские девушки) [с. 127]; "старик-пчеловод с длинными седыми волосами и длинной седой бородой, точь-в-точь, как представляют в опере" (мельник в "Русалке") [с. 211]; няня "носила на голове не то повязку, не то повойник, который носят купчихи или свахи в пьесах Островского" [с. 271]; парализованная деревенская старуха напоминает "чудный рассказ Тургенева "Живые мощи" [с. 282] и т.д.

Недоговоренность в двух первых примерах через обобщение подводит к архетипу, в двух последних - конкретизация в восприятии жизненных реалий через культурный текст.

Таким образом, при помощи культурных ассоциаций воссоздается окружение мемуаристки, человеческие типы - параллели к известным литературным типам. Кроме того, чужой литературный текст способствует идентификации и самоидентификации. Имплицитно чужой текст реализуется в упоминании о всегда лежащей под подушкой книге "Евгений Онегин" (см. пронизывающую мемуары линию Татьяны Лариной), а эксплицитно - в тех разнообразных и многочисленных параллелях и аналогиях, которые навязывают Т.А. Кузминской окружающие, видя в ней тот или иной литературный персонаж. Так, Сергей Николаевич Толстой находит сходство между ней и героиней романа Октава Фейэ "Маленькая графиня" [с. 239], а Лев Николаевич узнает ее в Авроре Флойд, героине одноименного романа Мэри Браддон [с. 270]. В первом случае Кузминская находит это лестным для себя ("Она лучше меня, она блестяща!" [с. 254]), а во втором - огорчается и недоумевает, всерьез принимая это сравнение, а значит, перенося на себя и ее поступки: "Сергей Николаевич сравнивал меня с la petite comtesse, но та, по крайней мере, действительно прелестна, - думала я. - А это бог знает что... Влюбиться в конюха!" [с. 270] (в действительности она повторяет отчасти судьбу первой литературной героини, с которой ее сравнивал С.Н. Толстой - любимый человек не женился на ней [с. 254]).

Кроме указанной выше тенденции восприятия быта через культурный текст, существует другая - острого ощущения "живой жизни" как органики бытия. Это находит выражение в стремлении Льва Толстого к "разрушению эстетики" (снятию границ между литературой и жизнью). Так, читая домашним вслух упомянутый выше роман английской писательницы, Толстой с одобрением восклицает: "Экие мастера писать эти англичане! Все эти мелкие подробности рисуют жизнь!" - заявляя тем самым один из основных принципов собственного творчества, позднее в толстововедении получивший название "мелочности". В описываемое мемуаристкой время Толстой работал над "Войной и миром", поставив в романе цель - "заставить любить жизнь в бесчисленных, никогда не истощимых всех ее проявлениях"[5]. Это, в свою очередь, вело к переоценке понятий литература и "литературность", "писателей" и "писательства".

Романы, которые Т.А. Кузминская читала в журналах, Толстой называет "подлыми" ("Вот ты опять за свои подлые романы взялась и читаешь их, - прибавил он шутя." - "А ты напиши не подлый, так я буду его читать, а ваших серьезных книг я не могу терпеть" [с. 308]). Николенька Иртеньев читает французские романы, что вызывает в сознании читателя присутствующие в русской литературе (у Пушкина, Гончарова, Тургенева) коннотации определения "французский роман": "иллюзия", "ложь" [Чавдарова 1998, с. 74]. Т.А. Кузминская читает "русские повести и романы в русских журналах", как она сообщала в письме другу детства [с. 237]. В чтении Т.А. Кузминской русских романов - свойственная ей органика, естественность ощущения вещей.

По рекомендации Льва Толстого она читала повесть "Полинька Сакс" А.В. Дружинина. В отзыве Толстого об этой повести ("просто, правдиво и жизненно написана" [с. 364]) - он отмечает авторское стремление приблизиться к "живой жизни". Так обозначается принцип творчества Л.Н. Толстого - следование "живой жизни", доверие к ней, признание ее в ее целостности, простоте, всеохватности, непосредственности и естественности. Изображенный писателем мир создает настолько сильную иллюзию самодвижущейся жизни, что и события, и герои воспринимаются читателями как действительно существовавшие, поэтому родные и знакомые испытывали соблазн расшифровки, стараясь узнать, кого из них писатель изобразил в своих произведениях под тем или иным именем. Так, у Т.А. Кузминской в отдельных эпизодах Воспоминаний ощутимо подобное восприятие "романов", например: "Я позвала дедушку в сад, где я набирала груши, и слушала его рассказы о том, кого Лев Николаевич описал в своем "Детстве".

  • - А ты меня не узнала? - спросил меня дедушка.
  • - Узнала по тому, как ты плечом дергаешь" [с. 129].

"Живое", "ущербное", вносящее диссонанс (дерганье плечом), не идеальное в жизни и взятое художником из нее, в художественном произведении становится прекрасным и через акт узнавания возвращается в жизнь.

По мнению Т.А. Кузминской, с большинства персонажей ее мемуаров Толстой "писал" тех или иных героев своих произведений. Все творчество писателя, при таком подходе, оказывается "привязанным" к конкретным фактам, лицам, событиям, местам. По Толстому, знание "местного колорита" необходимо. Задумав писать роман о декабристах, он, по свидетельству мемуаристки, не только встречался с некоторыми из них, но и "хотел ехать в Петербург смотреть крепость, где они были заключены и повешены" [с. 246]. Пережить самому в воображении - следовательно, "внушить" читателю те же эмоции (вступить в диалог, основа которого - антропологическое единство человеческой природы, и писатель должен добраться до этой первозданной природы). А художественное произведение "есть то, которое заражает людей, приводит их всех к одному настроению" (запись в дневнике 23 марта 1894 г.)[6].

После рассказа Т.А. Кузминской о романтическом вечере, проведенном ею наедине с братом писателя Сергеем Николаевичем во время сильной грозы, Лев Николаевич побывал в этом доме и описал свое посещение в письме Софье Андреевне: "После ужина я прошел в подробности по всему дому и узнал вещи Сережины (разные мелочи), которых я не видел давно, которые знаю 25 лет, когда мы оба были детьми, и ужасно мне стало грустно" [с. 243]. Воображение писателя начинает работать, когда он оказывается в реальном пространстве события, в "том самом" вещном мире, интерьере: "...на том диване, на котором Таня за ширмами держала его <...>, эта вся поэтическая и грустная история живо представилась мне <...> Вообще мне стало грустно на этом же диване" [с. 244]. В психологии творчества Толстого имеет место своеобразная "магия пространства": сам "заражаясь" от соприкосновения с "теми самыми" вещами, мелочами, писатель обретает способность передать свое настроение читателю. Обо всех подробностях этого вечера Л.Н. Толстой знал и со слов Т.А. Кузминской (тогда еще Тани Берс), и со слов Сергея Николаевича ("чужое слово"), но только непосредственный контакт с реальными предметами, "теми самыми", является толчком к воссозданию происшедшего, и не только. Выражаясь языком театра, Толстой настолько "входит в образ", что начинает "чувствовать" за участников события, проникать в их будущее: "...я понимаю, что это воспоминание этой ночи - одни, в пустом и хорошеньком доме - останется у них обоих самым поэтическим воспоминанием..." [с. 244].

Повторяющиеся в мемуарах эпизоды с "записыванием" Тани Берс [с. 204, 247] не просто настойчивое напоминание о том, кто является прототипом Наташи Ростовой, это и свидетельство того, как работал писатель: "Что это ты все пишешь в свою книжечку?" Он усмехнулся: "Да вас записываю", - сказал он. "А что в нас интересного? - добивалась я. "Это уж мое дело. Правда - всегда интересна" [с. 204][7]. Стремление к "правде" было усвоено Кузминской (о чем свидетельствуют и ее первые литературные опыты), этому принципу она следует в своей книге. По нашим наблюдениям, это стремление по-разному реализуется в мемуарной и автобиографической линиях воспоминаний.

Мемуарное начало в воспоминаниях Т.А. Кузминской более всего находит свое выражение в описаниях патриархального быта с его многочисленными подробностями и в портретистике.

Очевидно, не без влияния Л. Н. Толстого выраженные в его романах родовое начало[8], тяга к патриархальности побуждают и Т.А. Кузминскую начать мемуары с истории своей семьи, поиска корней. Время, точнее, точка отсчета - конец XVIII - начало XIX в., война с Наполеоном. Подтверждением тезиса о влиянии Толстого может быть факт совпадения времени начала повествования о семье со временем начала первого тома "Войны и мира"[9]. Идентифицируя себя с Наташей, Т.А. Кузминская и всю свою семью считает прототипом семьи Ростовых ("...про семью Ростовых говорили, что это живые люди. А мне-то как они близки!" [с. 336]), что и побудило, на наш взгляд, мемуаристку начать повествование с того же момента, что и в толстовском романе.

Документальность" повествования Т.А. Кузминской складывается из упоминаний (в связи с историей семьи) таких исторических имен, как Екатерина II, Павел I, Александр I, многих известных придворных, цитирования исторических документов (например, рескрипта Александра I о возвращении прадеда Т.А. Кузминской П.В. Завадовского на службу). Наряду с этим эквивалентом "документа" оказывается художественный текст (произведения Толстого): "Дед описан в "Детстве" и "Отрочестве" в лице отца Николая Иртеньева. Глава, озаглавленная "Что за человек был мой отец", вполне характеризует А.М. Исленьева. Приведу несколько строк из этой главы..." [с. 40]. На произведение Л.Н. Толстого Кузминская ссылается так же, как на письма Екатерины II, Александра I, П. В. Завадовского и др. (в том числе и свои собственные) и дневники Толстого, т.е. не различая исторический документ и прозу. Парадокс, но художественное творчество Толстого является для Кузминской источником "документальности" (в данном случае синоним "реальности" (в онтологическом смысле) бывшей жизни). Таким образом, в ее сознании возникает как бы обратный ход - жизнь реальная "подтверждается" жизнью, воссозданной в произведении: "При старших детях француженка Мими, описанная в "Детстве" и "Отрочестве" [с. 42]; Софья Александровна "описана в

"Детстве" и "Отрочестве" Льва Николаевича под названием La belle Flamande" [с. 43]; "Гаша эта описана в "Детстве" и "Отрочестве" [с. 135] и т.д. У Кузминской, как у Толстого, - уравновешено и уравнено все. Все персонажи мемуаров имеют своих литературных двойников, так возникает единое культурное пространство как бесконечный лабиринт сцеплений: все во всем, все есть все.

"Остановленное мгновение" в ссылке иного характера: "Эта сцена почти целиком вошла в "Войну и мир", потому-то я ее так хорошо и запомнила" [с. 369].Специфика "мемуарной" памяти Кузминской - возвращение к реальному факту, пропущенному через литературу (в частности, толстовские произведения): "Слышавши от матери, что Лев Николаевич описал бабушку в "Детстве" и "Отрочестве" в лице La belle Flamande, я, несмотря на все желание, не могла перенестись в ее прошлое и представить себе красивую цветущую женщину" [с. 129]. У Кузминской доминирует настоящее, вместе с остротой его ощущения недостаток воображения делает "недостоверным" то, свидетелем чего она не была.

Проза Л.Н. Толстого для Кузминской "не литература", а "живая жизнь", как и для ее отца А.Е. Берса (он помогал Л.Н. Толстому в работе над романом "1805 год", собирая документы этого периода - письма, записки и т.д.), который предлагал в качестве сюжета не выдуманное, а пережитое: недовольный отношением Толстого к проблеме вскармливания новорожденного сына, он предлагает: "Пускай-ка он напишет повесть, в которой муж мучает больную жену и желает, чтобы она продолжала кормить своего ребенка; все бабы забросают его каменьями" [с. 232]. Нравственная проблема, актуальная в реальной жизни, в первую очередь имеет право стать объектом художественного исследования.

При таком соотношении литература / жизнь можно скорее говорить не о скрытой цитации, а о принципе мемуаротворчества Т.А. Кузминской, который можно определить как документированность.

Главным свидетельством подлинности всего описываемого в мемуарах является Ясная Поляна, которая самим фактом своего существования44 подтверждает

44 Ошоша1иг к Ясной Поляне [ж'^а'впу воск ьи^'пс^лг^ИлыоЛьвошчаТогтащрсдаашпхя там, натагь Mai>apbic narrcimocroro обращ>мкнсй "Ясная Гкх1м!К'годатебетвое краже имя1?<.. >Иг^С1Ь этот луч агаиакшр.йяви>^тЯснойПопящлобоюэгхнэтлотэ1укнигушхвоспслФианий." ТсгашШХУкаасхкС 23.

"правдивость" повествования. Ясная Поляна (усадьба-музей уже при жизни мемуаристки, вечное остановленное мгновение) в тексте воспоминаний Т.А. Кузминской не географическое понятие, а особый (усадебный) мир. Кузминская подробно описывает культурное пространство Ясной Поляны: дом, интерьер (дважды упоминая о комнате со сводами: "Репин обессмертил ее, написав в ней Льва Николаевича за письменным столом" [с. 122] - документированность усиливается); заросли лопуха и бурьяна вокруг дома (как знак его первозданности, органики бытия); яблоневый сад, который начал сажать еще дед Толстого кн. Н.С. Волконский, а он его значительно увеличил; леса, окружающие имение.

Толстовское отношение к Ясной Поляне специфично. В этом мире все особенное, даже аромат ("Таня! - окликнул меня Лев Николаевич. - Каков вечер, а запахи какие? Лучше твоих "Violettes de Parme". - Да, да, прелесть, - восторженно отвечала я. - А ты знаешь, что я испытываю - какой рай после городской пыли, духоты и треска мостовой"), но для Кузминской, кроме того, "весна действительно была такая, какую описал много позднее Лев Николаевич в романе "Анна Каренина" [с. 304]. В оппозиции природа / культура, цивилизация Ясная Поляна - реализация толстовского идеала гармоничного соединения природы и культуры (проблема "Казаков" и т.д.).

В Ясной Поляне и особый духовный мир, который Толстой во время работы над "Войной и миром" хотел бы время от времени переносить в Москву: "Вы, весь ваш мир, театр, музыка, книги, библиотеки (это главное для меня последнее время) и иногда возбуждающая беседа с новым и умным человеком, вот наши лишения в Ясном". Поэтому ему хотелось бы на зиму "приехать и пожить 3, 4 месяца в своем перенесенном из Ясного мирке" (из письма А.Е. Берсу [с. 284]). Но, по словам Т.А. Кузминской, "он всегда смотрел на Ясную, на тетеньку Татьяну Александровну как на чистилище и говорил:

- Я, только приехавши в Ясную, могу разобраться сам с собой и откинуть от себя все лишнее" [с. 281] .

В усадебном сознании город, с его грязью, суетой, неестественностью ("над оперой смеялся - кривляньем называл" [с. 174]), - зло, ("ад"), после которого необходимо пройти "очищение", возвращаясь в мир природы.

В усадебном тексте Т.А. Кузминской, проникнутом усадебным сознанием (и самого Толстого на этом этапе его литературной деятельности), ею иначе воспринимается и время в Ясной Поляне. Хронологические ошибки, выявленные автором примечаний Т.Н. Волковой, все одного плана: события, происходившие позднее, мемуаристкой переносятся на 1863-65 годы, то есть на время ее пребывания в Ясной Поляне, наиболее насыщенное для нее драматическими событиями (увлечение Анатолем Шостак, роман с Сергеем Николаевичем). Т.А. Кузминская упоминает о споре Л.Н. Толстого с П.Ф. Самариным по поводу смертной казни, происшедшем в 1881 г., о посещении Ясной Поляны И.С. Тургеневым (1878 г.) и Н.Н. Страховым (1871 г.), о встре-че с Ф.И. Тютчевым в вагоне железной дороги (1871 г.) и т. д.

  • [1] «.. .всю свою жииь я грсвеш в Ясной Пепине; всем, что есть ю мнг херешего и екпега, я только обязав ему, ибольше нии>1>>>,-грдайС1Ся мсм>ярилка КуминскаяТАМояжии>д*еивЯснсй Поляне М, 1986G465. Далеевпшеиипфованиешданнсл^аднию1рсижда1гатопьшс>«аванимс1ранщзатшшм
  • [2] СА Розанова во вступительной стшье 'Овстливая жз®" к книгеТА Кузминской раоскаываего ее "эпилошрно-дагерш>рнь1х''огьгшиобсценкеихТаггть1м[с. 11
  • [3] Сбжл11Ш^101вгри1С^шияхкг1ЧхяшсПЕР&инассс1ьсйТ(ЖГ1ък[Вх1ин 1949,с 120].
  • [4] 'Наташ Ростгааоошгагостренщ'Всйны и мира" и гши^ивсхг10№ит'' Эш цитата приведется Ивановой С А(Ука* оси. С. 22) а также Брзпбургом СМ во всяуп. сг. к кн.: Кузиинасая ТА Моя жиль дай и в Ясной ПдаяшЦммжекнижноеидаепьслво, 1973.G5.
  • [5] Ck.IlQфoбнoeoбзFIC)м:ЛинкшBЛ'Bcйmи^lф'ЩTQI]CIaaM,1998.Cl&
  • [6] 4()Екщйтеогрт1№1е'1заразш®я''чига1епясл1:№^Г.НЕ|хй]анчиш1е(1явтартс1<™оознанииЛНТо11лсшКалинин 1975.
  • [7] В 1877г.ДНТсгашптш1ННСтр0хсЕу''Какшгаттолготтртпэ.нововсемвжтвщивособавюсгивш<^алве,нужютотьшодюслрицпШ)Ноекс11гаво-не;глш''.То11лш ЛН ГТСС,Т.62,С. 309.
  • [8] П Громовым привещтоя слова Н Бердяева о том, что 'Толстой те чувспювал личности и, в супцюсщ спригилдаиостоваабьтвстихиирода". ГрсмовП ОстлеЛггаТолсгсго Л, 1971. С. 88.
  • [9] Сын ЛН Тожлсщ Илья Львович, начинает 'Ми воспоминания" со времен татарских нанесший, когда "Ясная№пянабьгасда№1ЮСтороиш.кг^шгов,о)ч*няшшТу1^'.То11ЛшИЛМоивосгк»инания.М, 1987. С 23.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>