Полная версия

Главная arrow Литература arrow Мемуары как текст культуры. Женская линия в мемуаристике XIX- XX вв.: А.П. Керн, Т.А. Кузминская, Л.А. Авилова

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Цитатность как основа мемуарного мышления.

Мемуары А.П. Керн состоят из трех фрагментов, отчасти повторяющих, отчасти дополняющих друг друга: "Воспоминания о Пушкине", "Воспоминания о Пушкине, Дельвиге и Глинке", "Дельвиг и Пушкин". В мемуарах выстраивается сюжет - история отношений с А.С. Пушкиным, А.А. Дельвигом, М.И. Глинкой. Эти истории восстанавливаются мемуаристкой тогда, когда всех троих уже не было в живых.

Сюжет мемуаров обусловлен ролью Анны Петровны Керн, выбранной ею для себя. Она впервые встретилась и познакомилась с А.С. Пушкиным в начале 1819 года. В "Дневнике для отдохновения", который она вела в 1820 году (прибегая к модному тогда "языку цветов"), о встрече с молодым, но уже известным поэтом не упоминается. А спустя более чем тридцать лет А.П. Керн пишет: "На одном из вечеров у Олениных я встретила Пушкина и не заметила его: мое внимание было поглощено шарадами..." [с. 35]. В эпизоде, на наш взгляд, являющемся ключом к мемуарной реальности и воссозданном как театральная сценка, Анна Петровна, найдя пушкинские реплики дерзкими, ушла, развернувшись, от остряка: "В чаду такого очарования (И.А. Крылов читал одну из своих басен - Е. Ш.) мудрено было видеть кого бы то ни было, кроме виновника поэтического наслаждения, и вот почему я не заметила Пушкина. Но он вскоре дал себя заметить. Во время дальнейшей игры на мою долю выпала роль Клеопатры, и, когда я держала корзинку с цветами, Пушкин, вместе с братом Александром Полторацким, подошел ко мне, посмотрел на корзинку и, указывая на брата, сказал: "А роль змеи, как видно, предназначается этому господину?" (в Воспоминаниях по- французски) [с. 35].

Этот момент становится определяющим, когда А.П. Керн приступает к созданию своеобразной собственной духовной биографии. Являясь одновременно и рассказом о пушкинской эпохе, мемуары представляют собой часть культуры этой эпохи и поэтому, на наш взгляд, должны рассматриваться в ее общекультурном контексте. Цитатность как принцип этой культуры (Н.Н. Скатов) становится конструктивным принципом мемуаров А.П. Керн, причем как на уровне сюжета, так и на уровне текста.

В одном из писем П.А. Осиповой-Вульф к А.П. Керн (летом 1825 г.) Пушкин "приписал сбоку" (по-французски) строки Байрона: "Промелькнувший перед нами образ, который мы видели и никогда более не увидим" [с. 38], и А.П. Керн подхватывает этот мотив, усиленный к тому же описанием Пушкиным своего состояния (после ночной прогулки с А.П. Керн по саду и ее отъезда из Тригорского) в письме к сестре Анны Петровны: "Каждую ночь я гуляю в своем саду и говорю себе: "Здесь была она ... камень, о который она споткнулась, лежит на моем столе подле увядшего гелиотропа. Наконец я много пишу стихов" [с. 46]. Возникает своеобразная цепочка: состояние влюбленности рождает желание писать стихи, а пишущий стихи молодой человек соотносится в сознании окружающих его людей с самым известным поэтом начала XIX века - Байроном ("прозаический" комментарий Керн к этому письму: "Никакого не было камня, а споткнулась я о переплетенные корни деревьев" [с. 46] - расширяет грань между тем Пушкиным, с которым она гуляла в саду, и поэтом Пушкиным), и Керн добавляет следующее звено - посылает ему "последнее издание Байрона, о котором он так давно хлопотал" [с. 49]. Теперь сама Анна Петровна видится поэту в байроновских героинях - Гюльнаре и Лейле [с. 50], - а в образе ее мужа он представляет "всех врагов Байрона" [с. 51].

В то время, когда Пушкин наиболее остро переживал состояние влюбленности (когда и было написано знаменитое стихотворение), в мемуарах он словно прячется за что-то - за предметы, отвлекающие от него самого внимание своей необычностью и размерами (упоминавшиеся выше "большая палка", "большие волкодавы", "большая черная книга"), за образ известного поэта. В дальнейшем в мемуарах Керн остается только сам Пушкин, тогда как в обывательском сознании он - "русский Байрон". (Так, по воспоминаниям А.Я. Булгакова, его дочь сделала Пушкину "комплимент хоть куда. "Байрон поехал в Грецию и там умер; не ездите в Персию, довольно вам и одного сходства с Байроном" [Вересаев 1987, с. 150]. Один из пушкинских современников (М.В. Юзефович) находил это сходство в самой неожиданной подробности: Пушкин помнится ему "с белыми, блестящими зубами, о которых он очень заботился, как Байрон" [Вересаев 1987, с. 169]. Иностранцу Томасу Рэйксу Пушкин, очевидно, так и был представлен: ("Я встретил прошлым вечером у барона Реханзена (Розена?) русского Байрона - Пушкина, знаменитого и вместе с тем единственного поэта в этой стране" [Вересаев 1987 с. 192]. А для Ф.В. Булгарина Пушкин так и остался Байроном и после его трагической дуэли: "Жаль поэта - и великая, а человек был дрянной. Корчил Байрона..." [Вересаев 1987, с. 618]. (Ср. с лермонтовским: "Нет, я не Байрон, я другой...")

Метаморфозы происходят не только с восприятием Анной Петровной Керн поэта Пушкина, но и с его восприятием этой женщины, что нашло отражение главным образом в переписке поэта. В одном из первых писем к ней (от 25 июля 1825 г.) Пушкин выражает готовность к любым ее

превращениям, прося Керн писать ему под любым именем и любым почерком: "Если Вы боитесь моей нескромности, если не хотите компрометировать себя, - перемените почерк, подпишите какое хотите имя, сердце мое и так узнает Вас" [с. 48]. В письмах Пушкина к Керн 1825 года она то ангел- утешитель, то героиня Байрона; после развода с мужем она соотносится с совершенно иным образом: в письме от 7 мая 1826 г. Пушкин спрашивает А.Н. Вульфа о том, "что делает Вавилонская блудница Анна Петровна", - рожденным, вероятно, не только отношением к женщине, оставившей мужа (см. совет Пушкина Керн перед ее уходом от мужа "хорошенько подумать и не создавать скандала без надобности" в письме от 21 (?) августа 1825 г. [с. 132]), но и сопоставлением ее поступков с той ролью, в которой он впервые увидел ее, - Клеопатры. Клеопатра (в литературе) - Вавилонская блудница, только эстетически переосмысленная.

Сюжет воспоминаний выстраивается, с одной стороны, на документальной основе (использованные письма, записки Пушкина и Дельвига приобретают в контексте мемуаров статус "документальности"), с другой, - как определенный миф, обусловленный выбранной А.П. Керн для себя ролью Клеопатры и отсылающий к аналогии.

Имея возможность в воспоминаниях быть одновременно и участницей, и зрительницей собственной драмы [Козубовская 1998, с. 6] и воссоздавая первую встречу с А. Пушкиным, когда ей досталась роль Клеопатры в одной из разыгрывавшихся шарад, А. Керн (скорее всего бессознательно) берет на себя именно эту роль в выстраиваемом мемуарном сюжете. Косвенным намеком на это в мемуарах является указание на то, что именно эта встреча, по ее убеждению, описана поэтом в "Евгении Онегине": "Вот те места, в 8-й главе "Онегина", которые относятся к его воспоминаниям о нашей встрече у Олениных:

...Но вот толпа заколебалась,

По зале шепот пробежал..." и т.д. [с. 36].

У Татьяны, как и у Анны Петровны, муж-генерал, и цитата из 8 главы, написанной в 1829 г., отсылает к тексту, где Пушкин сравнивает ее с блестящей Ниной Воронскою, "сей Клеопатрою Невы".

Пушкин избирает в качестве сюжета легенду о том, как Клеопатра ("Египетские ночи", "Мы проводили вечер на даче...") предлагает свою любовь в обмен на жизнь, бросая вызов мужчинам, и на этот вызов откликаются трое: смелый воин, молодой мудрец, рожденный в рощах Эпикура, нежный и восторженный юноша. Близко знакомая со многими поэтами (Е.А. Баратынским, Д.В. Веневитиновым, А.И. Подолинским и др.), Керн оставила воспоминания только о троих.

Таким образом, сюжет Клеопатры в тексте воспоминаний А.П. Керн несет структурообразующую функцию. Клеопатра - единая роль для всех трех историй, но каждая из них развертывается в определенном стилевом ключе, реализующем миф о поэте (художнике), одну из его граней: отношения с Пушкиным - изысканно-остроумный светский роман; в истории с Дельвигом, беззаботно-эпикурейски наслаждающимся жизнью, все сводится к шутке; рассказ о Глинке проникнут элегическим настроением, которое, возможно, вызвано несостоявшейся любовью, что вполне соответствует элегическому канону[1].

Эпизод первой встречи Пушкина и А.П. Керн в воспоминаниях "обрастает" многочисленными ассоциациями: сюжет искушения имеет истоком, с одной стороны, типичную для дворянского вечера ситуацию светского флирта (естественная реакция молодого человека на появление молодой хорошенькой женщины). При этом библейский архетипический сюжет обыгрывается в духе салонных светских отношений начала XIX века. В дальнейшем в мемуарах ситуация, изначально обставленная ею самой с опорой на библейский смысл, подверстывается под библейскую. Автор ведет сознательный отбор деталей, частично реконструируя диалоги ("о том, кто грешник и кто нет, кто будет в аду и кто попадет в рай" [с. 35]) и цитируя только те фрагменты из писем А.С.

Пушкина, которые соответствуют этой игре в искушение ("Прощайте, божество; я мучусь от бешенства и целую ваши ножки..."[с. 48]; "Не правда ли, что в письмах я гораздо любезнее, чем в натуре? Но приезжайте в Тригорское, и я обещаю вам, что буду необыкновенно любезен. Я буду весел в понедельник, экзальтирован во вторник, нежен в среду, проворен и ловок в четверг, пятницу, субботу и воскресенье - я буду всем, чем вы прикажете, и целую неделю у ваших ног" [с. 49]). Таким образом, вся история отношений подчиняется ассоциативному принципу, будучи смоделированной под литературные образцы и мифологические, культурные архетипы.

В мемуарах действует имманентный закон: как только А.П. Керн делает шаг за грань, предусмотренную избранными ролями, тон Пушкина меняется: игра прекращается. Так, в ответ на сообщение о предполагаемом разводе Анны Петровны Пушкин сначала полуиронично, полуцинично пишет: "Боже мой, я не собираюсь читать вам нравоучения, но все же следует уважать мужа, - иначе никто не захочет состоять в мужьях" [с. 131], а затем переходит и на более серьезный тон ("Постарайтесь хоть сколько-нибудь наладить отношения с этим проклятым г-ном Керном. Я отлично понимаю, что он не какой- нибудь гений, но в конце концов он и не совсем дурак" [с. 132]), претендуя, очевидно, на роль "домашнего друга", состоящего при жене. Но это остается за рамками выстраиваемого мемуаристкой сюжета - письмо в тексте мемуаров не цитируется[2].

После состоявшегося искушения (1828) игра

прекращается и для А.П. Керн, и тональность повествования в мемуарах, как следствие изменения отношений, меняется, что мемуаристка довольно наивно, и в то же время деликатно (а может быть, лукавя), относит на счет торжественности момента (свадьба сестры поэта): "Пушкин, всегда задумчивый и грустный в торжественных случаях, не прерывал молчания. Но вдруг, стараясь показаться веселым, вздумал заметить, что еще никогда не видал меня одну <...> Я сказала только, что этот необыкновенный случай отмечен сильным морозом. "Вы правы, 27 градусов", - повторил Пушкин, плотнее закутываясь в шубу. Так кончилась эта попытка завязать разговор и быть любезным" [с. 71] (характерный жест, который будет взят на вооружение Н.В. Гоголем в "Невском проспекте").

Реконструируя образ Пушкина, А.П. Керн придерживается документальности в рамках определенной ею самой ситуации и ролей персонажей. История отношений с А.С. Пушкиным имеет "внешний" сюжет, который сохранился в памяти и который она пытается донести до читателя. Но при этом самое главное остается в подтексте. Поэтому изменение пушкинского отношения к ней в начале 30-х годов выглядит немотивированным.

С прекращением игры Пушкину отводится уже иная роль. Если вначале он был "то шумно весел, то грустен, то робок, то дерзок, то нескончаемо любезен, то томительно скучен, - и нельзя было угадать, в каком он будет расположении духа через минуту" [с. 41], то позже, "перед женитьбою своей, Пушкин казался совсем другим человеком. Он был серьезен, важен, молчалив, заметно было, что его постоянно проникало сознание великой обязанности счастливить любимое существо..." [с. 69-70].

Видя себя в роли Клеопатры, А.П. Керн ассоциативно соотносит Пушкина с первым из трех смельчаков, "изрубленным в боях, в походах поседелым" воином. Тут и сердечные раны, житейские бури, и достойная солдата смерть от пули.

Зная будущую судьбу поэта, А.П. Керн иначе осмысливает в Воспоминаниях Пушкина 30-х годов (встречи перед женитьбой и сразу после нее): она видит в нем "совсем другого человека", до конца несшего бремя ответственности за чужие судьбы.

"Египетские ночи", "Импровизатор", "Мы проводили вечер на даче..." остались незавершенными. В истории отношений с Пушкиным Керн не ставит точку. Закончив свои "Воспоминания о Пушкине" возвращенной цитатой ("восхищалась им, как гением добра" [с.62]), А.П. Керн не упоминает о дуэли и не рассказывает о своих переживаниях по поводу произошедшего (в отличие от многих других современников поэта). На наш взгляд, это подтверждает конструктивность принципа цитатности в мемуарах А.П. Керн - ей не на что опереться в рассказе о гибели поэта, то есть довести до конца внешний сюжет. Внутренний же сюжет, ассоциативно соотносящий Пушкина с воином, защитником, оказывается предрешенным.

  • [1] Эга особи п юстъ мемуаров АП Kepi 11 кпмон и улс в i рейс ювии I L1L I ки п доя о к иш ио 1929г, оживан ием"Бьгговойидагфшуржмпсрлрсты Ail Кци''ившт»1вьщшанн»1в^с''ву1ьпрюгосаисга>шн''. Бросая Кернупреквтом,чго"ототи1кш>юп1Ц11И.Исти1юмсвяитсп1у№1мбьггоми11рапами своей среды егкххюствуюнкйсдахлсра п 1ему рам пию юскнипэи ю >кп них ьа>шв'авкр вмосгсстсм отмечает, что ос мемуары "отличаютсянизменней ровностью таи, грациозной искрапюстыо и бгвлэшшедыюстъю восприяшя. Ои разится тальюстилистически". Керн АП Воспомигиния. Предисловие ПИ Новищсга Вступ. стшья, ревкиия и примечания ЮНВерховскогаЛ, 1929.С VI
  • [2] Швпос1ш®тАС.Г^шкина''КВс№янкв": .. .Нсогюбряюяражщ,Вогервых, веры долгсвягой,Закшисашяфцвда... А воегсрых, замечу яБгагопрюшньемужытДпя}мныхжш необходимы:Принихдоишниг.црузьяИль чуть заметь т,итьнезримь1.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>