Модели человека в экономической теории

Методология классической школы. Элементы экономической теории и связанные с ними представления о хозяйственном поведении человека можно найти уже у Аристотеля и средневековых схоластов (см. § 12.1). Но в эпоху античности и Средневековья экономика не была еще самостоятельной подсистемой общества, а являлась функцией его социальной организации. Соответственно сознание и поведение людей в области экономики подчинялись моральным и религиозным нормам, существовавшим в обществе и подкрепленным властью и авторитетом государства.

Первая попытка систематизированного описания экономики на основе модели «экономического человека»', движимого собственным интересом, принадлежит А. Смиту. Но у А. Смита были предшественники (прежде всего в Англии) — меркантилисты и философы-моралисты XVII—XVIII вв., выделившие в качестве предмета исследования «собственный интерес».

Дж. Стюарт (1712—1780), виднейший представитель позднего меркантилизма, в книге «Исследование основ политической экономии» (1767) писал, что «принцип собственного интереса»

1 Экономический человек — условное общее понятие, представление о человеке как рационально мыслящем субъекте, строящем свои планы и действия на основе принципа получения максимальной выгоды.

является ведущим принципом экономики. Он полагал, что общественный интерес настолько же излишен для управляемых субъектов, насколько обязан быть всесильным для управляющего. Таким образом, экономисты меркантилистского толка уже использовали модель человеческой мотивации, характерную для смитовской модели «экономического человека», и сформулировали на ее основе рекомендацию в области государственной политики: человек несовершенен (эгоистичен), поэтому им надо управлять.

Т. Гоббс (1588—1679), великий английский философ, основоположник второго направления мысли, которое логически и исторически предшествовало А. Смиту, пришел примерно к такому же выводу. В своей знаменитой книге «Левиафан» (1651) Гоббс называл собственный интерес людей самой могущественной и самой разрушительной человеческой страстью. Отсюда — «война всех против всех», единственный выход из которой может состоять в том, чтобы люди отдали часть своих прав авторитарному государству, защищающему их от самих себя.

С тех пор на протяжении столетия британские философы-моралисты — А. Шефтсбери (1671 — 1713), Ф. Хатчесон (1694—1747) и др. — пытались опровергнуть постулированный Гоббсом антагонизм интересов индивида и общества с помощью различных логических построений. Основные их аргументы можно сформулировать так: человек не настолько плох, чтобы нуждаться в неусыпном контроле со стороны государства. Эгоистические мотивы в его поведении уравновешены альтруизмом и дружескими чувствами.

Концепция А. Смита имела и континентальные, французские корни.

Ф. Кенэ (1694—1774), французский экономист, дал наиболее недвусмысленную формулировку «экономического принципа» как описание мотивации субъекта, исследуемого экономической наукой: наибольшее удовлетворение («радость»), достигнутое с наименьшими затратами или тяготами труда.

Таким образом, идея «экономического человека» (в то время еще так не называемая) в конце XVIII в. просто носилась в европейском воздухе. Но Смит стал первым экономистом, положившим определенное представление о человеческой природе в основу целостной теоретической системы. В самом начале «Богатства народов» (1776) он пишет о свойствах человека, налагающих отпечаток на все виды его хозяйственной деятельности: склонность к обмену одного предмета на другой; собственный интерес, эгоизм, одинаковое у всех людей постоянное и неисчезающее стремление улучшить свое положение.

Наличие отмеченных свойств человеческой природы обусловливает, по Смиту, важные экономические последствия. «Каждый отдельный человек постоянно старается найти наиболее выгодное приложение капитала, которым он может распоряжаться. Он имеет в виду собственную выгоду, а отнюдь не выгоды общества» [6. С. 27-28].

Однако Смит в отличие от Гоббса и меркантилистов не противопоставляет частный интерес общему благу («богатству народов»). Выбирая отрасль, где его продукт будет иметь большую стоимость, чем в других отраслях, человек, ведомый эгоистическим интересом, самым непосредственным образом помогает обществу. Вместе с тем Смит отнюдь не идеализирует эгоизм владельцев капитала: он хорошо понимает, что собственный интерес капиталистов может заключаться не только в производстве выгодных продуктов, но и в ограничении аналогичной деятельности конкурентов. Он даже отмечает, что норма прибыли, как правило, находится в обратной зависимости от общественного благосостояния, поэтому интересы купцов и промышленников в меньшей степени связаны с интересами общества, чем интересы рабочих и землевладельцев. Более того, этот класс обычно заинтересован в том, чтобы вводить общество в заблуждение и даже угнетать его, пытаясь ограничить конкуренцию. Но если государство следит за свободой конкуренции, то «невидимая рука», т.е. собственный интерес плюс свободная конкуренция, объединяет в итоге разрозненно действующих эгоистов в упорядоченную систему, обеспечивающую общее благо. Таким образом, Смит аккуратно «развязывает узел», образованный переплетением личных и общественных интересов, который долгое время с разных сторон пытались распутать меркантилисты и философы.

Изложенная схема того, как работает мотив личного интереса в теоретической системе Смита, не должна создавать впечатления, что мотивацию экономического поведения автор «Богатства народов» понимает чисто абстрактно. Так, Смит не сводит собственный интерес людей к получению денежных доходов: на выбор занятий помимо заработка влияют также приятность или неприятность занятия, легкость или трудность обучения, постоянство или непостоянство занятий, больший или меньший престиж в обществе и, наконец, большая или меньшая вероятность успеха. Эти факторы компенсируют неравенство доходов и тоже входят в целевую функцию «экономического человека».

Столь же реалистичен подход Смита и к другим характеристикам модели человека; таким, как его интеллектуальные способности и информационные возможности. С этих позиций человека можно охарактеризовать следующим образом: он компетентен в том, что затрагивает его личные интересы; он действует по принципу «своя рубашка ближе к телу» и лучше, чем кто-либо другой, способен идентифицировать свой собственный интерес.

Д. Рикардо (1772—1823) в своих работах представил иной тип экономического исследования, отличный от предложенного Смитом. Он считал, что стремление человека к собственному интересу самоочевидно и не нуждается не только в доказательствах, но даже в простом упоминании. Вместе с тем в своей экономической теории Рикардо, как и Смит, не прибегал к сильным абстракциям относительно человеческого поведения в экономике, а удовлетворялся моделью человека, заимствованной из повседневного опыта. Между строк рикардовского текста, в формулировках его законов проглядывают знакомые черты «экономического человека» А. Смита.

Итак, в произведениях английских классиков — в явном виде у Смита и в неявном у Рикардо — использовалась модель индивида, которая получила название «модель экономического человека». Она характеризуется:

О определяющей ролью собственного интереса в мотивации экономического поведения;

О компетентностью (информированностью и сообразительностью) экономического субъекта в собственных делах;

О конкретностью анализа: учитываются классовые различия в поведении и различные факторы благосостояния.

Значение этой модели человека для истории экономической мысли прежде всего в том, что с ее помощью политическая экономия выделилась из моральной философии как наука, имеющая свой предмет — деятельность «экономического человека».

Дж.С. Милль (1806—1873) подверг фундаментальному теоретическому осмыслению методологию классической школы, в первую очередь концепцию «экономического человека» [2]. Милль, автор основополагающей работы о логике различных наук, был далек от наивной веры своих предшественников в вечность и естественность «собственного интереса». Он подчеркивал, что политическая экономия охватывает не все поведение человека в обществе. Она рассматривает его лишь как существо, желающее обладать богатством и способное сравнивать эффективность разных средств достижения этой цели. Эта модель абстрагируется от любых других человеческих страстей и мотивов, кроме тех, которые можно считать вечными антагонистами стремления к богатству, а именно, отвращения к труду и желания безотлагательно пользоваться дорогостоящими наслаждениями.

Милль попытался поставить на строгую научную основу методологию Смита и Рикардо, их основанные на здравом смысле представления о человеческой природе. Однако в таком безупречном с точки зрения логики виде концепция «экономического человека» многое потеряла. Понимание ее Миллем как чисто теоретической абстракции оказало определяющее влияние на дальнейшее развитие методологии политической экономии, причем последующая эволюция состояла в нарастающей степени абстрактности анализа, увеличивающемся отрыве поведенческих предпосылок от повседневной реальности и житейского опыта [7].

Дж. Бентам (1800—1884), основоположник английского утилитаризма, оказал большое влияние на экономистов, входивших в руководимый им кружок «философских радикалов», — Рикардо, Милля и др. Имя этого экономиста, как правило, редко фигурирует в курсах истории экономической мысли. Однако его роль в формировании модели человека в западной политической экономии не уступает влиянию Смита, а в чем-то и превосходит его [ 1 ].

Целью всякого человеческого действия и предметом каждой мысли любого чувствующего и мыслящего существа Бентам провозгласил «благосостояние» и, следовательно, единственной универсальной общественной наукой, по его мысли, должна стать эв- демоника — наука или искусство достижения благосостояния. Благосостояние он трактовал в последовательно гедонистическом духе: природа отдала человечество во власть двум суверенным повелителям — страданию и наслаждению. Они одни указывают нам, что мы должны делать, и определяют, что мы сделаем. Страдания и наслаждения человека, по мнению Бентама, не ограничиваются сферой чисто экономических интересов; так, любовь вполне способна превзойти денежный интерес. Но безусловная оригинальность Бентама проявилась не в области мотивации, а в том, какую степень рациональности он приписывал каждому человеку. Бентам исходил из того, что наслаждения и страдания, являясь своего рода векторными величинами, поддаются количественному измерению и соизмерению. Так как важнейшими компонентами векторных величин он считал интенсивность и продолжительность, то благосостояние, предполагал он, может измеряться следующим образом: берется сумма интенсивностей всех удовольствий за данный период времени, умноженных на их продолжительность, и из нее вычитается общее количество страданий, испытанных за тот же период. Подсчет имел целью достижение наибольшего общественного блага: максимального счастья для максимального числа людей. Бентам (как и А. Смит) исходил из того, что интересы общества — не более чем сумма интересов граждан. Поэтому при возникновении конфликта интересов разных общественных групп необходимо решить дело в пользу тех, у кого потенциальное количество благосостояния в случае удовлетворения их интересов будет больше, а если эти количества равны, следует предпочесть более многочисленную группу.

Концепция человеческой природы гедонистической модели Бентама отличается от концепции «экономического человека» Смита следующим:

О большая глубина абстракции. Благодаря этому модель Бентама универсальна: она годится не только для экономической сферы, но и для всех остальных областей человеческой деятельности;

О в сфере мотивации — это гедонизм, т.е. последовательное сведение всех мотивов человека к достижению удовольствий и избежанию огорчений;

О в сфере интеллекта — счетный рационализм. Бентам абсолютно игнорирует влияние эмоций на принятие решений.

У классиков, напомним, речь идет о способности индивида понимать свой интерес лучше кого-либо другого, без всякой метафизики и математики. К умственным способностям «экономического человека» не предъявляется особых требований. Те ситуации, когда человек действует недостаточно рационально (с точки зрения объективного наблюдателя), классики были склонны объяснять влиянием неденежных целей, в том числе связанных с эмоциями. Принципиальные различия моделей человека у классиков и Бентама наиболее ярко проявились позднее в ходе маржиналистской революции [1].

Модель человека в неклассической экономической теории. Наиболее сильная оппозиция английской классической школе возникла в Германии, где сложилась иная комбинация исторических и идеологических условий. Немецкой мысли был присущ историзм в значительно большей степени, чем английской (немецкая школа экономистов получила название исторической). Историзм и отражение существенной роли государственных институтов предполагали менее абстрактный взгляд на экономическую систему и экономическое поведение, чем гипотеза о гармоничном сосуществовании атомистических эгоистов. Представители исторической школы Б. Гильдебранд (1812—1878) и К. Книс (1821 — 1898) также, как и Милль, понимали, что модель «экономического человека» представляет собой абстракцию, и считали ее применение неправомерным как из научных, так и из этических соображений.

Они выступали против индивидуализма классической школы, считая «народ» подходящим объектом анализа для экономиста, причем не как простую совокупность индивидов, а как национально и исторически определенное, объединенное государством целое. Что касается отдельного человека, то он, по словам Гильдебранда, как существо общественное есть прежде всего продукт цивилизации и истории. Его потребности, его образование и его отношение к вещественным ценностям, равно как и к людям, беспрерывно изменяются географически и исторически и развиваются вместе с образованностью человечества.

Так, по мнению Книса, для англичан характерны расчетливый эгоизм, национальная гордость, сословная принадлежность, мужество, необходимое для самоуправления. Французам присущи стремление к равенству, наслаждениям и новшествам, хороший вкус. Немцы отличаются обдуманностью действий, прилежанием, гуманизмом и чувством справедливости.

Как влияет этот набор факторов на основные мотивы человеческого поведения в экономике? К эгоизму, отмеченному классиками, добавляются еще два гораздо более благородных побуждения: «чувство общности» и «чувство справедливости». Смит, по мнению Книса, абсолютизировал современные ему общественные условия, порождающие эгоизм индивида, которые, по мнению немецкого экономиста, остались в XVIII в. Что касается цивилизованного XIX в., то «высшим из благ» уже не считается приобретение максимального количества вещественных благ и получаемое при их помощи наслаждение. Прогресс нравов и расцвет двух упомянутых неэгоистических побуждений проявляются, согласно Кнису, в расцвете частной благотворительности. А если человек настолько альтруистичен в потреблении, что делится со своими ближними, то, видимо, в производстве он тоже не руководствуется чисто эгоистическими мотивами.

Таким образом, модель «экономического субъекта» исторической школы существенно отличается от классического «экономического человека» и «бентамовского гедониста». Если «экономический человек» — хозяин своих намерений и действий, а гедонист пассивен, но одержим единственной страстью — быть счастливее, то человек исторической школы представляет собой пассивное существо, подверженное внешним влияниям и движимое то эгоистическими побуждениями, то альтруистскими. Такая множественность мотивов, очевидно, не оставляла места для действия объективных экономических законов. Однако, резко сужая допустимую область анализа экономической теории, историческая школа одновременно привлекла внимание к проблемам экономической этики — соотношения эгоистических интересов и «чувства общности и справедливости», без которых действительно невозможно представить себе цивилизованного рыночного хозяйства. Эта проблематика, от которой «отмахнулась» английская классическая школа, занимает важное место в современной экономической науке (см. § 12.2).

Историческая школа была очень популярна в Европе второй половины XIX в. Экономисты — эпигоны классической школы пытались соединить экономическую теорию, идущую от «классиков», с эволюционно-критическим подходом исторической школы.

А. Вагнер (1835—1917), видный немецкий экономист, один из основателей так называемой социально-правовой школы, предпринял попытки такого синтеза. Основной предмет исследования Вагнера — потребности человека. Все потребности он делит на две группы: потребности первого порядка, удовлетворения которых требует инстинкт самосохранения, и прочие потребности, удовлетворение которых обусловлено мотивом собственного интереса.

Согласно Вагнеру, экономической деятельностью людей управляют одновременно:

О «эгоистические» мотивы — желание выгоды и боязнь нужды; надежда на одобрение и боязнь наказания; чувство чести и страх позора; стремление к деятельности как таковой и опасение последствий праздности;

О один «неэгоистический» — чувство долга и страх перед угрызениями совести.

К. Маркс (1818—1883) подверг критике антропоцентрический подход Вагнера к политической экономии. Однако его критика гораздо больше говорила о позиции самого Маркса. Сущность человека Маркс видел не в эгоизме, а в саморазвитии личности в рамках общества и в его интересах. Отклонение реальных людей от своей «родовой сущности» Маркс объяснял, используя понятия сущности и существования. Материальный прогресс приводит к классовому обществу. При этом, с одной стороны, растет взаимозависимость людей, человек социализируется и таким образом приближается к своей сущности, а с другой стороны, разделение труда и возникновение классов ведут к отчуждению: человеческая деятельность и ее плоды становятся независимыми от человека и, более того, господствуют над ним. Отчуждение достигает высшей степени при капитализме, где капитал господствует над трудом, который в свою очередь полностью превращается в деятельность для заработка: односторонний абстрактный труд и частный экономический интерес мешают достижению человеком своей сущности.

Уничтожив отчуждение, пролетариат, по мысли Маркса, сможет наконец привести историческое развитие к человеку, существование которого будет соответствовать его сущности. Познав свою сущность и историческую логику общественного развития, человек сможет вырваться из дисгармоничной предыстории человечества и вступить в его подлинную, гармоничную историю [5]. Приблизительно таков ход мыслей Маркса, что позволяет понять его резко негативное отношение к примитивному, на его взгляд, лишенному исторического контекста толкованию природы человека как неизменной совокупности потребностей, присущее экономистам бентамовской школы. Отсюда и критика самого Бентама, и более развернутый отзыв о человеке применительно к теории Вагнера.

Маркс подчеркивает, что человек в теории Вагнера абстрактен. Этот абстрактный «человек вообще» не может иметь конкретных потребностей, говорить о них было бы противоречием, поскольку потребности возникают только в обществе. Несомненно, концепция человека в «Капитале» Маркса даже в рамках общей объективно-детерминистской схемы намного глубже и интереснее, чем модель «экономического человека», из которой она выросла.

Начало 1870-х гг. в истории мировой экономической мысли ознаменовалось так называемой маржиналистской революцией.

Маржиналисты попытались создать монистическую общую теорию ценности, исходя из предпосылок, противоположных принятым в классической школе. В качестве исходного простейшего явления экономической жизни они выбрали отношение человека к вещи, проявляющееся в области личного потребления и обмена. Если представители классической школы сущность обмена искали в сфере производства, то для маржиналистов, наоборот, само производство — это своеобразный косвенный вид обмена.

Таким образом, в основе экономической теории маржиналистов неизбежно должна была лежать та или иная модель рационального потребителя или экономического субъекта. Для этих целей подходит модель Бентама. Однако в концепцию человеческой природы Бентама маржиналисты внесли некоторые существенные дополнения (см. § 12.1).

Целью обмена и производства для каждого из их участников у маржиналистов остается получение максимальных наслаждений или наибольшее удовлетворение потребностей. Эта мотивация, свойственная бентамовской модели, дополняется так называемым первым законом Г.Г. Госсена (1810—1858): удовольствие, полученное индивидом от единицы блага (полезность), уменьшается с ростом числа этих единиц, находящихся в его распоряжении. Иными словами, все потребности имеют тенденцию к насыщению. Этот фундаментальный факт маржиналисты считали очевидным свойством человеческой природы. Отстаивая его, английский экономист и логик У.С. Джевонс (1835—1882) и швейцарский экономист Л.М. Вальрас (1834—1910) ссылались на результаты психологических экспериментов. Применение закона убывающей полезности позволило им усовершенствовать счетный аппарат своего экономического субъекта. Поскольку полезнал отдача от каждой следующей единицы блага падает, а неприятности, связанные с ее добыванием, возрастают, неизбежно должен наступить момент, когда дальнейшее приращение благ даст не прирост удовольствий, а их сокращение.

Такой подход, хотя и был направлен на равновесие экономики, чрезвычайно углублял абстрактный взгляд на экономического субъекта по двум линиям: субъект становится проще с точки зрения мотивации (отсекаются все его характеристики, кроме наслаждений и страданий, связанных с определенными благами) и рациональнее (он должен быть способен всегда достигать оптимума, иначе его состояние, а значит, и состояние всей экономики, не будет равновесным).

К. Менгер (1840—1921), основатель австрийской школы политической экономии, которую отличает последовательный монистический субъективизм. Все категории экономической науки австрийские экономисты в отличие от других направлений маржинализма стремятся вывести только из отношения индивида к вещи, исключая любые блага и прежде всего ценности, поскольку последние, по их мнению, лишены каких-либо объективных свойств. При этом субъект у австрийцев не гарантирован от ошибок: он может, к примеру, неверно оценить свои будущие потребности и средства их удовлетворения, и эти его ошибки не будут «отброшены» рынком, а сыграют свою роль наравне с более правильными оценками в определении цены данного блага.

Акцент, который австрийцы делают на неопределенности будущего и возможности ошибок, на степени информированности экономического субъекта, отличают их от других маржиналистов и придают их теориям особое значение в наши дни, когда проблема поиска и обработки информации в условиях неопределенности будущего находится на переднем крае экономических исследований.

Отличительной чертой австрийской школы является также методологический индивидуализм. Все экономические проблемы австрийцы рассматривали и решали на микроуровне, на уровне индивида. Они не признавали и не признают специфических макроэкономических явлений, несводимых к простой равнодействующей индивидуальных предпочтений и решений.

Важную роль в австрийской теории занимает фактор времени. Именно фактор времени и связанная с ним неопределенность приводят участников обмена к ошибкам и не дают установиться общему равновесию, присущему вневременной системе Вальраса, где все цены и количества благ определяются одновременно [4].

Таким образом, в работах маржиналистов получила права гражданства новая модель человека — рационального максимизатора благосостояния. Главным новшеством по сравнению с концепцией «экономического человека» классической школы является даже не столько изменение характеристик экономического субъекта, сколько изменение места поведенческих предпосылок в экономическом анализе. В теоретических системах Смита и особенно Рикардо концепция «экономического человека» являлась в основном общим методологическим принципом исследования, что и зафиксировал Милль. Концепция «экономического субъекта» как «человека-максимизатора» становится «рабочей», операциональной моделью человека, перерастая роль общей методологической предпосылки.

Маржиналистская революция в экономике нуждалась в закреплении завоеванных ею позиций, систематизации достижений и усвоении некоторых традиций конкурирующих парадигм.

А. Маршалл (1842—1924), основоположник неоклассического направления в экономической теории, предпринял попытку синтезировать основные достижения классической школы маржиналистов и исторической школы. Предметом политической экономии Маршалл считал «нормальную жизнедеятельность человеческого общества», подчеркивая, что экономисты имеют дело не с абстрактным понятием «экономического человека», а с человеком как таковым, человеком из плоти и крови. Для того чтобы разрешить противоречие между эмпирией и теорией, Маршалл вводит специальное понятие «нормальной деятельности». К нормальным действиям Маршалл относил привычки и обычаи людей, которые тщательно выверены опытом выгод и невыгод различных образов действий.

В целом концепция экономического субъекта у Маршалла представляет собой наиболее фундаментальную в истории политической экономии попытку соединить реалистическое описание экономического поведения с абстрактными законами, полученными с помощью упрощенной рационально-максимизационной модели человека. Однако органического синтеза все же не получилось (линия законов и линия фактов почти не пересекаются).

Последние десятилетия XIX и начало XX в. отмечены первым в истории тесным соприкосновением экономической и психологической теорий. Маржиналистская революция свела важнейшую экономическую проблему — проблему ценности — к психологии потребительского выбора, что, казалось бы, открыло дорогу для непосредственного применения психологических методов в экономической теории. Однако синтеза экономического и психологического знания не произошло. Более того, после краткого периода интенсивных контактов стороны надолго разошлись. Сфера мотивации исчезает из предмета экономической науки и передается в ведение психологии. Сохраняются лишь правила рационального выбора (последовательность, непротиворечивость, транзитивность), которые кажутся более реалистичными, чем предпосылки рациональной максимизации.

Т. Веблен (1857—1929), американский экономист, основоположник институционализма, виднейший представитель «третьего» направления, выступил с критикой маржиналистской и неоклассической моделей человека. В основе его экономических взглядов (теории институционализма) лежал поиск эффективных жизненных средств, ведущих к росту технологического мастерства. Соответствующее поведение человека Веблен называл «промышленным» и одобрял его в отличие от так называемого денежного соперничества, когда человек попадает под власть эгоистических, приобретательских инстинктов и возникают «безумные способы поведения», «бесполезные институты», существующие несмотря на то что они противоречат врожденному здравому смыслу. Так из своей концепции человека Веблен выводит внутреннюю противоречивость капитализма, сочетающую рациональную организацию производства с иррациональными общественными формами управления им.

Веблен выступил самым суровым критиком маржиналистской модели человека. Однако большинство экономистов рассматривали собственные позитивные разработки Веблена и последующих институционалистов как внесистемные, растворяющие экономическую теорию в культурной антропологии, социальной философии и социологии, поэтому они были обречены пребывать на периферии экономической науки.

Итак, в начале 1930-х гг. экономическая теория, в которой не так давно победила маржиналистская революция, представляла экономику как гармоничную, упорядоченную систему. Наиболее адекватным способом описания данной системы был равновесный статический анализ с вмонтированной в него моделью рационального максимизатора.

К концу данного десятилетия в экономической системе капитализма проявились неопределенность, нестабильность, анархия, которые потребовали от экономистов перехода на более конкретный, динамический уровень анализа, допускающий существование неравновесных явлений. Следовательно, отпадала необходимость и в «рациональном максимизаторе», обладающем совершенным предвидением и полной информацией. Напротив, регулирующие меры должны были ориентироваться не на рациональный идеал, а на более конкретное представление о реальных хозяйственных субъектах — предпринимателях, потребителях и биржевых спекулянтах (сыгравших не последнюю роль в Великой депрессии), их действительных мотивах, психологических свойствах, а следовательно, и возможных реакциях на ту или иную государственную политику. Так или иначе, новое поколение экономистов стало уделять особое внимание феномену неопределенности.

Г. Мюрдалю (1898—1964), представителю шведской школы, и Дж.М. Кейнсу (1883—1946), американскому экономисту, автору «Общей теории занятости», принадлежат главные достижения в области исследования неопределенности и неразрывно связанных с ней ожиданий.

Общей проблемой для Мюрдаля и Кейнса была проблема равенства-неравенства, инвестиций и сбережений. Впервые в истории экономическая теория должна была основываться на представлениях о неизвестном будущем. Рост значения неопределенности и связанные с ней ожидания порождали тенденцию к конкретизации модели человека, что наиболее ярко проявилось в трудах Кейнса.

Следует отметить, что концепция Кейнса, будучи макротеорией, рассматривает поведение всей массы потребителей, а в этом случае закон больших чисел сглаживает индивидуальные различия между ними. Логика Кейнса противоположна логике маржиналистов: у них модель человека основывалась на индивиде, а затем из нее выводились макроэкономические следствия в рамках общего равновесия. Типичный, усредненный потребитель в «Общей теории занятости» Кейнса определяется его потребительскими расходами и доходом. Зависимость дохода и сберегающей части Кейнс назвал основным психологическим законом. Он рассуждал так: человек, получив дополнительный доход, по крайней мере первое время не знает, на что его употребить, и увеличивает сбережения. При уменьшении дохода, согласно Кейнсу, зависимость сохраняется: стремясь поддержать привычный уровень жизни, потребитель в первую очередь сокращает сбережения.

Поскольку неопределенность всегда накладывает отпечаток на принимаемые инвестиционные решения, предприниматели могут лишь в незначительной степени исходить из точного расчета, большинство же инвестиционных решений принимается не из рациональных соображений, а под влиянием настроения, спонтанно возникающей решимости действовать, словом, под влиянием чисто психологических факторов. Для формирования инвестиционного спроса, по мнению Кейнса, существенны все аспекты психологического и даже физического состояния предпринимателей [3].

Таким образом, в основе теоретической системы Кейнса лежала предпосылка неполной информации, доступной экономическим субъектам. В данных рамках поведение их предполагается вполне рациональным, однако оно, естественно, не похоже на рациональную максимизацию маржиналистской^ человека, а в наиболее экстремальных случаях, например при предкризисной панике, может легко уступить место полной иррациональности (если судить о рациональности по маржиналистским меркам). Дело в том, что неполная информация открывает дорогу влиянию ожиданий, иллюзий, настроений и других психологических факторов, искажающих логику рационального расчета. Концепция Кейнса сильно повлияла и на дальнейшее развитие самой экономической теории, и, конечно, на существующую в ней модель человека.

В дальнейшем стали развиваться альтернативные модели человека, учитывающие различия в экономических системах разных стран, связанные с решением конкретных экономических проблем и дифференциацией внутри самой модели человека (потребитель, предприниматель, наемный рабочий, менеджер и т.д.) [2].

Таким образом, в развитии моделей человека в экономической теории можно выделить последовательные этапы, характеризуемые:

О ограничением рациональности экономического субъекта и расширением его социокультурных и психологических характеристик;

О попытками синтеза «абстрактных» и «конкретных» (связанных с реальными условиями существования) моделей человека;

О переходом от микроэкономических конструкций к макроэкономическим;

О переходом от статических (вневременных) моделей к динамическим (историческим), все более учитывающим возрастание факторов риска и неопределенности в экономике;

О конкретизацией моделей человека, введением в научный оборот понятия «рабочей модели человека».

Значение рабочей модели человека в разработке исследовательских экономических программ. В рамках современной экономической теории рабочая модель человека является системообразующим компонентом любой исследовательской программы. По характеристикам рабочей модели человека можно выявить существенные черты исследовательской программы. Поскольку каждая исследовательская программа имеет нормативную составляющую, в том числе применительно к экономической политике, принципиальное значение имеет соответствие выделенных поведенческих характеристик ожидаемым ответным действиям индивидов. Любая экономическая модель в явной или неявной форме содержит допущения относительно «рабочей модели человека», ключевыми элементами которой являются рациональность, профессиональная компетентность, способность принять адекватное решение в ситуации выбора. Можно сказать, что понимание возможностей и границ исследовательской программы во многом зависит от содержания рабочей модели человека.

Итак, модели человека в экономической теории на протяжении всей ее истории имели методологическое значение. При этом следует различать мировоззренческие (философские) модели, которые выступают методологическим основанием любой экономический теории как области научного знания, и рабочие, операциональные модели, являющиеся системообразующим фактором исследовательской или управленческой программы при решении конкретной проблемы в области экономики.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

  • 1. Автономов В. С. Модель человека в экономической науке. СПб., 1998.
  • 2. История и философия экономики : учеб, пособие ; под ред. М.В. Ко- нотопова. М., 2013.
  • 3. Кейнс Дж. М. Избранные произведения. М., 1993.
  • 4. Кэллахан Д. Экономика для обычных людей ; пер. с англ. М., 2006.
  • 5. Маркс К, Энгельс Ф. Соч. М., 1966. Т. 1.
  • 6. СмитА. Исследования о природе и причинах богатства народов. М., 1962.
  • 7. Mill J.S. On the definition of political economy and on method of investigation proper to it // Collected Work. Toronto. 1970. Vol. 4.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >