Полная версия

Главная arrow Экономика arrow Flash Boys: Высокочастотная революция на Уолл-стрит

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

ЛИЦОМ К ЛИЦУ С HFT

Сергей Алейников отнюдь не стремился иммигрировать в США или конкретно на Уолл-стрит. Он уехал из России в 1990 г. — через год после падения Берлинской стены, но сделал это больше от отчаяния, нежели в надежде на изменение жизни к лучшему. «Когда мне было девятнадцать, я и не помышлял о том, чтобы уехать, — рассказывает он. — Я был большим патриотом России. Плакал, когда умер Брежнев, и всегда ненавидел английский язык. Думал, что совсем не способен к языкам». На родине он столкнулся с проблемой: правительство не позволяло ему получить то образование, которое он хотел. Сергей не был религиозным человеком в традиционном смысле слова, но был евреем по происхождению, о чем в его паспорте имелась соответствующая запись, призванная всем об этом напоминать. И как еврея его ждали особые трудности на вступительных экзаменах в вуз, однако и успешная сдача позволила бы ему поступить только в один из двух вузов Москвы, куда принимали евреев и где он мог бы изучать дисциплины, дозволенные государством для евреев. В его случае таковой была математика.

Сергей готов был пройти через все эти трудности. К тому же он оказался прирожденным программистом. Сергей не касался компьютера до 1986 г. — пока ему не исполнилось 16. Первая написанная им программа предназначалась для изображения синусоидальных волн. Когда компьютер, послушно следуя его инструкциям, выполнил задачу, Сергей подпал под чары программирования. По его словам, особенно был очарован необходимостью «ориентации на детали и подробности. Тем, что от программиста требуется взглянуть на проблему в целом и с разных сторон, соответственно пробуя разные способы ее решения. Это похоже не на игру в шахматы, а на решение конкретной проблемы при игре в шахматы. Более сложная проблема заключается не в том, чтобы играть в шахматы, а в том, чтобы написать программу, способную играть в шахматы». Он обнаружил, что программирование привлекало его как в интеллектуальном, так и в эмоциональном плане. «Написание программы похоже на рождение ребенка, — рассказывает Сергей. — Это творческий акт. Будучи технической, программа в то же время является произведением искусства. И ты получаешь от ее создания соответствующее удовлетворение».

Он подал заявление об изменении своей специализации с математики на компьютерные науки, но руководство вуза ему в этом отказало. «У меня зародилась мысль о том, что Россия, возможно, не самое лучшее для меня место, — вспоминает Сергей, — когда мне не разрешили изучать компьютерные науки».

Он прибыл в Нью-Йорк в 1990 г. и заселился в расположенное на 92-й улице общежитие Молодежной еврейской ассоциации, аналога Христианской ассоциации молодых людей. Два явления потрясли его в новой стране: разнообразие людей, встреченных им на улице, и фантастический ассортимент продуктов питания в продуктовых магазинах. Сергей фотографировал бесконечные колбасные ряды на Манхэттене и отправлял фотографии матери в Москву. «Я никогда прежде не видел так много колбасы, — вспоминает он. Но, подивившись на изобилие снеди в Америке, отстранился от него и, задумавшись о том, насколько необходима вся эта пища, начал читать книги о голодании и влиянии разных суровых диет на организм человека. — Я решил получше изучить этот вопрос и выяснить, что является полезным, а что нет». В итоге стал разборчивым вегетарианцем. «Не думаю, что вся энергия, которую мы получаем, поступает к нам с пищей, — говорит Сергей. — Думаю, мы получаем ее из окружающей среды».

Он приехал в Америку без гроша в кармане и совершенно не знал, как делать деньги. Поэтому прошел курс обучения трудоустройству. «Мне было очень страшно, ведь я вправду не говорил по-английски и не представлял, что такое резюме, — вспоминает Сергей. На первом собеседовании его попросили рассказать о себе. — Для выходца из России это означало, что надо ответить на вопросы “Где вы родились?" и “Кто ваши родственники?”» Сергей долго рассказывал про своих многочисленных родственников — ученых и преподавателей еврейского происхождения, и ничего больше. «Человек, проводивший собеседование, сказал, что свяжется со мной снова. Но так и не связался».

К счастью, у Сергея был явный талант программиста, и вскоре он нашел соответствующую работу за $8,75 в час в одном из медицинских центров в Нью-Джерси.

Оттуда перешел на место получше — на факультет компьютерных наук Ратгерского университета, где, благодаря сложному сочетанию выполняемых заданий и полученных грантов, сумел получить степень магистра. После университета несколько лет работал в начинающих интернет-компаниях, пока в 1998 г. не получил приглашение от ШТ, крупной телекоммуникационной компании в Нью-Джерси. В течение следующих 10 лет проектировал компьютерные системы и писал коды, которые ежедневно перенаправляли миллионы телефонных звонков абонентов на самые дешевые из доступных телефонных линий. Когда Сергей пришел в компанию, там работали 500 человек, а к 2006 г. их стало уже 5000, а он стал ее технологической звездой. В том же году ему позвонил хедхантер и сообщил, что на Уолл-стрит появился бешеный спрос на присущее Сергею умение писать коды программ, выполнявших анализ огромных объемов информации на большой скорости.

Сергей ничего не знал о Уолл-стрит и не особенно торопился узнать. Его редкостный талант заставлял компьютеры работать быстрее, сам же Сергей поспешал медленно и осторожно. Хедхантер завалил его кучей книг по программированию для Уолл-стрит и добавил к ним руководство по прохождению собеседования на Уоллстрит. Также сообщил, что там Сергей сможет зарабатывать намного больше тех $220000 в год, которые он получал в телекоммуникационной компании. Сергей был польщен и проникся симпатией к хедхантеру, но, прочитав книги, решил, что работа на Уолл-стрит не для него. Он наслаждался решением технических проблем, возникавших в гигантском телекоме, и не чувствовал реальной потребности зарабатывать больше. Год спустя, в начале

2007 г., хедхантер снова позвонил ему. К тому времени у ЮТ появились серьезные финансовые проблемы и Сергей начал опасаться, что руководство ведет компанию к банкротству. У него не было значительных сбережений. Его жена, Элина, готовилась стать матерью в третий раз, и им нужно было купить дом побольше. Поэтому Сергей согласился пройти собеседование в Goldman Sachs, банке Уолл-стрит, особенно сильно желавшем с ним познакомиться.

По крайней мере с виду, Сергей Алейников жил той жизнью, ради которой люди переезжали в Америку. Он женился на хорошенькой эмигрантке из России и стал семьянином. Они продали свой дом в стиле Кейп-Код с двумя спальнями в г. Клифтон, штат Нью-Джерси, и приобрели выполненный в колониальном стиле дом побольше в г. Литл-Фолс. Наняли нянечку для детей. Общались с эмигрантами из России, которых называли своими друзьями. С другой стороны, Сергей был занят только своей работой, а его жена не имела представления о том, чем он занимался, — они не были по-настоящему близкими людьми. Он не поощрял тех, кто хотел получше узнать его, и не проявлял особого желания, чтобы получше узнать их. Приобретал много вещей, но почти ими не интересовался. Лужайка перед их домом в Клифтоне могла служить тому примером. Когда он стал искать свой первый дом, то ему очень хотелось иметь собственную лужайку. В Москве такое себе невозможно было представить. Однако в ту минуту, когда стал владельцем лужайки, пожалел об этом. («Стрижка травы была занозой в заднице».)

Русская писательница Маша Ледер, знавшая Алейниковых едва ли лучше других, полагала, что Сергей, исключительно одаренный в интеллектуальном плане, во всем остальном был типичным программистом еврейского происхождения из России, который использовал технические проблемы как предлог, чтобы отгородиться от хаоса окружающего мира. «Вся его жизнь походила на мираж, — рассказывает она, — или на сон. О многом он не имел представления. Ему нравились стройные девушки, которые любили танцевать. Он женился на девушке и успел завести с ней трех детей, прежде чем понял, что на самом деле не знает ее. Он работал до потери пульса, а она тратила заработанные им деньги. Он приходил домой, а она готовила ему вегетарианские блюда. По существу, она его обслуживала».

Затем Сергея позвали на Уолл-стрит. Специалисты Goldman Sachs провели с ним ряд собеседований по телефону, а потом пригласили пройти личные собеседования в течение одного дня. Они показались ему крайне напряженными и даже немного странными. «Я не привык общаться с теми, кто вкладывал бы столько сил в оценку других людей», — вспоминает он. Сменяя друг друга, дюжина сотрудников Goldman Sachs пыталась поставить его в тупик с помощью головоломок, компьютерных пазлов, математических задач и даже легких задачек по физике. Проводившие собеседования сотрудники Goldman, должно быть, уже поняли (как и сам Сергей), что он куда лучше них разбирался в большинстве предметов, о которых они его спрашивали. В конце первого дня банк пригласил его на второе собеседование. Он отправился домой и, обдумывая происшедшее, уже не был настолько уверен в том, что хочет работать в Goldman Sachs. «Но на следующее утро меня охватил соревновательный азарт, — рассказывает Сергей. — Я должен довести это дело до конца и попытаться пройти испытания, поскольку мне бросили серьезный вызов».

Он удивился, когда узнал, что подходит им хотя бы по одному критерию — больше половины программистов в банке были выходцами из России. Русские считались лучшими программистами на Уолл-стрит, и Сергей, кажется, знал тому причину: им приходилось заниматься программированием в условиях ограниченного доступа к компьютеру. Много лет спустя, получив массу машинного времени, Сергей продолжал писать программы на бумаге, прежде чем ввести их в компьютер. «В России время работы на компьютере измерялось минутами, -— вспоминает он. — При написании программы тебе давалось совсем немного времени, чтобы она заработала. Поэтому мы учились писать код так, чтобы сократить отладку программы. И приходилось хорошенько подумать, прежде чем переносить его на бумагу... Доступность же машинного времени приучает к тому, что, как только идея придет к тебе в голову, тут же вводишь данные, а потом исправляешь по десять раз. У хороших программистов из России, скорее всего, имелся опыт работы при ограничении доступа к машинному времени».

Второй тур «допросов с пристрастием» закончился в кабинете старшего высокочастотного трейдера Александра Давидовича, тоже выходца из России. Исполнительный директор банка задал всего два завершающих вопроса, чтобы проверить способность Сергея решать проблемы.

Первый звучал так: является ли 3599 простым числом?

Сергей сразу заподозрил здесь подвох — число было близко к 3600. Он набросал следующие уравнения:

3599 = (3600-1) = (602-12) = (60-1) (60 + 1) = 59 x 61, 3599 = 59x61.

Число не было простым.

Задача была несложной, но, по словам Сергея, «труднее решать задачу, когда от тебя ждут, что ты решишь ее быстро». Решение этой задачи заняло почти две минуты.

Вторая задача была сложнее и увлекательнее. Управляющий директор описал комнату в форме прямоугольного параллелепипеда и задал три ее измерения. «Он сказал, что на полу сидит паук, и дал мне его координаты, а на потолке —- муха, и также указал ее координаты. Потом попросил меня вычислить кратчайшее расстояние, которое должен преодолеть паук, чтобы добраться до мухи». Паук не умеет летать или раскачиваться на паутине, а может только ползти по поверхностям. Кратчайшим расстоянием между двумя точками была прямая, и Сергей догадался, что решение задачи предполагает превращение трехмерного объекта в двухмерный, а затем использование теоремы Пифагора для расчета расстояния. На решение задачи у него ушло несколько минут, а когда он закончил, то Давидович предложил ему место в Goldman Sachs. Начальный размер его годового жалованья вместе с бонусами достигал $270000.

СЕРГЕЙ ПРИШЕЛ В GOLDMAN SACHS в любопытный период истории как самого банка, так и всей Уолл-стрит. В середине 2007 г. департамент торговли облигациями Goldman поспособствовал развитию мирового финансового кризиса — постыдным образом помогая правительству Греции подделывать финансовую отчетность и скрывать задолженность, а также разработав план по обвалу рынка субстандартных ипотечных закладных, чтобы можно было заработать, играя против них. Одновременно департамент торговли обыкновенными акциями приспосабливался к радикальным переменам, происходившим на американском фондовом рынке перед самым его крахом. Некогда вялый олигополистический рынок с двумя доминирующими биржами, Nasdaq и New York Stock Exchange, быстро трансформировался в нечто иное. Теми же акциями стали торговать 13 публичных бирж в Нью-Джерси. Затем в течение нескольких лет появится более 40 скрытых пулов и в двух из них, принадлежащих Goldman Sachs, также будут торговаться те же акции.

Фрагментацию американского фондового рынка отчасти ускорило принятие Reg NMS, что также стимулировало огромное увеличение объема торгов на фондовом рынке. Большая часть этого объема приходилась не на старомодных инвесторов, а на исключительно быстрые компьютеры, контролируемые HFT-фирмами. По существу, чем больше возникало площадок для торговли акциями, тем больше возможностей предоставлялось высокочастотным трейдерам, чтобы встать между покупателями на одной и продавцами на другой бирже. Это была порочная практика. Первоначально компьютерная технология обещала устранить с финансового рынка посредника или, по крайней мере, уменьшить сумму, которую он мог содрать с инвесторов. Реальность же обернулась для финансовых посредников непредвиденным доходом от $10 до $22 млрд в год — в зависимости от того, чьим оценкам вы доверяете. Для Goldman Sachs, финансового посредника, это была очень хорошая новость.

Плохая же состояла в том, что Goldman Sachs пока что не зарабатывал значительную часть этих денег. В конце

2008 г. руководство уведомило программистов высокочастотного трейдинга о том, что их торговое подразделение получило чистый доход в размере примерно $300 млн. В том же году HFT-подразделение одного лишь хедж- фонда Citadel заработало $1,2 млрд. Высокочастотные трейдеры уже прославились своим умением скрывать прибыли, а в процессе судебной тяжбы между выходцем из России Михаилом Малышевым и его бывшим работодателем Citadel выяснилось, что в 2008 г. Малышев получил $75 млн наличными. Ходили слухи, оказавшиеся правдой, о двух парнях, перешедших из Knight в Citadel ради гарантированной зарплаты по $20 млн в год для каждого. Хедхантер, работавший в сердцевине этого рынка и знавший, сколько компании платят талантливым программистам, сказал: «Goldman Sachs хотел выяснить, что происходит, да так до конца и не разобрался. Но банк не входил в десятку лучших».

Банку доставалось не так много из тех огромных денег, которые теперь зарабатывались на фондовом рынке, и объяснялось это просто: на рынке шла война роботов, а роботы Goldman были медлительными. Во множестве стратегий зарабатывания денег предполагается, что победитель получает все. Когда каждый игрок пытается делать одно и то же, то все деньги получает игрок, чьи компьютеры могут первыми получать данные и очевидным образом на них реагировать. В разных гонках такого рода Goldman редко приходил первым. Именно по этой причине они и стремились заполучить Сергея Алейникова — чтобы увеличить скорость работы своей системы. По мнению Сергея, в этой системе возникало много проблем, да и не система то была, а скорее сочетание компонентов. «Практика разработки кода в ШТ была более упорядоченной и современной по сравнению с Goldman», — вспоминает он. Банк приобрел ядро системы за 15 лет до этого при покупке Hull Trading, одной из первых фирм, занявшихся электронным трейдингом. Огромное количество устаревшего программного обеспечения (Сергей подозревал, что платформа в целом содержала до 60 млн строк кода) и внесенных в него за 15 лет исправлений превратили платформу в компьютерный эквивалент гигантского мяча, слепленного из аптечных резинок. Когда одна из «резинок» с треском рвалась, Сергей должен был обнаружить порыв и устранить его.

Goldman Sachs часто обращал сложность себе на пользу. К примеру, разработал сложные субстандартные ценные бумаги с ипотечным покрытием, в которых непосвященные не разбирались, а потом воспользовался неосведомленностью участников рынка. Автоматизация биржевой торговли вызвала к жизни сложности иного рода со множеством непредсказуемых последствий. Вот лишь один небольшой пример — методы торговли банка на бирже Nasdaq. В 2007 г. Goldman владел (не афишируя этого) самым близким к Nasdaq зданием. В нем располагался скрытый пул банка. Когда Сергей пришел на работу в Goldman, десятки тысяч сообщений перелетали в секунду между компьютерами из одного здания в другое. По его предположению, пространственная близость должна была давать Goldman Sachs некое преимущество — в конце концов, зачем же еще понадобилось покупать самое близкое к бирже здание? Но когда Сергей разобрался в делах, то обнаружил, что сигналу требовалось 5 мс, чтобы добраться от принадлежащего банку здания до биржи, — почти столько же, сколько потребовалось ему пару лет спустя, чтобы пройти по самой быстрой линии от Чикаго до Нью-Йорка. «Теоретически предельное время [движения сигнала] из Чикаго до Нью-Йорка и обратно занимало примерно 7 мс, — рассказывает Сергей. — Любое увеличение объяснялось помехами, создаваемыми человеческим фактором». Причиной могло быть физическое расстояние, если, скажем, сигнал, пересекавший улицу в Картерете, двигался не совсем по прямой. Могла подвести компьютерная техника. Но могло — и медлительное громоздкое программное обеспечение, представлявшее для банка проблему. Платформа для высокочастотного трейдинга была разработана в типичном для Goldman стиле с центральным концентратором и радиальной структурой. Каждому сигналу предстояло сначала пройти через расположенный на Манхэттене базовый модуль, а уже потом вернуться обратно на рынок. «Но длительность времени ожидания [5 мс] нельзя было объяснить в основном физическим расстоянием, — рассказывает Сергей. — Задержка обусловливалась тем, что трафик проходил через бесчисленные наслоения коммутационного оборудования».

В целом существовало три проблемы, для решения которых и наняли Сергея. Они соответствовали трем этапам электронного трейдинга. Первый этап заключался в создании так называемого производства тикеров — программного обеспечения, преобразующего данные, поступающие с 13 бирж, таким образом, чтобы их можно было наблюдать в виде единого потока. Reg NMS содержал новое требование к крупным банкам: собирать информацию со всех бирж, чтобы обеспечить исполнение приказов клиентов с учетом официальной наилучшей рыночной цены — NBBO. Если Goldman Sachs приобретал 500 акций

IBM по $20 за штуку на New York Stock Exchange от имени клиента, не покупая сначала 100 акций IBM по $19,99 на бирже BATS, то банк нарушал предписание. Самым простым и дешевым решением этой проблемы для крупных банков стало использование сводного потока данных, которые отправлялись с публичных бирж, — SIP. Некоторые этим и ограничивались. Однако с целью развеять беспокойство клиентов по поводу того, что процессор работал слишком медленно и предлагал устаревшую картину рынка, несколько банков обещали создать ускоренный поток данных, но скорость, с которой банки исполняли приказы клиентов, не могла сравниться с той, которую они создали для себя.

Работа Сергея никак не была связана с клиентами банка. Его призвали создать систему для проп-трейдеров Goldman Sachs, и, само собой разумеется, она должна была работать быстрее, чем система, предназначенная для клиентов. Первое и самое очевидное, что он сделал для ускорения роботов банка, было аналогично тому, что он сделал в ЮТ для направления звонков по самому дешевому маршруту, — децентрализовал систему Goldman. Вместо того чтобы направлять сигнал от различных бирж обратно на концентратор банка, Сергей установил миниконцентраторы внутри здания каждой биржи. А чтобы собирать информацию для частного «производства тикеров», банку требовалось разместить свои компьютеры на бирже как можно ближе к механизму сопоставления приказов. Создание программного обеспечения для получения от «производства тикеров» выходных данных и использования их с целью вычисления наиболее выгодных сделок на рынке составляло второй этап организации электронного трейдинга. Сергей переписал значительную часть этого кода, чтобы ускорить работу программы. Третий этап назывался «ввод приказа». Судя по названию, эта программа отправляла приказы обратно на рынок для исполнения. Сергей над ней тоже поработал.

Хотя он не размышлял над этим, но в действительности создавал внутри Goldman Sachs фирму для высокочастотного трейдинга. И, конечно, скорость, которую Сергей наращивал для банка, можно было использовать по-разному. Например, для быстрейшей реализации хитрых стратегий проп-трейдеров. Или же с ее помощью проп-трейдеры в своем темном пуле могли торговать против рынка медленно движущимися приказами клиентов. Или же, скажем, для продажи Ричу Гейтсу акций Chipotle Mexican Grill по более высокой цене в скрытом пуле либо для покупки их у него по более низкой цене на публичной бирже.

В действительности Сергей не знал, какую скорость использовали проп-трейдеры Goldman. В процессе работы он стал осознавать, насколько далеко от идеального его взаимопонимание с работодателем. Люди в банке, с которыми он имел дело, видели только последствия, но не понимали глубинных причин его действий. Например, никто в Goldman не имел общего представления о программном обеспечении банка. Сергей выяснил это в первый же день, когда его попросили заглянуть в базу кода и выяснить, как элементы программы взаимодействуют друг с другом. Занимаясь этим, он поразился тому, что люди, занимавшиеся написанием кода, оставили так мало документации, поразился и тому, что никто в банке не мог ему ничего объяснить. В свою очередь Сергея не посвящали в коммерческие последствия собственных действий, отчасти потому, что, по его ощущениям, начальники не желали, чтобы он об этом знал. «Я думаю, что это делалось нарочно, — рассказывает он. — Чем меньше ты знаешь о том, как они делают деньги, тем лучше для них».

Но даже если бы они захотели, чтобы он узнал, как делаются деньги, то еще непонятно, насколько бы это заинтересовало самого Сергея. «Думаю, что технические проблемы намного интереснее, чем проблемы бизнеса, — объясняет он. — В финансах все сводится к тому, кто загребет деньги и в какой карман они попадут — в правый или левый. Так уж сложилось, что деньги делают в таких компаниях, как Goldman Sachs. Тебе не выиграть в этой игре, если ты не вхож в их круг». Сергей понимал, что квантовые аналитики банка неустанно придумывали новые стратегии торговли в форме алгоритмов, которые должны были исполнять его роботы, а трейдеры должны были отличаться исключительной сообразительностью. Он также сообразил, что «все их алгоритмы строились на предвидении чего-то, что должно было случиться в следующую секунду». Но стоило увидеть крах фондового рынка 2008 г. с позиции сотрудника Goldman Sachs, как это сделал Сергей, чтобы понять, что предсказуемые события часто таковыми не были. В сентябре 2008 г. после дня с небывалой волатильностью хваленые трейдеры банка потеряли десятки миллионов долларов. «Все их ожидания не оправдались, — вспоминает Сергей. — Они думали, что контролируют рынок, но, как оказалось, заблуждались. Принимались за работу и были просто убиты тем, что не могли ничего контролировать... Финансы — это азартная игра для тех, кто любит азартные игры». Сергей не был по натуре игроком. Он предпочитал жить в детерминированном мире программирования, нежели в якобы детерминированном мире биржевых спекуляций, и никогда до конца не понимал связи своей работы с работой трейдеров Goldman.

Сергей знал о состоянии дел в Goldman Sachs только то, что положение банка в мире высокочастотного трейдинга было ненадежным. Он сформулировал это так: «Трейдеры всегда боялись небольших HFT-фирм». Сергей добавлял скорости громоздкой и неэффективной системе, но так и не смог сделать ее быстрее системы, построенной с нуля и не обремененной 60 млн строчек старого кода. Или системы, для радикальной перестройки которой не требовалось проводить по шесть совещаний и подписывать разрешения у инспекторов безопасности, ответственных за защиту данных. Goldman охотился в тех же джунглях, что и мелкие HFT-фирмы, но никогда не мог с ними сравниться в скорости или проворстве. Ни один крупный банк с Уолл-стрит не был на это способен. Единственным преимуществом крупного банка были особые отношения с добычей — его клиентами. (По словам руководителя HFT-фирмы: «Приходит к нам человек из банка на собеседование по поводу работы и всегда хвастается тем, какие умные у них алгоритмы, но рано или поздно заявляет, что не может зарабатывать без клиентов».)

Через несколько месяцев работы на 42-м этаже One New York Plaza Сергей пришел к выводу: лучше всего выбросить высокочастотную торговую площадку Goldman на свалку и построить новую с нуля. Однако его боссы не были в этом заинтересованы. «Бизнес-модель Goldman Sachs предполагала, что если появляется возможность сделать деньги немедленно, то это надо сделать, -— вспоминает он. — А к чему-либо долгосрочному они проявляли мало интереса». Когда на фондовом рынке что-то менялось, например, на бирже вводили новое, сложное для понимания правило и это изменение создавало возможности тут же заработать, то «банк хотел получить деньги немедленно, — рассказывает Сергей, — но ведь это означало постоянное латание системы. Существующая база кода раздувается до размеров слона, которым сложно управлять».

Вот этим он почти только и занимался на протяжении тех двух лет, когда работал в Goldman, — «ставил заплаты на слона». Для заплат он, как и другие программисты банка, ежедневно использовал свободное программное обеспечение с открытым исходным кодом — его разрабатывали коллективы программистов и выкладывали в Сети для бесплатного скачивания. Используемые ими инструменты и компоненты не были специально разработаны для финансовых рынков, но годились для адаптации с целью ремонта «трубопроводов» Goldman. К своему удивлению, Сергей обнаружил, что банк потребительски относился к свободному программному обеспечению. Goldman брал из Сети огромное количество бесплатных программных продуктов, но никогда не возвращал их в модифицированном виде, даже если изменения были совсем незначительными и относились скорее к общим, а не финансовым вопросам.

«Однажды я взял кое-какие компоненты с открытым исходным кодом и перестроил их так, чтобы они сочетались с компонентом, который еще не использовался в Goldman Sachs, — рассказывает Сергей. — Это позволяло объединить два компьютера в единое целое, чтобы при выходе одного из строя второй мог немедленно включиться в работу и выполнить задачу». Придумав изящное решение по созданию дублирующих компьютеров, он испытал истинное наслаждение от своего нововведения: «Я создал нечто из хаоса. А когда создаешь нечто из хаоса, то снижаешь в мире уровень энтропии». Сергей отправился к своему боссу Адаму Шлезингеру и спросил, можно ли вернуть эту модифицированную программу обратно в свободный доступ, согласно своему первоначальному намерению. «Босс сказал, что теперь она является собственностью банка, — вспоминает Сергей. — При этом он был очень взвинчен».

Идея открытого исходного кода предполагала сотрудничество и совместное использование программ, и Сергей в течение долгого времени вносил в нее посильный вклад. Он не мог понять, почему в банке считали нормальным получать значительную выгоду от работы других людей, а затем настолько эгоистично вести себя по отношению к ним. «Создается ведь не интеллектуальная собственность, — рассуждал Сергей, — а рабочая программа». Однако начиная с этого момента ему пришлось, согласно полученным от Адама Шлезингера инструкциям, рассматривать все программное обеспечение, установленное на серверах банка, даже если оно было скачано из открытых источников, собственностью Goldman Sachs. (Позже, на суде, его адвокат мельком показывал присутствующим две страницы компьютерного кода: оригинал с лицензией открытого исходного кода вверху страницы и его точную копию, с которой первоначальная лицензия была сорвана и заменена лицензией Goldman Sachs.)

Забавно, но Сергею действительно нравился Адам Шлезингер, как и большинство тех, с кем он работал в Goldman. Куда меньше ему нравилась та рабочая обстановка, которую банк создал для них. «Все жили ради показателей по итогам года, — вспоминает он. -— Получаешь удовлетворение, если премиальные немалые, и не получаешь, если они тощие. Все до крайности основывалось на материальной выгоде». Сергей не понимал, почему сотрудники вознаграждались индивидуально за коллективные, по сути, достижения. «Там все было пропитано духом конкуренции. Каждый пытался показать, какой значительный вклад он сделал в общее дело. Все потому, что премиальные получали поодиночке, а не командой».

Кроме того, по его ощущениям, рабочая обстановка, созданная Goldman для своих сотрудников, не способствовала качественному труду программистов, требовавшему сотрудничества. «По сути, контакты между людьми там были сведены к минимуму, — вспоминает Сергей. — В телекомах совместная деятельность так или иначе налажена. Проводятся встречи для обмена идеями. Люди не испытывают на себе такого давления. А в Goldman всегда можно было услышать: “Такой-то компонент перестал работать, и мы теряем деньги. Устраните сбой немедленно”». Программисты, в чьи обязанности входило устранение сбоев в коде, сидели по своим отсекам и почти друг с другом не разговаривали. «Нельзя было просто переговорить на площадке, — рассказывает Сергей. — Приходилось закрываться в одном из кабинетов, окружавших площадку. Я никогда ни с чем подобным не сталкивался, пока работал в телекоме или университете».

К началу финансового кризиса Сергей завоевал репутацию, о которой сам и не подозревал. За пределами Goldman Sachs хедхантеры крупных компаний считали его лучшим программистом банка. «На Уолл-стрит человек двадцать могли делать то же, что и Сергей, —- рассказывает хедхантер, часто набиравший сотрудников в фирмы, занимавшиеся высокочастотным трейдингом, — и он был одним из лучших, если не лучшим». У Goldman же сложилась на рынке сомнительная репутация из-за его обращения со своими талантливыми программистами — из-за того, что банк скрывал от них, насколько велик их вклад в его торговую деятельность. Программисты отличались от трейдеров. Последние намного отчетливее видели общую картину рынка и свое место в ней. Они точно знали, сколько стоит их труд, — до последнего цента. Они видели связь между собственными действиями и количеством заработанных денег и умели преподнести эту связь в лучшем виде. Сергей таким не был. Он видел лишь небольшой кусочек общей картины и занимался решением узких задач. «Я не думаю, что Сергей знал себе цену, — рассказывает все тот же хедхантер. — Он компенсировал ограниченность своей работы тем, что хорошо работал. Еще как хорошо работал».

С учетом его характера и ситуации на его работе неудивительно, что рынок постоянно напоминал Сергею Алейникову, сколько на самом деле он стоит. После нескольких месяцев работы в банке хедхантеры звонили ему почти каждую неделю, а через год он получил предложение от швейцарского банка UBS, где ему пообещали годовую зарплату в $400000. Сергей не особенно хотел покидать Goldman Sachs, просто чтобы перейти на работу в другой крупный банк на Уолл-стрит, и когда Goldman пообещал ему перебить предложение, он остался. Но в начале 2009 г. ему снова позвонили и сделали предложение совершенно иного рода — создать торговую площадку с нуля для нового хедж-фонда, которым управлял Михаил Малышев.

Сергея вдохновила перспектива создания новой площадки вместо постоянного латания старой. Кроме того,

Малышев был готов платить ему за это более миллиона долларов в год и предлагал организовать для Сергея офис недалеко от его дома в Нью-Джерси. Сергей предложение принял, а потом сообщил в банке, что уходит. «Когда я подал заявление на увольнение, — вспоминает он, — все коллеги стали приходить ко мне по одному. Мысли у всех были схожие — они бы немедля ушли из Goldman, представься им подходящая возможность». Некоторые намекали ему, что очень хотели бы работать с ним в новой компании. Боссы спрашивали, как они могут убедить его остаться. «Они пытались втянуть меня в обсуждение финансовых вопросов, — рассказывает Сергей. — Я сказал им, что дело не в деньгах, а в возможности создать новую систему с нуля». Он скучал по рабочему микроклимату в телекоме. «В ЮТ я реально видел результаты своей работы, а здесь имел дело с уродливой системой, которую приходилось латать то здесь, то там. Мне не позволяли увидеть общую картину деятельности банка. У меня создалось впечатление, что в Goldman никто в действительности не знал, как работает вся система в целом, им просто неловко было это признавать».

Сергей согласился задержаться на шесть недель и обучить сотрудников банка всему, что знал сам, чтобы они могли и дальше искать прорехи и латать резинки на гигантском мячике. Четыре раза за этот последний месяц на работе он отправлял себе файлы с исходным кодом, над которым работал. В них открытый исходный код (с ним Сергей работал и вносил в него изменения на протяжении последних двух лет) перемежался с кодом, который не был открытым и явно принадлежал Goldman Sachs. Сергей надеялся отделить один от другого на случай, если ему потребуется вспомнить, что он делал в свое время с открытым исходным кодом. Это могло ему понадобиться в дальнейшем. Он отправил эти файлы так же, как отправлял себе файлы почти каждую неделю с начала работы в банке. «Никто со мной никогда об этом не заговаривал», — вспоминает Сергей. Он открыл окно браузера и набрал в поисковой строке: «открытый репозиторий системы управления версиями». В окне выскочил список бесплатных и надежных хранилищ для кода. Сергей кликнул первую же ссылку. Поиск места для хранения кода занял примерно восемь секунд. И потом Сергей сделал то, что делал постоянно с тех пор, как начал заниматься программированием, — удалил из командного интерпретатора историю команд, введенных им на клавиатуре компьютера, предоставленного ему в Goldman. Для входа в компьютер ему требовалось ввести свой пароль. Если бы он не удалил историю команд, то его пароль мог увидеть каждый, кто имел доступ к системе.

Этот поступок был не совсем безобидным. «Я знал, что им это не понравится», — объясняет Сергей, поскольку он знал позицию банка — все, что оказывалось на серверах Goldman, находилось в полной собственности Goldman Sachs, даже код, взятый Сергеем из открытого источника. Отвечая на вопрос, что он при этом чувствовал, Сергей признался: «Это было похоже на езду в автомобиле с недозволенной скоростью».

СЕРГЕЙ ПОЧТИ ВСЕ время спал, пока летел из Чикаго. Выйдя из самолета, заметил трех людей в темных костюмах, поджидавших кого-то в посадочной галерее, в нише для детских и инвалидных колясок. Удостоверившись в его личности, они сообщили, что являются сотрудниками ФБР, надели на него наручники, обыскали карманы, забрали рюкзак и приказали не поднимать шума, а затем отделили его от потока пассажиров. Последнее не потребовало от них героических усилий. Хотя рост Сергея чуть превышал 180 см, но весил он лишь примерно 64 кг, и чтобы спрятать его от посторонних, им требовалось только направить его в сторону. Он не сопротивлялся, но был совершенно сбит с толку. Люди в черном отказались сообщить, за что его задержали. Он начал строить догадки. Сначала подумал, что его приняли за другого Сергея Алейникова. Потом ему пришло в голову, что его новый работодатель, Михаил Малышев, который в то время судился с Citadel, мог быть замешан в каких-то темных делах. И оба раза не угадал. Только после того как все пассажиры вышли из самолета и агенты ФБР препроводили его в здание аэропорта Ньюарка, Сергей узнал: его обвиняют в краже компьютерного кода, принадлежавшего Goldman Sachs.

Майкл Максуэйн, агент, которому поручили вести дело Алейникова, был новичком в правоохранительных органах. Как ни странно, но до 2007 г. он в течение 12 лет работал валютным трейдером на Chicago Mercantile Exchange. Он и подобные ему оказались не у дел из-за Сергея и таких, как он, — или, точнее, из-за компьютеров, заменивших трейдеров на площадках всех американских бирж. И не случайно карьера Максуэйна закончилась в тот же год, когда началась карьера Сергея.

Максуэйн препроводил Сергея в черный лимузин, и они направились в здание ФБР в Нижнем Манхэттене. Оказавшись внутри, Максуэйн демонстративно убрал пистолет в кобуру и привел Сергея в небольшую комнату для допросов, где пристегнул наручниками к вделанной в стену скобе и только тогда зачитал ему права задержанного.

Потом изложил известные (или предположительно известные) ему факты: в апреле 2009 г. Сергей принял предложение перейти на работу во вновь открывшуюся фирму Teza Technologies, специализирующуюся на высокочастотном трейдинге, но оставался в Goldman Sachs еще шесть недель. С начала апреля по 5 июня, когда Сергей окончательно покинул банк, он отправлял себе посредством так называемого репозитория системы управления версиями 32 мегабайта исходного кода высокочастотной торговой системы, принадлежащей Goldman. Максуэйн, несомненно, считал предосудительным то, что веб-сайт, выбранный Сергеем для сохранения кода, назывался репозиторием системы управления версиями[1] и находился в Германии. Максуэйн счел важным и то, что Сергей воспользовался сайтом, доступ к которому не был заблокирован Goldman Sachs, даже после того как Сергей попытался объяснить ему, что банк не блокировал сайты, которыми пользовались программисты, а блокировал доступ сотрудников к порносайтам, социальным сетям и т.п. Наконец, агент ФБР хотел добиться от Сергея признания в том, что он удалил историю команд. Сергей попытался объяснить, почему он всегда удалял историю команд, но Максуэйна это не интересовало. Впоследствии агент ФБР заявит на суде: «Его объяснение показалось мне неискренним».

Все эти факты в определенном смысле были правдой, но, по мнению Сергея, подобранными с умыслом. «Мне казалось это каким-то безумием, честное слово, — вспоминает он. — Агент вешал на уши лапшу из компьютерных терминов. Похоже, он ничего не знал о высокочастотном трейдинге или исходном коде». Например, Сергей понятия не имел о том, где физически находился репозиторий системы управления версиями. Это был просто сайт, где разработчики хранили коды, с которыми работали. «Вся идея Интернета состоит в отделении местонахождения сервера от его логического адреса», — объясняет он. По мнению Сергея, Максуэйн повторял слова, услышанные от других, но значения их на самом деле не понимал. «В России есть игра, которая называется “испорченный телефон”, — рассказывает он, — это вариант американской игры “телефон”. Казалось, что Максуэйн играл в нее».

Сергей не знал, что в Goldman обнаружили загруженные им файлы, а в них оказался код, который в банке использовали для высокочастотного трейдинга, — обнаружили всего за несколько дней до его ареста, хотя он отправил себе первый пакет кода несколько месяцев тому назад. Они спешно позвонили в ФБР и провели для Мак- суэйна своего рода интенсивный курс обучения высокочастотному трейдингу и компьютерному программированию. Впоследствии Максуэйн признался, что не обращался к независимым экспертам за помощью в изучении взятого Сергеем Алейниковым кода и не пытался выяснить, с какой целью тот мог его взять. «Я полагался на показания сотрудников Goldman», — пояснил он. Сам же понятия не имел о том, насколько украденный код был ценным («представители банка сказали, что он стоит огромных денег») или конфиденциальным («представители Goldman Sachs заявили, что этот код содержит коммерческую тайну»). Агент заметил, что файлы Goldman находились на персональном компьютере Сергея и флешке, изъятых у него в аэропорту Ньюарка, но не обратил внимания на то, что Сергей так никогда и не открывал их. (Если они были настолько важными, то почему Сергей не открывал их в течение месяца с тех пор, как ушел из банка?) Расследование, проведенное ФБР до ареста, ограничилось объяснением Максуэйну со стороны Goldman некоторых чрезвычайно сложных вещей, в которых, по его собственному признанию, агент не до конца разобрался, но при этом полагался на компетентность сотрудников банка. Максуэйн арестовал Сергея через 48 ч после звонка из Goldman в ФБР.

Таким образом, единственным сотрудником Goldman Sachs, арестованным ФБР после финансового кризиса, для приближения которого этот банк приложил немало усилий, стал сотрудник, арестованный по просьбе самого же Goldman.

После ареста Сергей отказался от своего права на звонок адвокату. Он позвонил жене, рассказал о случившемся и сообщил, что к ним домой выехала группа агентов ФБР, чтобы забрать его компьютеры, а также попросил не препятствовать им, несмотря на отсутствие у них ордера на обыск. Потом попытался вежливо объяснить, что все это недоразумение, агенту ФБР, арестовавшему его без соответствующего ордера. Сергей вспоминает, как спрашивал тогда самого себя: «С чего Максуэйн взял, что была кража, если не понимал, что было взято?» На взгляд Сергея, его собственные действия были пустяковыми, но вот обвинения в нарушении Закона об экономическом шпионаже и Национального закона о похищенном имуществе были отнюдь не пустяковыми. Все же он продолжал надеяться, что если агент ФБР поймет, как на самом деле работают компьютеры и что представляет собой высокочастотный трейдинг, то извинится перед ним и закроет дело. «Я ему все это объяснял, чтобы показать отсутствие злого умысла, — рассказывает Сергей. — Но он не проявил к моим словам ни малейшего интереса и продолжал настаивать: “Если вы все мне расскажете, то я переговорю с судьей, и он проявит к вам снисхождение”. Казалось, что они изначально относились ко мне с очень сильным предубеждением. Им требовалось выполнить какие-то свои задачи. И одна из них заключалась в том, чтобы немедленно добиться от меня признания».

Основным препятствием для агента ФБР в получении признания стал, как ни странно, не отказ Сергея его сделать, а непонимание Максуэйна того, в чем именно Сергей хотел признаться. «В письменном заявлении он сделал несколько явных ошибок в компьютерных терминах и прочем, — вспоминает Сергей. — Я подсказал: “Знаете, это неверно”». Он терпеливо объяснял агенту собственные действия. 4 июля в 1:43 ночи, после пяти часов споров, Максуэйн отправил в офис федерального прокурора электронное сообщение из одной легкомысленной строки: «Черт возьми, он подписал признание».

Две минуты спустя он доставил Сергея в камеру, расположенную в федеральной тюрьме предварительного заключения. Государственный обвинитель Джозеф Фач- чипонти, помощник федерального прокурора США, заявил, что Сергея Алейникова нельзя выпускать из тюрьмы под залог. Программист из России обладает компьютерным кодом, который можно использовать «для бесчестной манипуляции рынками». Подписанное Сергеем признание, испещренное зачеркнутыми и переписанными агентом ФБР фразами, впоследствии прокуроры представят присяжным как сочинение преступника, проявляющего осторожность и даже изворотливость при выборе слов.

«Все было совсем не так, — возражает Сергей. —- Этот документ сочинил некто, не разбиравшийся в предмете».

После подписания признания Сергей Алейников больше не делал никаких заявлений, по крайней мере напрямую. Он отказывался разговаривать с журналистами или давать показания в суде. Его речь была сбивчивой, акцент смешным, лицо заросло бородой, а телосложением он напоминал персонажей с картин Эль Греко. Из группы людей, выбранных на улице наугад, Сергей больше всего походил на русского шпиона или персонажа из первых эпизодов сериала «Звездный путь». При обсуждении технических вопросов он старался предельно четко проговаривать все слова, что прекрасно подходило для общения с коллегами, но вгоняло в скуку неподготовленную аудиторию. По меркам общественного мнения США, Сергей не очень хорошо подходил для того, чтобы самостоятельно защищать себя в суде, и поэтому, следуя совету адвоката, не стал этого делать. Он упорно хранил молчание, даже когда его приговорили к восьми годам лишения свободы с отбыванием срока в федеральной тюрьме без права досрочного освобождения.

ГЛАВА б

КАК ЗАНЯТЬ МИЛЛИАРДЫ НА УОЛЛ-СТРИТ

Ронан не собирался рассказывать отцу о том, сколько именно денег заработал, да и вообще не хотел хвастаться, а хотел, чтобы отец перестал беспокоиться о его будущем. На Рождество 2011 г. он полетел в Ирландию, как делал каждый год, но только на сей раз его ждал серьезный разговор. Он не чувствовал особой привязанности к этой стране. «Мне там не место, — говорит Ронан. — Там повсюду чертовы жирные детишки. В мое время не было жирных детишек. Страна утратила свою привлекательность». Он скучал только по своей семье, но не более того. По приезде в дом родителей, находившийся в одном из пригородов Дублина, его ожидал список того, что требовалось отремонтировать или перепрограммировать. После перезагрузки родительского компьютера и перенастройки спутниковой приставки он смог сесть и поговорить с ними. «В Америке родители, блин, лезут в дела своих детей, — рассказывает Ронан. — В Ирландии все иначе. Они занимаются, блин, собственными делами». Его отец так до конца и не уяснил, чем Ронан зарабатывал себе на жизнь или, в данном конкретном случае, чем он смог оказаться полезным крупному банку на Уолл-стрит.

«Он не думал, что я, блин, работаю каким-нибудь кассиром или кем-то вроде того. Но если бы я сказал отцу: “Я работаю трейдером”, он бы ухмыльнулся: “Да что ты, блин, в этом понимаешь?”» У каждого была своя жизнь. «Я знаю, что папа и мама любят меня. Просто любят по- ирландски. Я, типа, просто хотел сказать ему, что взаправду влез в этот бизнес. Просто хотел, чтобы отец успокоился, и не хотел, чтобы он думал, будто я подставляю семью».

За три года до этого ирландская экономика пережила крах, спровоцированный многочисленными финансовыми махинациями в американском стиле и непрофессиональными советами американских финансистов. Многие из друзей детства Ронана все еще сидели без работы. Казалось, время не располагало к риску. Всего за несколько дней перед отлетом Ронана в Ирландию Брэд Кацуяма затащил его на совещание с участием Джона Шволла и Роба Парка. Брэд хотел знать, кто последует за ним, если он уйдет из RBC, чтобы создать новую биржу. Они по очереди дали ответ на один и тот же вопрос: «Ты в деле?» С одной стороны, Ронан не мог поверить своим ушам, да и внутренний голос твердил ему: ведь ты же на протяжении всей карьеры стремился получить работу на Уолл-стрит, и теперь, когда наконец- то добился своего, парень, который тебе ее предоставил, предлагает от нее отказаться. С другой стороны, ответ на вопрос был для него очевиден. «Слишком многое зависело от меня, — вспоминает Ронан, — и я чувствовал, что задолжал Брэду. Именно он дал мне шанс. Я доверял ему, а он, блин, не был идиотом».

Ближе к концу 2001 г. у Ронана возникли еще кое-какие мысли. Он увидел Уолл-стрит изнутри, и увиденное оказалось, вопреки ожиданиям, не столь привлекательным. «Похоже, останься я здесь, то набрался бы дерьма», — вспоминает он.

Однако, хотя все они ушли в новое дело с головой, но не до конца было понятно — чего ради. Предстояло найти кого-то, кто согласится оплатить создание новой фондовой биржи, а до тех пор они не могли просто так уволиться, чтобы заняться новым делом.

Обязательства Ронана перед Брэдом больше походили на долговую расписку, которую могли предъявить к оплате когда-нибудь в неопределенном будущем, нежели на обещание немедленных действий. Но у коллег была цель — вновь сделать американский фондовый рынок справедливым и, возможно, впервые в истории Уолл-стрит наделить справедливость законным статусом. В общих чертах они представляли дело так: использовать «Тор» в качестве основы новой и непривычной фондовой биржи, куда брокеры будут отправлять биржевые приказы, а «Тор» станет перенаправлять их на другие биржи. И все-таки никто из них, а Ронан меньше всех, не верил, что «Тор» в одиночку сможет изменить фондовый рынок. В основном они сомневались в том, что крупные брокерские фирмы станут передавать самое ценное, что у них было (биржевые приказы собственных клиентов), для исполнения какой-либо третьей стороной. Коллеги также подозревали, что несправедливость подтачивала рынок и в других формах, но этих проблем «Тор» еще не касался. «Думаю, с тем, что мы сейчас имеем, наши шансы на успех равняются 10%, — сказал Ронан коллегам, — но если нас будет четверо, то шансы на то, что мы во всем разберемся, я оцениваю в 70%».

Выйдя из кабинета Брэда, Ронан понял, что теперь его разговор с отцом пойдет по другому руслу — он нуждался в совете. Ронан уже однажды очень сильно рисковал, когда ушел из телекома, где зарабатывал почти полмиллиона в год, ради работы на Уолл-стрит за втрое меньшую сумму. И этот риск себя оправдал — RBC только что вручил ему почти миллион баксов в качестве премиальных и поинтересовался, не желает ли он руководить более доходными фондовыми операциями банка. («Мне предложили назвать свою цену».) Когда его самолет стал снижаться при подлете к побережью Ирландии, Ронан задавался вопросом — не выжил ли он из ума, чтобы уйти с работы, за которую получает $910000 в год, ради той, за которую будет получать $2000 в месяц, и, вполне возможно, из тех же средств, что сам вложит в новую компанию. Отец может не вникать в детали, лишь бы ухватил суть проблемы.

«Я хотел спросить его: “До каких пор стоит испытывать судьбу? Может, мне стоит остановиться на RBC?”» Но когда они с отцом наконец сели, чтобы поговорить, Ронан понял, что не сможет объяснить ему даже суть проблемы, пока не расскажет про размер премиальных. «Когда я сообщил ему, что заработал 910000, его, блин, чуть инфаркт не хватил, — вспоминает Ронан, — вот как он сидел на стуле, так и согнулся в три погибели».

Придя в себя, отец посмотрел на сына и сказал: «Знаешь что, Рон, твои риски пока себя оправдывали. Черт, почему бы и нет?»

Ронан приземлился в Нью-Йорке во вторник, 3 января 2012 г., включил свой Blackberry и увидел, что на телефон хлынул поток сообщений. Первое отправил Брэд — извещал о том, что уволился из Royal Bank of Canada.

Впоследствии Ронан так вспоминал этот момент: «Следующие десять сообщений гласили: “Ни фига себе, Брэд Кацуяма, блин, только что уволился”». Ронан знал, что руководители RBC в Канаде хитро избегали рассматривать настойчивые предложения Брэда о том, что для всех заинтересованных лиц будет лучше, если он не просто уйдет из банка, чтобы воплотить в жизнь идею, пришедшую ему в голову, пока он там работал, но и заберет с собой нескольких наиболее ценных сотрудников. Несомненно, боссам в Канаде ничего из этого не нравилось. Они полагали, что Брэд одумается, если потянуть время. И какой трейдер с Уолл-стрит оставит стабильную работу за $2 с чем-то млн в год ради рискованного предприятия, причем без какой-либо финансовой поддержки?

Ронан позвонил Брэду, пока ждал свой багаж. «Я только хотел его спросить: “Что, блин, происходит?”» Брэд, на удивление немногословный, сказал, что устал от всех этих якобы важных людей, управлявших якобы важным банком, которые лишь вежливо кивали ему головой, когда он пытался говорить с ними о чем-то куда более важном, чем некие персона или банк.

«Они думали, что он никогда на это не решится, — вспоминает Ронан. — А он типа: “Да черт с вами”. И сделал это!» Закончив разговор, Ронан подумал: «Ну вот, теперь он и меня в это втравил».

БРЭД ВСЕГДА ПРИХОДИЛ на работу в 6:30 утра. В первый рабочий день после рождественских каникул он отправился к своему непосредственному руководителю, чтобы сказать, что с него хватит. Потом сел за свой стол и написал сообщение Ронану, Робу Парку и Джону Шволлу, а еще одно — трем топ-менеджерам в Канаде. Через пять минут его телефон зазвонил. Позвонивший из Канады человек был в ярости. «Что, черт возьми, ты делаешь? — спросил топ-менеджер на другом конце линии. — Ты не можешь так поступить». На что Брэд ответил: «Я уже сделал это».

Из банка он ушел с пустыми руками — без бумаг, кода и без уверенности в том, что кто-нибудь и вправду захочет последовать за ним. Он, как оказалось, даже четко не представлял, с чего начать бизнес. Как и любой участник фондового рынка, Брэд испытал шок, когда прочел о том, что высокочастотного программиста Goldman Sachs отправили в тюрьму за отправку самому себе компьютерного кода. Такая реакция Goldman подтвердила подозрения Брэда насчет того, что примерно в 2009 г. крупные банки Уолл-стрит, прежде занятые финансовым кризисом, наконец-то полностью осознали, какую ценность имели биржевые приказы клиентов, попавшие в их темные пулы. Они прибегали к угрозам и шантажу, чтобы контролировать технических специалистов, способных в конечном итоге обратить ценность клиентских приказов себе на пользу. Да и корпоративная культура финансовых компаний неожиданно стала более замкнутой и скрытной, а это уже кое о чем говорило. Например, тем специалистам, которые выполняли ту же работу, что когда-то и Ронан для крупных банков и HFT-фирм, теперь не дозволялось видеть и слышать то, что видел и слышал Ронан. Теперь банки использовали законодательство, чтобы затруднить уход технических специалистов.

«Я предостерег Роба: “Смотри, не напортачь”, — вспоминает Брэд. — Он ответил: “Не беспокойся, я все равно ничего не хотел отсюда брать”».

Они собирались начать с чистого листа. Можно было бы использовать ценную информацию, полученную с помощью

«Тора», но тот принадлежал Royal Bank of Canada. Их основное преимущество — их единственное неизменное преимущество — состояло в том, что инвесторы им доверяли. Инвесторы, ставшие жертвами в процессе торговли на Уолл-стрит, не были по своей природе доверчивыми, а если и были, то изменились под воздействием окружающей обстановки. Слишком уж хорошо на Уоллстрит платили за ложь, лицемерие и скрытность, поэтому доверие на финансовых рынках просто обязано было идти рука об руку с недоверием. Однако Брэд обладал неким свойством, смягчавшим настороженность инвесторов и вызывавшим доверие. В чем бы это свойство ни заключалось, оно воздействовало достаточно сильно, раз уж после увольнения Брэда группа людей, управлявших некоторыми крупнейшими в мире взаимными и хеджевыми фондами и контролировавшими примерно треть всего американского фондового рынка, обратилась к руководству RBC с просьбой отпустить Брэда, с тем чтобы он мог вернуть доверие к финансовым рынкам в широком масштабе.

И все же, невзирая на то что Брэд отказался от миллионов Уолл-стрит, некоторые из этих влиятельных персон задавались вопросом о его истинных мотивах. Ему требовалось $10 млн или около того, чтобы нанять людей, способных помочь ему в проектировании нового фондового рынка и написании компьютерного кода, призванного стать основой этого рынка. Брэд надеялся и даже предполагал, что эти крупные инвесторы предоставят ему капитал для создания новой фондовой биржи, но восемь из десяти презентационных встреч начинались с одного и того же вопроса: «Ради чего вы все это затеяли? Почему нападаете на систему, сделавшую вас богатым и способную сделать еще богаче, если вы примете ее правила игры?» А один инвестор за спиной у Брэда спросил у своего собеседника: «Ты уже вычислил, почему Брэд изображает Робин Гуда?»

Первым ответом Брэда на этот вопрос служили слова, сказанные им сначала самому себе: «Фондовый рынок стал несправедливым до абсурда и его срочно надо менять, а я убедился, что если этого не сделаю я, то и никто другой не сделает». «Ответ их не устраивал, — вспоминает Брэд. — Они его отвергали: “Полнейшая чушь!” Так случилось пару раз поначалу, что меня очень встревожило». Потом он нашел нужные слова. Если новая биржа будет процветать, то ее учредители хорошо заработают и, может быть, очень хорошо. Брэд не был монахом, он просто не чувствовал потребности делать большие деньги. Но странным образом заметил, что когда подчеркивал, как много сам сможет заработать на новой фондовой бирже, потенциальные инвесторы теплели к нему, поэтому он стал делать акцент на том, сколько денег сможет заработать. «У нас была присказка, которая, судя по всему, успокаивала тех, кто спрашивал, почему мы взялись за это дело, — рассказывает Брэд. — “Мы жадные вдол- гую”. Она прекрасно срабатывала... Они на нее всегда откликались охотнее, чем на мой первый ответ».

В течение полугода Брэд обошел весь Нью-Йорк, прикидываясь жадным, каким на самом деле не был, чтобы успокоить инвесторов. Сложившаяся ситуация сводила его с ума — он не мог убедить людей, которые должны были дать ему деньги, сделать это и не мог взять деньги у людей, желавших ему их дать. Почти все крупные банки Уолл-стрит либо напрямик спрашивали, могут ли они купить пакет акций биржи, или хотели, чтобы их считали потенциальными инвесторами. Но если бы Брэд взял у них деньги, то его биржа сразу потеряла бы независимость и доверие инвесторов.

Его друзья и родственники в Торонто также хотели вложить деньги в его новую компанию. В Торонто все складывалось по-иному. Через два часа после того, как Брэд сообщил им по электронной почте, что обивает пороги в поисках денег для создания нового фондового рынка, они насобирали сообща $1,5 млн. Одни из них могли позволить себе рискнуть деньгами, но у других сбережения составляли всего несколько тысяч долларов. Прежде чем согласиться с их предложением, Брэд настоял, чтобы они прислали ему выписки из банка, доказав тем самым, что могут позволить себе потерять вложенные деньги. «Твой брат всегда преуспевал в том, за что брался», — так написал старый друг Брэда его старшему брату, Крейгу, чтобы объяснить, почему новое предприятие было совершенно безопасным с точки зрения рисков, попросить Крейга вмешаться и убедить Брэда изменить свое решение — отказаться от предложенных другом денег.

Брэд нуждался в том, чтобы крупные инвесторы фондового рынка вложили деньги, которые обещали. Ведь именно руководители взаимных, пенсионных и хеджевых фондов хотели, чтобы он ушел из RBC и переустроил фондовый рынок. Однако те находили всевозможные оправдания своему нежеланию прийти на помощь — заявляли, что средства фондов не предназначены для финансирования стартапов, что инвестиционные менеджеры считают его идею великолепной, но существующие правовые нормы просто не позволяют ее оценить, и т.д. «Сумма, которую мы просили, была настолько мала, что они изводили себя, пытаясь найти предлог, чтобы ее передать», — иронизирует Брэд. Все они хотели, чтобы он создал собственную биржу, и надеялись получить от нее выгоду, но они также полагали, что найдется некто другой и предоставит необходимые средства. У многих было хорошее оправдание — крупные пенсионные фонды действительно не инвестировали в стартапы. И все же Брэд испытал разочарование. «Они были похожи на тех, блин, друзей, которые обещают поддержать вас в драке, а сами уходят в кусты, — выпалил Ро- нан однажды после долгого и безрадостного дня, потраченного на поиски капитала. — И только когда ты уже лежишь на земле, весь в крови, только тогда они начинают махать кулаками».

Некоторые вели себя именно так, но не все. Capital Group, управлявшая гигантским взаимным фондом, пообещала инвестиции при условии, что не будет единственным инвестором, а войдет в состав вновь созданного консорциума. То же самое заявили и Brandes Investment Partners. Были и такие, кто приводил разумные возражения. Суть бизнеса, который Брэд рекламировал, оставалась для них непонятной — некая фондовая биржа создавалась в основном для того, чтобы направлять их биржевые приказы на все другие биржи. Как это будет работать? Да, «Тор» прекрасно справлялся с этим, но почему Брэд решил, что хищники, безнаказанно действовавшие на публичных и частных биржах Америки, не смогут к нему приспособиться? И почему Брэд считал, что крупнейшие банки Уолл-стрит передадут маршрутизацию собственных биржевых приказов в руки его новой биржи? Потому, что она будет «справедливой»? Торговые представители банков бегали по клиентам, предлагая купить свои роутеры. Банки не собирались разворачиваться на 180 градусов и заявлять клиентам: «Ну да, нам платили огромные деньги за перепродажу ваших приказов высокочастотным трейдерам, но теперь мы собираемся передать все биржевые приказы Брэду, поэтому не сможем больше перепродавать ваши приказы».

Брэд до конца не понимал сути предприятия, которое ему необходимо было создать, пока его к тому не принудил рынок, отказавшись предоставить капитал для того предприятия, которое, как Брэд думал, он хотел создать. Суть проявилась отчетливее в августе 2012 г. во время встречи с Дэвидом Эйнхорном, управляющим хедж-фондом Greenlight Capital. Выслушав презентацию Брэда, Эйн- хорн задал ему простой вопрос: «Почему бы всем нам просто не подобрать такую же биржу?» Почему бы инвесторам не объединиться для финансирования единственной фондовой биржи, уполномоченной блюсти их интересы и защищать от хищников с Уолл-стрит? Никогда прежде инвесторы не оказывали совместного давления на крупные банки с тем, чтобы те направляли их приказы на какую-то одну биржу. Так происходило только потому, что у инвесторов не возникало веских оснований предпочесть одну биржу другой. Все 50 или около того мест, где торговались акции, создавались финансовыми посредниками для финансовых посредников.

«Идея была настолько очевидной, что даже смущала, — рассказывает Брэд. — Наш рекламный текст должен был звучать не “мы будем отправлять приказы с помощью «Тора»”, а “мы создадим одно-единственное место, куда захотят прийти инвесторы”». Иначе говоря, партнерам не следовало просто защищать инвесторов на существующих биржах. Им надо было стремиться к тому, чтобы вывести все другие биржи из игры.

К середине декабря Брэд заручился $9,4 млн от девяти различных крупных инвестиционных менеджеров[2]. Шесть месяцев спустя он собрал $15 млн от четырех других инвесторов. Недостающую сумму Брэд внес сам — до 1 января 2013 г. вложил в дело собственные сбережения.

Одновременно он принялся искать людей — разработчиков программного обеспечения, разработчиков аппаратуры, сетевых инженеров для создания системы и системных администраторов для ее эксплуатации, торговых представителей для продажи ее на Уолл-стрит. У Брэда не было проблем с привлечением знавших его людей, как раз наоборот. Поразительно много людей, работавших с ним в RBC, по-видимому, испытывали непреодолимое желание передать свою профессиональную судьбу в его руки. Несколько десятков человек намекали, что хотели бы присоединиться к нему и заниматься чем угодно, лишь бы с ним. Сам того не ожидая, Брэд провел ряд странных бесед, пытаясь убедить собеседников в том, что им лучше получать сотни тысяч долларов в год, работая в крупном банке на Уолл-стрит, чем рисковать с новым бизнесом, не имеющим ни четкого плана работы, ни гроша за душой. И все равно люди продолжали к нему приходить. Сам Аллен Чжан, «курица, несущая золотые яйца», пришел к Брэду сразу же после увольнения из RBC за то, что он сам себе отправил компьютерный код. Пришел к Брэду и Билли Чжао, сокращенный после того, как он автоматизировал процесс выполнения задания компьютерной системой настолько успешно, что банк перестал нуждаться в его услугах. Однако Брэду требовались люди, которых он не знал, но которые знали то, чего не знал он. Особенно он нуждался в тех, кто хорошо разбирался в высокочастотном трейдинге и фондовых биржах. И первой его находкой стал Дон Боллерман.

ВСЕ ЗАМЕЧАЛИ У ДОНА БОЛЛЕРМАНА одну черту (даже если и не формулировали это таким образом) — он очень сильно не хотел удивляться собственной жизни. Вдобавок ко всему вырос в Бронксе и не был склонен к сантиментам. Отрывал фильтр у сигареты, прежде чем ее закурить. Весил на 40 кг больше, чем нужно, и игнорировал настойчивые призывы коллег заняться спортом или позаботиться о своем здоровье. «Я все равно умру молодым», — говаривал он. Его отношение к совести и морали было во многом сходно с тем, как он относился к собственному телу, и граничило с пренебрежением. «Многого можно достичь благодаря доброму сердцу, — пояснял он, — но я скорее трезвый прагматик».

Смысл устранения самой возможности чему-либо удивляться заключался не в том, чтобы сделать его жизнь самой заурядной, но был связан с контролем собственных чувств при столкновении с любым сюрпризом. Его желание контролировать эмоции становилось особенно заметным, когда они едва поддавались контролю. 11 сентября 2001 г. Дон работал на новой небольшой электронной фондовой бирже на 12-м этаже здания, расположенного по адресу: Бродвей, 100 и находившегося в 450 м от башен Всемирного торгового центра. Он пришел на работу в семь утра. Перед открытием торгов услышал звук удара, который шел с верхних этажей. «Мы подумали, что это парни таскают тяжелое оборудование, — вспоминает

Дон, — а через пять минут за окном ливнем посыпались служебные бумаги». Они с коллегами подошли к окну и услышали, как по офисному телевизору сообщили о самолете, врезавшемся в одну из башен. «Я сразу же подумал, что это теракт», — вспоминает Дон, и поэтому он, в отличие от своих коллег, не испытал такого сильного потрясения от того, что случилось дальше. Они могли непосредственно наблюдать за башнями-близнецами, которые от них отделяло кладбище храма Св. Троицы и которые возвышались над зданием American Stock Exchange. Потом в них врезался второй самолет. «Я почувствовал жар на своем лице через оконное стекло. Как будто открываешь жаровню, и хочется отпрянуть», — рассказывает Дон. Коллеги стали рассуждать о высоте башни и насчет того, не достанет ли она их, если будет падать. Потом рухнула первая башня. «Вот тогда мы и рванули к лестнице». Когда достигли шестого этажа, Дон не мог уже разглядеть собственных рук, даже поднеся их к лицу. Оказавшись на улице в облаке пыли, он в одиночку двинул на восток. Как ни в чем не бывало, прошел по Третьей авеню, пересек по мосту Гарлем-Ривер и добрался до своей квартиры в Бронксе, преодолев таким образом 25 км. В его память о том дне запало, как уже в Гарлеме женщины, стоявшие возле своих домов, предлагали ему фруктовый сок. «Он застревал у меня в горле, — вспоминает Дон, а потом быстро добавляет, — вообще-то я почувствовал себя немного слабаком от того, что это так на меня подействовало».

Теракты и последовавшие за этим рыночные потрясения уничтожили ту новую электронную биржу, где он работал. Дон, который и так думал, что это предприятие, скорее всего, было в любом случае обречено, вернулся в Нью-Йоркский университет, чтобы окончить учебу и получить диплом, а затем продолжить карьеру на фондовой бирже Nasdaq. Он проработал там семь лет и занимался решением всяких вопросов, возникавших после заключения сделки, но его специфический опыт был не так важен по сравнению с его глубоким знанием дела. Ронан со Шволлом считали, что Дон Боллерман потрясающе много знал о механизмах работы фондовой биржи, — больше, чем кто-либо из их знакомых. Он был в курсе практически всего, что происходило внутри Nasdaq, и имел представление не только об ее проблемах, но и о способах их устранения.

По мнению Дона, в возникновении проблем не было ничего удивительного или трудного для понимания. Их порождала природа человека и материальная выгода. Появление высокочастотного трейдинга, позволявшего получать преимущество перед остальными участниками рынка, способствовало процветанию новых бирж, таких как BATS и Direct Edge. Пойдя навстречу высокочастотным трейдерам и предоставив им повышенную скорость доступа к приказам; усложнив процедуры торгов, ставшие понятными только трейдерам; выплачивая брокерам за информацию о приказах их клиентов, чтобы трейдеры могли играть против инвесторов, новые фондовые биржи отобрали долю рынка, принадлежавшую старым фондовым биржам.

Дон не мог ничего сказать о NYSE, но он наблюдал, как менялась политика Nasdaq, которая выполняла просьбы HFT-фирм, а потом высчитывала, сколько с них за это взять. «Казалось, что с этим ничего нельзя поделать, — вспоминает он. — Мы обеспечивали всю эту скорость и, мне кажется, не до конца представляли, для чего ее используют. Мы просто считали, что новые правила вынуждали менять методы работы и соответственно порождали новые потребности и запросы». Nasdaq стала публичной акционерной компанией в 2005 г., через год после прихода туда Дона. Обозначив для себя параметры доходности, биржа получила мотивацию на принятие решений и внесение изменений в саму природу биржевой деятельности, сделав упор на достижение краткосрочных результатов. «Трудно было мыслить на перспективу, когда все американские корпорации думали только о доходности в следующем квартале, — объясняет Дон. — Если раньше оценивали свои действия по тому, хорошо ли это для рынка или нет, то теперь съехали к вопросу: “Сможем ли мы протолкнуть это через SEC?” Дьявол здесь скрывался в практической выгоде». В конце 2011 г., когда Боллерман ушел с биржи («Я почувствовал, что произошла утрата лидерства»), ее доходы более чем на две трети, так или иначе, обеспечивались за счет поступлений от HFT-фирм.

Все это ничуть не шокировало и даже не беспокоило Дона, или же он попросту умело скрывал свои переживания. На его взгляд, жизнь на Уолл-стрит была по своей природе жестокой, а обитатели улицы были способны на все. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что высокочастотные трейдеры грабили инвесторов, а за содействие им в этом платили биржам и брокерам. Однако он отказывался воспринимать сложившуюся ситуацию с лицемерным негодованием. «Считаются ли в саванне гиены и стервятники плохими парнями? — рассуждает Дон. — В нашей саванне ажиотажный спрос на падаль. И что с того? Это не их вина, они просто используют имеющиеся возможности». С его точки зрения, нельзя изменить человеческую натуру, хотя можно изменить обстоятельства, в которых она проявляется. Или, может быть, Дон просто хотел в это верить. «Он похож на мафиози, который орет всякий раз, как наносит удар», — рассказывает Брэд, полагавший, что Дон именно тот, кто ему нужен. Брэд не искал на рынке людей самодовольных или гордившихся своими высокими моральными качествами. «Разочарование не приносит пользы, — говорит он. — Мне нужны солдаты». А Дон и был солдатом.

НОВОЙ БИРЖЕ ТРЕБОВАЛОСЬ имя. Сначала ее назвали Investors Exchange, но в итоге сократили до IEX[3]. Ее цель заключалась не в истреблении гиен или стервятников, она была более тонкой — устранить саму возможность нападения. Для этого им требовалось понять, каким образом финансовая экосистема давала хищникам преимущества над их жертвами. Добро пожаловать в «Пазл-мастер»!

Еще в 2008 г., когда Брэду в первый раз пришло в голову, что фондовый рынок превратился в черный ящик, чье внутреннее устройство ускользает от понимания обычного человека, он отправился на поиски одаренных в техническом отношении людей, способных открыть для него этот ящик и помочь разобраться в его устройстве. Он начал с Роба Парка, потом, уже не так безошибочно, отобрал остальных. Одним из них стал 21-летний Дэн Айзен. Брэд нашел его резюме в куче других, отправленных в RBC. Ему в глаза бросилась строчка: «Победитель конкурса Microsoft по решению пазлов среди студентов колледжей». Каждый год Microsoft спонсирует этот однодневный 10-часовой общенациональный головоломный марафон. В нем принимают участие тысячи одаренных юных математиков и компьютерщиков. В конкурсе 2007 г. Айзен и трое его друзей соревновались с 1000 других команд и победили в общем зачете. «Конкурс представляет собой смесь криптографии, шифрования и судоку», — объясняет Айзен. Решение каждой головоломки давало ключи к другим головоломкам, и чтобы действительно в этом преуспеть, участник должен был проявить не только техническую подготовку, но и исключительную способность к распознаванию образов. «Там механическая работа сочетается с озарением: “Ага!”», — рассказывает Айзен. Брэд дал Айзену работу и прозвище «Пазл-мастер», которое вскоре трейдеры RBC сократили до Паза. Паз стал одним из тех, кто помог Брэду создать «Тор».

Необычный талант Паза решать пазлы неожиданно оказался еще более востребован. Создание новой биржи немного похоже на создание казино — его учредитель должен гарантировать, что постоянные клиенты не смогут каким-либо образом злоупотреблять возможностями казино. Или, в крайнем случае, учредитель биржи должен в точности знать слабые места своей системы, чтобы отслеживать случаи злоупотребления, так же как в казино следят на мониторах за количеством розданных карт при игре в блэкджек. «Создавая систему, — объясняет Паз, — вы же не хотите допустить в ней подтасовки». Проблема фондового рынка — всех публичных и частных бирж — заключается в том, что возможности для подтасовок на нем прямо-таки фантастические. И такие возможности использовались — сначала сообразительными ребятами из мелких фирмочек, а потом проп-трейдерами из крупных банков Уолл-стрит. Паз полагал, что в этом и заключается проблема. С точки зрения самых квалифицированных трейдеров, фондовый рынок не был средством перемещения капитала на эффективные предприятия, а пазлом, требовавшим решения. «Инвестирование не должно превращаться в игру с системой, — считает Паз. — Оно должно быть чем-то другим».

Самый простой способ создания биржи, где были бы исключены подтасовки, заключался в привлечении к этому процессу тех, кто больше других преуспел в азартных играх, и поощрении их на поиск самых лучших решений. Брэд не знал других победителей национальных конкурсов по решению пазлов, но их знал Паз. Первым он упомянул Фрэнсиса Чунга, своего бывшего товарища по команде из Стэнфорда. Тот работал трейдером в HFT-фирме, но не любил свое дело. Брэд пригласил Чунга на собеседование, тот пришел, сел напротив Брэда — и замолчал.

Брэд внимательно рассматривал молодого человека, круглолицего, робкого и приятного внешне, но совершенно не способного поддерживать диалог.

— Как тебе удается так хорошо решать пазлы? — спросил Брэд.

Фрэнсис, подумав, ответил:

  • — Я не уверен, что хорошо это делаю.
  • — Но ты же недавно победил в национальном конкурсе по решению пазлов!

Фрэнсис еще немного подумал и сказал:

— Ну да, вроде того.

Брэд провел множество подобных собеседований с технарями, чью квалификацию он не мог оценить. Он предоставлял Робу возможность решать, способны ли они написать код. Сам же просто хотел узнать, что это были за люди. «Я выискиваю тех, кто здесь не потянет, — поясняет Брэд. — Обычно это видно по их описанию своего опыта работы, и они сами изобличают себя в эгоцентризме: “Меня недостаточно высоко ценят” или “Меня игнорируют”. Говорят только о себе. Зациклены на званиях и прочих малозначащих вещах. Я пытаюсь понять, как они сработаются с другими людьми. Что предпримут, если чего-то не знают? Мне нужны люди, как губка впитывающие знания, способные к обучению». Но он не мог определиться с Фрэнсисом. И ему приходилось клещами вытягивать сжатые ответы на каждый свой вопрос. Отчаявшись, Брэд наконец спросил:

— Хорошо, просто расскажи, чем тебе нравится заниматься.

Фрэнсис задумался.

— Мне нравится танцевать, — ответил он. И больше не проронил ни слова.

После того как он ушел, Брэд разыскал Паза:

  • — Ты уверен, что он тот, кто нам нужен?
  • — Доверьтесь мне, — ответил Паз.

Потребовалось примерно шесть недель, чтобы Фрэнсис

почувствовал себя достаточно комфортно, чтобы разговориться. Но, как только он начал, его уже было не остановить. Именно Фрэнсис в конечном итоге сумел превратить правила, разработанные для биржи, в пошаговую инструкцию для компьютера. Только Фрэнсис мог удержать в голове всю логику[4] новой биржи. Фрэнсис больше других ратовал за то, чтобы, по его словам, «сделать систему настолько простой, чтобы исключить подтасовки». И именно Фрэнсиса Боллерман прозвал «спойлером», потому что всякий раз, когда другие компьютерщики полагали, что они до чего-то додумались, возникал Фрэнсис и указывал на какие-нибудь недоработки в их логике, позволяющие обойти процессы управления доступом. «Этот парень по-настоящему отличался от остальных своим уровнем анализа проблем, — рассказывает Боллерман, — и его не заботило, чьи теории он критикует, включая свои собственные».

Единственная проблема с «пазл-мастерами» заключалась в том, что ни один из них никогда не работал на бирже. Тогда Боллерман привел с Nasdaq Константина Соколова, который там помогал создавать механизм сопоставления приказов. «”Пазл-мастерам” нужен был руководитель, им и стал Константин», — вспоминает Брэд. Константин, еще один русский, родился и вырос в небольшом городке на берегу Волги. У него была своя теория о том, почему так много выходцев из России занимались высокочастотным трейдингом. Прежняя советская система образования перенаправляла людей из гуманитарных наук в точные. Советский менталитет по странному стечению обстоятельств подготовил выходцев из России для работы на Уолл-стрит в начале XXI в. Советская плановая экономика была запутанной и громоздкой, но кишела лазейками. Все было в дефиците, но все можно было достать, если знать ходы. «У нас эта система работала 70 лет, — рассказывает Константин. — Люди научились проделывать обходные пути. Чем больше людей училось обходить систему, тем больше их училось делать это хорошо. В течение всех 70 лет в Советском Союзе были люди, знавшие, как обойти систему». Поэтому бывшие советские граждане были хорошо подготовлены к тому, чтобы использовать огромные возможности, которые предоставляли им компьютерная техника и финансовая система США. После падения Берлинской стены в США приехало много россиян, плохо говоривших по-английски. Одним из способов заработка для них без необходимости разговаривать с местными жителями стало программирование. «Мои знакомые, никогда не занимавшиеся программированием, по приезде сюда выдавали себя за программистов», — рассказывает Константин. Русские также умудрялись быстрее других различать дыры в организации американских бирж, даже образовавшиеся случайно. Такими русских вырастили их родители, которых, в свою очередь, вырастили их родители, чтобы переигрывать несовершенную систему.

«Пазл-мастерам» предстояло позаботиться и о том, чтобы избавить новую фондовую биржу от любых элементов пазла. Не допустить в ее устройстве возникновения проблем, которые пришлось бы «решать». Для начала они составили перечень характеристик существующих фондовых бирж и разобрали каждую из них. Свойства существующих бирж очевидным образом провоцировали дурные поступки. Взять, к примеру, возврат некоторой суммы после совершения сделки. В рамках модели «мейкер-тейкер» на всех биржах действовала система комиссионных и откатов. Она служила лишь для перечисления крупным банкам Уолл-стрит платежей за возможность грабить инвесторов, чьи интересы банки должны были защищать. А сам возврат средств служил приманкой во флеш-ловушках высокочастотных трейдеров, где роль пружинного рычага выполняли разные типы биржевых приказов. Приказы, например рыночные или лимитированные, были созданы для того, чтобы лицо, их отдающее, могло до некоторой степени контролировать их исполнение, после того как они попадут на рынок[5]. Приказы свидетельствуют о том, что инвестор не может физически присутствовать на бирже, чтобы контролировать там каждый шаг. Разные типы приказов также существуют и ради того (хотя это и не так очевидно), чтобы лицо, продающее или покупающее ценные бумаги, могло включать в одну простую инструкцию множество более мелких.

Биржевые приказы старого типа были простыми, понятными и в основном разумными. Приказы нового типа, появившиеся в ходе бурного развития высокочастотного трейдинга, радикально отличались от прежних как по форме, так и по духу. Когда летом 2012 г. «пазл- мастера» собрались вместе с Брэдом, Доном, Ронаном,

Робом и Шволлом, чтобы обмозговать новшества, то насчитали порядка 150 приказов разного типа.

Зачем каждый из них был нужен? Каким образом каждый из них можно было использовать? На New York Stock Exchange создали тип приказа, призванный гарантировать, что трейдер, использовавший приказ, мог провести сделку только в том случае, если количество акций в его приказе превышало количество акций в приказе его контрагента. Целью, очевидно, ставилось помешать высокочастотным трейдерам покупать небольшое количество акций у инвестора, собиравшегося обвалить рынок большой распродажей. На Direct Edge, в силу еще более сложных причин, создали приказ, позволявший HFT-фирмам сокращать приказ на 50% в тот момент, когда на его основании пытался провести сделку кто-то другой. На всех биржах использовался приказ, названный Post-Only («Только после»). Такого рода приказ на покупку, например 100 акций Procter & Gamble по цене $80 за штуку, гласил: «Я хочу купить сотню акций Procter & Gamble по цене восемьдесят долларов за акцию, только если буду пассивной стороной сделки, чтобы получить от биржи возврат средств». Как будто этого дурацкого приказа было недостаточно, так в настоящее время появилось множество еще более сомнительных его пер- мутаций. Например, приказ Hide Not Slide («Спрятать, не запускать»). Получив его, высокочастотный трейдер (ну кто же еще мог им воспользоваться!), к примеру, заявит: «Я хочу купить сотню акций P&G при лимите $80,03 за штуку, Post-Only, Hide Not Slide».

Одно из развлечений «пазл-мастеров» заключалось в разгадывании смысла таких приказов. Описания отдельных приказов, поданные в SEC, зачастую содержали

20 страниц и сами по себе являлись пазлами. Они были написаны языком, который лишь отдаленно напоминал английский, и, казалось, должны были запутать всякого, кто осмеливался их прочитать. «Я как-никак считал себя экспертом по фондовому рынку, — рассказывает Брэд. — Но мне требовалась помощь “пазл-мастера”, чтобы разобраться в том, какого черта все это значит».

Приказ Hide Not Slide — лишь одна из порядка 50 проблем, решенных «пазл-мастерами», — действовал следующим образом: трейдер заявлял о своей готовности купить акции по цене ($80,03 за штуку) выше текущей цены предложения ($80,02), но только если он будет участвовать в сделке как пассивная сторона, а биржа возвратит ему разницу. Трейдер заявлялся так не потому, что действительно хотел купить данные акции, а только на случай, если настоящий покупатель — реальный инвестор, желавший направить капитал в эффективное предприятие, — вступит в дело и купит все акции по $80,02 за штуку. Отданный высокочастотным трейдером приказ Hide Not Slide ставил его в начало очереди на покупку акций P&G, когда следующий инвестор выходил на рынок, чтобы продать эти акции. Так происходило, даже если инвестор, уже купивший акции по $80,02, выражал желание еще прикупить их по более высокой цене. Приказ Hide Not Slide позволял высокочастотным трейдерам встревать в очередь впереди тех, кто ее образовал, и получать откаты, предназначавшиеся тем, кто был в ее начале.

«Пазл-мастера» потратили не один день на расшифровку приказов разных типов. У них была одна общая черта — все они создавались ради того, чтобы высокочастотные трейдеры обогащались за счет инвесторов. «Мы всегда задавались вопросом: “Какой смысл в этом приказе для человека, который действительно хочет торговать?”, — рассказывает Брэд. — В своем большинстве такие типы приказов создавались не для торговли или создавались, по меньшей мере, для того чтобы отбить к ней охоту. Под каждой вскрытой нами оболочкой мы обнаруживали помехи для тех, кто действительно собирался торговать». Цель таких приказов состояла в прямом внедрении запросов высокочастотных трейдеров в компьютеры биржи за счет всех остальных участников. А высокочастотные трейдеры хотели получать информацию, с наименьшими затратами и риском, о поведении и намерениях инвесторов на фондовом рынке. Именно поэтому, совершая только половину всех сделок на фондовом рынке, они отдавали более 99% приказов. Их приказы служили инструментом, позволявшим предугадывать поведение простых инвесторов. «”Пазл-мастера” показали мне, насколько далеко готовы были зайти биржи для достижения чужих целей», — вспоминает Брэд.

Поначалу «пазл-мастера», возможно, и не думали об этом в таком ключе, но теперь, когда они пытались спроектировать собственную биржу, где инвесторы были бы защищены от действий высокочастотных трейдеров, они также стремились определить методы, с помощью которых HFT-трейдеры охотились на своих жертв. Работая над расшифровкой приказов, «пазл-мастера» составили классификацию поведения хищников на фондовом рынке. В общих чертах создавалось впечатление, будто на рынке доминировали три вида деятельности, породивших огромное количество до абсурда несправедливых сделок. Первый вид деятельности они назвали «электронным опережением сделок» — когда видели инвестора, пытавшегося провести сделку в одном месте и опережаемого в другом. (С чем и столкнулся Брэд, когда работал трейдером в RBC.) Второй вид назвали «арбитражем с возвратом переплаты» — когда высокочастотные трейдеры использовали усложнение фондового рынка для присвоения всевозможных откатов, предлагаемых биржами, но при этом HFT-фирмы фактически не создавали ликвидность, хотя откаты и предназначались именно за ее создание. Третий вид деятельности и, вероятно, самый распространенный назвали «арбитражем на вялом рынке». Высокочастотные трейдеры применяли его, когда видели, что цена определенных акций на одной бирже меняется, и прихватывали приказы, размещенные на других биржах, до того, как биржи могли отреагировать на изменения. Например, рыночная цена на акции P&G составляет $80-80,01, и на всех биржах есть продавцы и покупатели на эти акции. Затем на NYSE приходит крупный покупатель и сбивает цену до $79,98- 79,99. Однако высокочастотные трейдеры покупают акции на NYSE по $79,99 за штуку и успевают продать их на всех прочих биржах по $80 до того, как будет официально объявлено об изменении цены. Такое происходило все дни напролет, благодаря чему зарабатывалось больше миллиардов долларов в год, чем при использовании других стратегий, вместе взятых.

Все три стратегии, применяемые хищниками, зависели от скорости, и именно на нее обратили свое внимание «пазл-мастера», когда закончили изучать типы приказов. Они пытались создать безопасное место, где каждый вложенный доллар имел бы равные шансы с другими. Но как этого добиться на рынке, где кучка людей неизменно опережает всех остальных? Нельзя было просто запретить высокочастотным трейдерам торговать на их бирже — она обязывалась предоставлять равный доступ для всех брокеров-дилеров. И в любом случае сам по себе HFT не наносил вреда, в отличие от порожденного им хищничества. Истреблять высокочастотных трейдеров не требовалось — требовалось только лишить их несправедливого преимущества, которое они приобрели благодаря скорости доступа и усложненности рынка. Лучше всего эту идею сформулировал Роб Парк: «Представим, что вы узнаете о чем-то раньше всех остальных. Вы оказываетесь в выигрышном положении. Устранить такую привилегию невозможно — кто-то всегда будет получать информацию раньше других, а кто-то последним. И с этим ничего нельзя поделать. Можно лишь контролировать действия, предпринимаемые для монетизации добытых данных».

Очевидно, что отправной точкой должен был стать запрет на то, чем высокочастотные трейдеры занимались на всех остальных биржах, — на колокацию оборудования и опережающее получение информации обо всем происходящем на биржах[6]. Запрет работал, но не решал проблему окончательно. Высокочастотные трейдеры всегда будут опережать прочих участников при обработке информации, полученной на биржах, и при ее использовании на других биржах.

Вновь создаваемой бирже предстояло самой исполнять приказы, а если это нельзя было сделать, перенаправлять их на другие биржи. «Пазл-мастера» хотели, чтобы на бирже исполнялись крупные партии приказов и проводились крупные сделки; чтобы здесь добропорядочные инвесторы, пожелавшие продать много акций, вступали в контакт с порядочными же инвесторами, желавшими купить много акций, без посредничества высокочастотных трейдеров. Если какой-нибудь крупный пенсионный фонд выйдет на IEX, чтобы купить миллион акций P&G, а ему предложат только 100000, то он окажется в поле зрения какого-нибудь высокочастотного трейдера, догадавшегося, что спрос на акции P&G превышает предложение. «Пазл-мастера» хотели быть уверенными в том, что смогут получать доступ к акциям P&G, предлагаемым на других биржах, быстрее высокочастотных трейдеров.

Они продумывали разные пути решения проблемы со скоростью доступа. «К нам потоком шли преподаватели», — вспоминает Брэд. Так, один из них предложил использовать метод «случайной задержки». Каждый приказ, поступающий на новую биржу, должен был исполняться с разной (определяемой наугад) временной задержкой. Таким образом, информация о рынке, которую высокочастотный трейдер мог получить, отдав приказ на продажу 100 акций единственно для того, чтобы выявить присутствие крупного покупателя, оказалась бы для трейдера бесполезной. Исполнение приказа становилось делом случая, как покупка лотерейного билета. «Пазл-мастера», однако, мгновенно усмотрели в нем проблему — любая вменяемая HFT-фирма купит огромное количество «лотерейных билетов», чтобы увеличить свои шансы на выявление крупного приказа на покупку акций. «Кто-нибудь наводнит рынок приказами, — объяснил Фрэнсис. — И тогда любое предложение приведет к масштабному изменению котировок».

Именно Брэду первому пришла в голову идея, еще в общем виде: если все стремятся подобраться к бирже как можно ближе, то почему бы не отодвинуть их как можно дальше? Или самим разместиться на некотором отдалении и никого близко к себе не подпускать?

Однако при проектировании биржи нельзя было руководствоваться только своими желаниями, следовало учитывать и мнение регуляторов. Брэд внимательно отслеживал то, что они уже одобрили. Особенно, когда New York Stock Exchange смогла получить одобрение SEC на свою странную затею в Мово. Построив в глуши настоящую крепость площадью 37 000 кв. м, NYSE планировала продавать высокочастотным трейдерам доступ к своему механизму сопоставления приказов. Но когда она объявила о своих намерениях, HFT-фирмы стали скупать землю вокруг здания NYSE, чтобы оказаться поблизости от механизма сопоставления приказов, но не платить бирже за эту привилегию. В ответ NYSE смогла каким-то образом убедить SEC позволить бирже самой создать для себя правило: любые банки, или брокеры, или HFT-фирмы, не купившие (втридорога) места внутри здания биржи, смогут соединяться с NYSE только в одном из двух мест — Ньюарке, штат Нью-Джерси, или на Манхэттене. Время, необходимое сигналу для путешествия оттуда до здания биржи в Мово, делало HFT-стратегии бессмысленными. Вследствие чего банкам, брокерам и HFT-фирмам пришлось покупать места внутри здания NYSE. И Брэд подумал: «Почему бы не создать дистанцию, которая сделает HFT-стратегии бессмысленными, чтобы избежать продажи трейдерам права на размещение компьютеров в здании новой биржи?» «Прецедент уже был создан: NYSE позволили это сделать, — рассказывает Брэд. — Если бы только регуляторы не потребовали разрешить колокацию, им пришлось бы одобрить запрет IEX на размещение оборудования внутри здания».

Идея заключалась в том, чтобы разместить компьютер IEX, который сводил воедино продавцов и покупателей (механизм сопоставления приказов), на значительном расстоянии от тех мест, где трейдеры могли бы подключаться к IEX (они назывались «точками присутствия»), и потребовать от всех, желающих торговать на бирже, подключаться в конкретной точке присутствия. Если всех участников рынка разместить достаточно далеко от биржи, то можно будет устранить большинство, а вероятно, и все преимущества, связанные со скоростью доступа.

Они уже знали, что их механизм сопоставления приказов будет располагаться в Вихокене, штат Нью-Джерси (там им предложили недорогое место в дата-центре). Оставался нерешенным только один вопрос — где следует разместить точку присутствия? «Давайте разместим ее в Небраске», — предложил кто-то, но все понимали, что потребуется приложить еще больше усилий, чтобы убедить банки Уолл-стрит, и без того не расположенные к их начинанию, отправлять людей в Омаху для подключения к новой бирже. В действительности же никого не требовалось отправлять в Небраску. Задержка должна была быть всего лишь достаточно долгой для IEX, чтобы после частичного исполнения приказа клиента на покупку биржа могла обогнать высокочастотных трейдеров в погоне за любыми другими акциями, котировавшимися на рынке по той же цене, т. е. предотвратить электронную опережающую сделку. Задержка также должна была быть достаточно длительной, чтобы всякий раз, когда на какой-нибудь бирже менялась цена акции, IEX успевала обработать поступившую информацию и соответственно изменить цены во всех приказах, связанных с данной акцией. Это делалось с тем, чтобы никто не смог перехватить приказы, как это происходило, например, с Ричем Гейтсом, когда тот проводил свои тесты, чтобы выяснить, не обдирали ли его внутри темных пулов крупных банков Уолл-стрит. (IEX тем самым предотвращала «арбитраж на вялом рынке».) Продолжительность задержки должна была составлять 320 мкс, именно столько времени им требовалось (в самом крайнем случае) для отправки сигнала на самую отдаленную от них биржу — NYSE в Мово. Для большей верности время округлили до 350 мкс.

На новой фондовой бирже все опознаваемые хищники лишались пропитания. Брэда в бытность его трейдером обманывали потому, что посылаемые им приказы прибывали сначала на BATS, где HFT-трейдеры перехватывали его сигнал и направляли на другие биржи. Маршруты для прокладки оптоволоконных кабелей в Нью-Джерси Ронан тщательно подобрал таким образом, чтобы приказ, отправленный с IEX, прибывал на все остальные биржи одновременно. (С помощью аппаратного обеспечения он добился того же результата, что и «Тор» с помощью программного обеспечения.)

Рич Гейтс перехватывал собственные приказы в темных пулах Уолл-стрит, потому что их программное обеспечение работало недостаточно быстро для установления новой цены в его приказе. Цены внутри темных пулов менялись медленно, что давало возможность высокочастотным трейдерам (или собственным трейдерам банков Уолл-стрит) использовать приказы клиентов в пуле к собственной выгоде, причем на законных основаниях. Во избежание этого на новой бирже требовалось обрабатывать приказы на IEX предельно быстро, намного быстрее, чем на других биржах. (На IEX разгонялись сами и одновременно притормаживали тех, кто здесь торговал.) Для того чтобы «увидеть» цены на других фондовых биржах, на IEX не использовали процессор SIP или некое сомнительное его усовершенствование, а создавали свою собственную, в стиле HFT, картину всего фондового рынка.

Ронан обшарил весь Нью-Джерси в поисках подходящих маршрутов для прокладки кабелей из Вихокена на все остальные биржи — таких маршрутов оказалось несколько тысяч. «Мы использовали самые быстрые подземные маршруты, — вспоминает Ронан. — Использовали оптоволокно, разработанное HFT-фирмами для HFT. И только его». Задержка в 350 мкс была подобна форе, которую участник получает в состязаниях по бегу. Она гарантировала, что IEX сможет быстрее видеть и реагировать на изменения, происходящие на фондовом рынке, чем самый быстрый высокочастотный трейдер, и тем самым защитит приказы инвесторов от злоупотреблений, вызванных изменением рыночной ситуации. При проведении сделок задержка должна была помешать высокочастотным трейдерам, которые обязательно постарались бы разместить свои компьютеры ближе всех остальных к IEX в Вихокене, отправлять свои приказы на биржу раньше остальных. Для создания задержки в 350 мкс требовалось разместить новую биржу примерно в 60 км от того места, где брокеры могли подключаться к ней. Это и составляло проблему. После заключения очень выгодного договора на размещение биржи в Вихокене поступило новое предложение — сделать местом присутствия дата-центр в г. Секокус, штат Нью-Джерси. Два этих центра находились в 16 км друг от друга и использовались другими фондовыми биржами и высокочастотными трейдерами. (Как подметил Ронан: «Мы лезем в логово льва».)

Тогда блестящую идею предложил новый сотрудник IEX, Джеймс Кейп, недавно перешедший из HFT- фирмы, -— свернуть кабель в бухту. Вместо того чтобы прокладывать кабель по прямой от одного места к другому, свернуть 60 км кабеля в бухту и, поместив его в ячейку размером не больше коробки для обуви, симулировать эффект расстояния. Так они и сделали. Поток данных от IEX ко всем игрокам и обратно должен был проходить круг за кругом — тысячи крошечных кругов внутри волшебной коробки. Для высокочастотных же трейдеров дело обстояло так, будто их выслали в Вест- Бабилон, штат Нью-Йорк.

Создать справедливые для всех условия оказалось на удивление просто. Было решено не продавать какому-либо трейдеру или инвестору права на размещение его компьютеров вблизи биржи или на привилегированный доступ к данным с IEX. Было решено не выплачивать откаты брокерам и банкам, которые будут отправлять приказы на биржу, а вместо этого взимать плату с обеих сторон сделки в одинаковом размере — 0,09 цента за акцию (плату, известную как «девять миль»). Предлагалось допустить только три типа приказов: рыночный, лимитированный и Mid-Point Peg («Фиксация в средней точке») — последний означал, что приказ инвестора будет находиться в средней точке между текущим бидом и оффером любой акции.

Если бы акции Procter & Gamble котировались на всем рынке по 80-80,02, т. е. их можно было купить по $80,02, а продать по $80 за штуку, то в случае Mid-Point Peg приказ можно было исполнить только по $80,01. «Цена получалась вроде бы справедливая», — объясняет Брэд.

И, наконец, для того чтобы интересы учредителей биржи были, насколько это возможно, тесно связаны с интересами инвесторов, никому из тех, кто мог торговать на ней непосредственно, не дозволялось владеть какой- либо ее частью. Владельцы биржи представляли собой обычных инвесторов, которым приходилось отдавать свои приказы брокерам.

Биржа была спроектирована таким образом, чтобы с ее помощью получать разнообразную новую информацию о внутреннем устройстве американского фондового рынка, а фактически обо всей финансовой системе страны. Например, ее правила не запрещали, а поощряли тех высокочастотных трейдеров, которые желали торговать на ней. Если они оказывали ценные услуги на финансовых рынках, то могли и дальше продолжать в том же духе, но только лишенные своих несправедливых преимуществ. После открытия IEX ее сотрудники, просто наблюдая за действиями высокочастотных торговцев на бирже, где хищничество оказалось под запретом, увидели, насколько их деятельность могла быть полезной. «Пазл-мастера» задавались только одним вопросом: сумели ли они при проектировании биржи просчитать все возможные стратегии хищников? Но об этом даже они не могли знать.

СИСТЕМА ТАЙНЫХ ХОДОВ и лазеек, изрешетивших биржи, позволяла горстке игроков использовать всех остальных, кто не понимал, что игра ведется ради выгоды тех немногих. Брэд сформулировал это так: «Представьте, что вы управляете казино и вам надо усадить в него игроков, чтобы те привлекли других игроков. Вы приглашаете нескольких человек начать игру в техасский покер, сказав им, что в колоде нет валетов и дам, но об этом не узнают остальные, кто будет с ними играть. Как затащить людей в казино? Надо заплатить брокерам, чтобы те привели их туда». В начале лета 2013 г. мировые финансовые рынки были настроены таким образом, чтобы рядовые инвесторы как можно чаще сталкивались с высокочастотными торговцами в ущерб первым и ради выгоды HFT, бирж, банков Уолл-стрит и брокерских онлайн-фирм. Вокруг этих столкновений возникла целая экосистема.

Брэд почерпнул много сведений о природе этой экосистемы из первых рук. В том числе от Криса Наджи, до 2012 г. отвечавшего за продажу потока приказов в брокерской компании TD Ameritrade. Каждый год для переговоров с ним представители банков и HFT-фирм летали в Омаху, где располагалась штаб-квартира TD Ameritrade. «По большей части договоренности заключались в устной форме, — рассказывает Наджи. — За обедом тебе говорят: “Мы будем платить вам по два цента за акцию. У нас все схвачено”». Переговоры всегда проходили с глазу на глаз, потому что никто не хотел оставлять за собой бумажный след. «Оплата за продажу потока приказов сохранялась, насколько это возможно, в тайне, — объясняет Наджи. — Нам никогда не отправляли мейлов и даже не звонили. На встречу с нами приходилось прилетать». Со своей стороны TD Ameritrade была обязана публиковать данные о количестве денег, зарабатываемых с акции, но без указания общих сумм, которые были спрятаны в отчете о финансовых результатах в строчке «Прочие доходы». «Итак, вы могли видеть, какова прибыль, но не могли видеть, как она распределяется».

В те годы, когда Наджи продавал поток приказов, он заметил две особенности и рассказал об этом Брэду и его команде, когда приехал на встречу с ними, чтобы выяснить, почему все говорят о новой странной бирже под названием IEX. Первая особенность касалась усложнения рынка, вызванного введением Reg NMS, что выражалось в быстром росте количества фондовых бирж, распространении высокочастотного трейдинга и, в свою очередь, привело к росту стоимости биржевых приказов клиентов. «В итоге поток приказов у нас вырос, по меньшей мере, в три раза», — рассказывает Наджи.

Мимо второй особенности он никак не мог пройти, она состояла в том, что не все онлайн-брокеры верно определяли стоимость своих продаж. TD Ameritrade продавала права на исполнение приказов своих клиентов HFT-фирмам на сотни миллионов долларов в год. Более крупный брокер Charles Schwab, чей поток приказов стоил больше, чем поток TD Ameritrade, в 2005 г. продал свои приказы банку UBS в рамках заключенной сроком на восемь лет сделки всего за $285 млн. (UBS взимал с HFT-фирмы Citadel некую сумму, размер которой не раскрывался, за исполнение приказов, поступивших от Schwab.) «Schwab оставил на столе по меньшей мере миллиард долларов», — считает Наджи. Многие из тех, кто продавал приказы собственных клиентов, по мнению Наджи, не представляли себе реальной стоимости содержавшейся в них информации. Даже он затруднялся ее определить. Это можно было узнать единственно по тому, сколько высокочастотные трейдеры зарабатывали, торгуя с тихоходными индивидуальными инвесторами.

«В течение нескольких лет я пытался выяснить, [сколько денег сделали высокочастотные трейдеры], — рассказывает Наджи. — Маркет-мейкеры всегда неохотно делятся своими достижениями». Однако он точно знает, что обычный розничный приказ был с точки зрения высокочастотного трейдера легкой добычей. «Чей поток приказов имеет наибольшую ценность? — рассуждает Наджи. — Ваш и мой. Но у нас нет черных ящиков. У нас нет торговых алгоритмов. Вот потому наши котировки и попадают на рынок с опозданием — на целую секунду» [7].

Высокочастотные трейдеры стремились как можно чаще торговать с простыми инвесторами, которые использовали более медленные соединения. Трейдеры могли заниматься этим потому, что сами инвесторы имели крайне слабое представление о происходящем с ними и даже крупные и квалифицированные инвесторы были не в состоянии контролировать исполнение собственных приказов. Если, например, Fidelity Investments отправлял приказ на покупку крупной партии акций в Bank of America, то последний обрабатывал его как свой собственный и вел себя так, будто связанная с ним информация принадлежала самому банку, а не Fidelity. То же самое происходило, когда простой инвестор покупал акции с помощью онлайн-брокера. В то мгновение, когда он кликал на экране значок «Купить», сделка уплывала из его рук, а информация о его намерениях принадлежала уже фактически либо E*Trade, либо TD Ameritrade, либо Schwab.

Но роль, которую во всем этом играли девять крупных банков Уолл-стрит, контролировавших 70% всех приказов фондового рынка, была куда сложнее той, что играла TD Ameritrade. Банки Уолл-стрит контролировали не только сами приказы и информационную ценность этих приказов, но и темные пулы, где могли их исполнять. Банки использовали разные подходы для извлечения ценности из приказов клиентов. Все они сначала отправляли приказы в собственные темные пулы, а уже потом — на открытый рынок. Внутри темного пула банк мог сам торговать с клиентом или же продавать специальные права доступа к пулу высокочастотным трейдерам. В любом случае ценность клиентских приказов монетизировалась крупными банками Уолл-стрит для крупных банков Уолл-стрит. Если банк не мог исполнить биржевой приказ в собственном темном пуле, то он направлял его в первую очередь на ту биржу, которая выплачивала за это наибольший откат, в свою очередь становившийся обычной наживкой во флеш-ловушке.

Если «Пазл-мастера» были правы и устройство IEX нивелировало преимущество в скорости, то новая биржа должна была свести к нулю ценность биржевых приказов инвесторов. Однако, если на IEX нельзя будет использовать приказы, а содержащаяся в них информация окажется бесполезной, то кто станет платить за право их исполнять? Крупные банки Уолл-стрит и онлайн-брокеры, с которых инвесторы взимали бы плату за направление приказов на IEX, отказались бы при этом от дохода на миллиарды долларов. А этого, разумеется, нельзя было добиться без боя.

Однажды во второй половине летнего дня 2013 г., за несколько месяцев до запланированного открытия биржи, Брэд созвал совещание, посвященное тому, как заставить крупные банки Уолл-стрит почувствовать, что за ними наблюдают. К тому времени IEX собрала еще больше капитала, наняла еще больше людей и переехала в большее по площади помещение на 30-м этаже седьмого корпуса Всемирного торгового центра. И все же здесь пока не было отдельного помещения для совещаний, поэтому они собирались в углу большой комнаты, где лекционная доска соприкасалась с окном, из которого открывался живописный вид на мемориал памяти жертв терактов 11 сентября. Дон прислонился спиной к окну, рядом примостились Ронан, Шволл и Роб Парк, а Брэд встал перед белой доской, достав маркер из лотка. Два десятка сотрудников IEX остались сидеть за своими рабочими столами в том же помещении и делали вид, что их это не касается.

Затем к коллегам присоединился Мэтт Трюдо. Он единственный из присутствовавших участвовал в создании с нуля фондовой биржи и по этой причине включался в обсуждение всех деловых вопросов. Как ни странно, но Мэтт меньше всех остальных был по своей натуре бизнесменом. Он поступил в колледж на художественное отделение, но потом, решив, что у него нет таланта художника, и полагая, что способен стать ученым, перевелся на отделение антропологии. Антрополог из него тоже не получился. После окончания колледжа Мэтт нашел работу менеджера по урегулированию автостраховых споров — работу, которую он считал одной из самых выматывающих в мире. Однажды во время перерыва на ланч он обратил внимание на телевизор, настроенный на канал

CNBC, и задумался: «Почему на экране бегут две отдельные ленты тикера?» Мэтт стал изучать фондовый рынок. Пять лет спустя, в середине 2000-х гг., он уже открывал новые, устроенные на американский манер фондовые биржи в других странах для компании с загадочным названием Chi-X Global. («Оно было неудачным с точки зрения маркетинга, — вспоминает Мэтт. — Первые 15 минут на каждой встрече мы тратили на объяснение того, что же это значит».) С одной стороны, он был бизнесменом, а с другой — миссионером: встречался с правительственными чиновниками, готовил официальные документы и на заседаниях консультационных советов превозносил достоинства американских финансовых рынков. После открытия Chi-X в Канаде консультировал фирмы, которые пытались открывать фондовые биржи в Сингапуре, Токио, Австралии, Гонконге и Лондоне. «Думал ли я, что занимаюсь богоугодным делом? — рассуждает Мэтт сегодня. — Нет. Но я считал, что эффективность рынка имеет значение для развития экономики».

Пока он нес благую весть американских финансовых рынков, не мог не заметить следующую закономерность — после открытия новой биржи на ней ничего не происходило, пока там не появлялись высокочастотные трейдеры и не размещали свои компьютеры рядом с ее механизмом сопоставления приказов, вследствие чего дела на бирже шли в гору. Но потом до него стали доходить слухи о том, что некоторые высокочастотные трейдеры занимались махинациями, а в компьютеры бирж встраивались глюки, позволявшие трейдерам наживаться за счет индивидуальных инвесторов. Мэтт не мог выявить конкретные злодеяния, но стал все чаще задумываться о том, какую роль играл во вселенной. В 2010 г. СЫ-Х предложила ему новую высокую должность — руководителя службы глобального развития продукта, но, прежде чем ее занять, он наткнулся в Сети на пост Сала Арнука и Джозефа Салуцци[8]. В нем подробно описывалось, как две публичные биржи, BATS и Nasdaq, снабжали высокочастотных трейдеров информацией о приказах инвесторов, помогая первым распознавать намерения последних. По словам Арнука и Салуцци, большинство инвесторов «понятия не имеют о том, что биржи разглашают частную информацию о сделках, которую им доверяют клиенты. Без оповещения клиентов биржи активно передают информацию высокочастотным трейдерам ради привлечения их потока приказов».

«Это было первым достоверным доказательством существования йети», — вспоминает Мэтт. Он стал разбираться в ситуации самостоятельно и обнаружил, что глюки на BATS и Nasdaq, нарушавшие работу рынка в пользу высокочастотных торговцев, не возникли случайно, а являлись симптомами системной проблемы и что «было множество других маленьких странностей, которые в принципе тоже можно было использовать».

Тогда он оказался в неловком положении человека, ранее пропагандировавшего ценности обновленного в американском стиле фондового рынка, а теперь усомнившегося в справедливости его устройства. «В тот момент я почувствовал, что не могу больше искренне выступать в защиту высокочастотного трейдинга, — рассказывает Мэтт. — Я наблюдал за тем, как мы внедряли нашу бизнес-модель во всех этих странах, и думал: "Мы же экспортируем заразу”». В 34 года он был женат и имел годовалого ребенка. СЫ-Х платила ему свыше $400000 в год. И все же он принял решение и уволился, понятия не имея о том, чем будет зарабатывать себе на жизнь. «Не хочу сказать, что я идеалист, — объясняет Мэтт, — но наше время на этой планете ограниченно. И я не хочу через двадцать лет сожалеть о том, что в прожитой жизни мне нечем гордиться». Без толку проболтавшись большую часть года, он додумался позвонить Ронану, с которым познакомился, когда тот прокладывал кабели для высокочастотных трейдеров на биржу Мэтта в Канаде. В октябре 2012 г. они встретились за кофе в McDonald’s, расположенном рядом с Либерти-Плаза, и Ронан рассказал, что недавно ушел из RBC, чтобы открыть новую биржу. «Моей первой мыслью было: ‘‘Мне так жаль этого парня, —- вспоминает Мэтт. — Он только что похоронил свое будущее. Они просто обречены”. Но потом я спросил себя: “Почему люди, зарабатывавшие по миллиону в год, уволились?"» Мэтт снова встретился с Ронаном в ноябре и задал ему еще несколько вопросов о новой бирже, а в декабре Брэд принял его на работу.

Теперь, стоя перед белой доской, Брэд рассматривал насущную проблему в подробностях. Дело в том, что для инвесторов было непривычно отдавать распоряжения своим брокерам по отправке приказов на одну конкретную биржу, но именно так они собирались поступать с IEX. Однако эти инвесторы никак не могли проследить, станут ли брокеры Уолл-стрит выполнять их инструкции и действительно отправлять приказы на IEX. Отчеты, которые инвесторы обычно получали от брокеров (так называемый анализ трансакционных издержек), были бесполезны — настолько небрежно и непоследовательно они составлялись. В одних отчетах время действий расписывалось до секунды, в других — до десятых долей микросекунды. Но ни в одном не указывалось название биржи, где проводилась сделка. В итоге не представлялось возможным выяснить условия проведения сделки, узнать, что происходило непосредственно перед ней и после нее. Если же вы не знаете даже порядок проведения сделок на фондовом рынке, то вряд ли сможете определить, проводилась ли ваша сделка по справедливой цене.

  • — Это ящик Пандоры, только набитый нелепостями, — рассуждал Брэд. — Невозможно получить ответ на простой вопрос: «Где проводилась сделка?»
  • — А что если инвесторы будут отправлять нам свои приказы, а мы дадим им возможность проследить, попали ли их приказы к нам? — задал разумный вопрос Роб Парк.
  • — Мы не можем так поступить, — ответил Дон, — иначе нарушим заключенное с брокерами соглашение о неразглашении конфиденциальной информации.

Это было правдой. Инвестор мог передать приказ в Bank of America и попросить тамошнего брокера направить его на IEX. Он также мог попросить, чтобы IEX разрешили сообщить ему о результате. И все же Bank of America мог из принципа не разрешить IEX сообщать инвестору о выполнении банком его инструкций на том основании, что в таком случае будут разглашены секреты банка!

  • — Почему бы нам просто не публиковать отчеты о происходящем? — спросил Ронан.
  • — Эта информация является собственностью банка, — объяснил Дон.
  • — Нам что, нельзя обнародовать информацию о сделке инвестора, потому что она принадлежит Goldman Sachs? — Ронан не мог поверить своим ушам, но тогда он знал об этих вещах меньше всех остальных.
  • — Нельзя.
  • — И что они нам за это сделают — закроют?
  • — Вероятно, на первый раз просто дадут нам по рукам, — предположил Дон.

Брэд стал размышлять вслух о возможности создать механизм, с помощью которого инвесторы могли бы получать в режиме реального времени информацию о том, куда брокеры отправляют их биржевые приказы.

  • — Это вроде камеры наблюдения, — рассуждал он, — вам все равно, включена она или нет. Просто, если знаешь, что она есть, то ведешь себя по-другому.
  • — Сообщество брокеров будет чувствовать себя под колпаком, — сказал Дон.

На нем была футболка с надписью: «Я люблю обитателей моря», он вертел в руках мяч для регби, но чувствовал себя не в своей тарелке, хотя старался этого не показывать. Все эти парни когда-то работали в крупных банках на Уолл-стрит, но никто из них не выступал в роли клиента этих банков. Они не знали, какой рыночной властью обладали банки. Как позже скажет Дон: «Если брокеры сообща решат разделаться с нами, то нам капец. Тушите свет». Он не сказал этого так же напрямую на совещании, возможно, потому, что чувствовал — они об этом и так знали.

  • — Это все равно что заявить: «Я думаю, что народ здесь в офисе ворует», — сказал Брэд с растущим воодушевлением. — Можно носиться туда-сюда, постоянно проверять и пытаться кого-то поймать за руку или же можно поставить камеру. Подключена она будет или отключена, но вот она. И тот, кто крадет, блин, мои кофейники, не узнает о том, включена она или нет.
  • — Нам реально наплевать, будут ли инвесторы ее использовать, — добавил Ронан, — мы просто хотим, чтобы брокеры опасались проверок.

Где-то в большом помещении зазвенел телефон, и звук его заставил всех вздрогнуть, как это бывает, когда в маленьком городке посреди ночи гудит клаксон. В помещении не было перегородок, но находившиеся в нем молодые люди делали вид, что отделены от остальных стенами.

Все они были, за одним исключением, молодыми. Исключение представляла Тара МакКи, работавшая в RBC аналитиком до 2009 г., когда Брэд нашел ее и пригласил на должность своего личного помощника. («Когда я его встретила, то сказала себе: “Все равно чем я буду заниматься — лишь бы работать с ним”».) И она последовала за ним, когда Брэд ушел из банка, хотя он пытался ее от этого отговорить на том основании, что не сможет ей достойно платить и что такой риск ей не по плечу. Группа технарей, которых Брэд собрал в новом месте, была, по мнению Тары, еще более необычной по сравнению с той, что он собрал в RBC. «Для гениев они были реально тупыми, — вспоминает она, — а некоторые реально изнеженными — сами даже не могли собрать картонную коробку. О тебе же они думают, что ты ничего не делаешь, а только кому-нибудь названиваешь».

Но они были и удивительно сдержанны. Это совещание касалось каждого из них — возможность или невозможность вынудить крупные банки Уолл-стрит к сотрудничеству означала победу или поражение, но они делали вид, что им это безразлично. Профессиональный этикет в их команде означал что-то вроде добровольного нелюбопытства даже по отношению друг к другу. «Общаться с большим количеством людей не так-то просто, — считает Брэд. — Над этим нам надо поработать». Забавно — если стороннему наблюдателю они казались мастерами отгадывать загадки, то друг для друга оставались загадкой.

Шволл оглядел рабочие столы и крикнул: «У кого звонит?»

  • — Извините, — раздался чей-то голос, и телефон замолчал.
  • — Это похоже на няньку, — высказал Дон свое отношение к идее Брэда о камере наблюдения. — Унизительно. Отношения могут стать напряженными.
  • — А когда тебя обыскивают в аэропорту, ты что, ненавидишь тех, кто это делает? — спросил Брэд.
  • — Я их, блин, ненавижу, — ответил Дон.
  • — А я говорю: «Я рад, что вы проверяете мой багаж, значит, вы проверяете его и у других», — сказал Брэд.
  • — Проблема заключается в том, что все проносят через досмотр марихуану, — подал голос Шволл.
  • — Если кто-нибудь, блин, разозлится, то только потому, что у них рыльце в пушку, — разгорячился Брэд.
  • — Извините, — вставил свое слово Дон, — я белый толстый парень и не собираюсь взрывать этот самолет. Меня не надо дополнительно шмонать. — Он перестал подбрасывать мяч.
  • — Есть ли в этом еще какой-то смысл, кроме контроля за брокерами? — задал вопрос Шволл. И спросил вдогонку: — А можно их контролировать так, чтобы они об этом не подозревали?

Человек, больше остальных преуспевший в раскрытии чужих секретов, верил, что IEX удастся сохранить свои дела в секрете.

  • — Нет, —- ответил Брэд.
  • — Итак, нанимаем няню, — сказал Шволл со вздохом.
  • «Няня для брокеров», — заключил Дон. — Классное название. Жаль, что мы не сможем его запатентовать.

Потом воцарилось молчание. Это был лишь один из тысячи аргументов, который они обсудили при проектировании биржи. Команда разделилась примерно на две половины — одни (Ронан и, в меньшей степени, Брэд) хотели ввязаться в драку с крупнейшими банками Уолл-стрит, а другие (Дон и, в меньшей степени, Шволл) считали, что ввязываться в драку — это безумие. Роб и Мэтт еще не высказали своего мнения, но по разным причинам. Роб замолчал после того, как его первое предложение было отметено. «Роб меньше всех соприкасается с хаосом, — отмечает Брэд. — Он не встречается с брокерами. Предлагаемые ими [брокерами Уолл-стрит] решения проблем, создаваемых ими же, противоречат логике, потому что брокеры решают проблемы, противоречащие логике». Мэтт Трюдо, также хранивший спокойствие, часто предпочитал отступить на шаг и наблюдать со стороны. «Я всегда чувствовал себя немного чужаком в тех группах людей, с которыми был связан», — поясняет Мэтт. Он был также прирожденным миротворцем. Мог уволиться с работы из принципа, но не получал удовольствия от конфликтов, даже внутренних.

— Может, я еще недостаточно искушен в этом деле, — Мэтт осторожно подбирал слова, — но давайте представим, что мы запускаемся и нам сопутствует оглушительный успех, тогда нам не придется внедрять эту штуку.

Его идея была изначально нежизнеспособной — никто не верил, что дела у них пойдут успешно с самого начала и меньше всего в это верил сам Мэтт. Он знал не понаслышке, что происходит, когда открывается новая биржа, — ничего не происходит. Chi-X в Канаде теперь стала очень успешной — занимала 20% канадского рынка, но в первый месяц на ней продали всего 700 акций. По целым дням на бирже не проводилось ни одной сделки, и в следующие несколько месяцев дела улучшились ненамного. Так начинался путь к успеху. Но IEX не могла простаивать несколько месяцев. Пусть новая фондовая биржа и не стала бы мгновенно суперуспешной, но торговля на ней должна была идти достаточно активно, чтобы доказать положительное воздействие честности. Требовалось доказать инвесторам, что биржа, публично основанная на принципе справедливости, более выгодна для них, чем прочие. Для доказательств требовались данные, а чтобы их получить, надо было проводить сделки. Если крупные банки Уолл-стрит сговорятся не совершать сделок на IEX, она будет изначально обречена на провал. И они все об этом знали.

  • — Брокеры будут взбешены, — наконец вымолвил Шволл.
  • — На войне как на войне, — сказал Брэд. — Если у клиентов будет ощущение, что их инструкции выполняются, то нам не придется больше это обсуждать. IEX не собирается без причины расквашивать брокерам физиономии. Мы не ищем врагов. Мы ищем союзников, а наши союзники — это инвесторы.
  • — Брокеры все равно взбесятся, — повторил Шволл.
  • — А мы что, и вправду полицейские? — спросил Дон.
  • — Может, нам не надо с этим вообще заморачивать- ся, — добавил Шволл. — Может, нам надо прикинуться, что у нас это есть. Скажем об этом покупателям, а они шепнут своим брокерам — и этого хватит.
  • — Но брокеры все равно узнают, — возразил Дон. — Они знают, что нам приходится держать в тайне бросовые бумаги брокеров. А брокерам приходится держать в тайне бросовые бумаги клиентов. Клиентам же деваться некуда.

Брэд предложил последнюю идею — организовать чат- рум, где инвесторы могли бы обсуждать со своими брокерами прошедшие сделки.

  • — К тому же они всегда могут позвонить своему брокеру и спросить: “Скажи, что, черт возьми, происходит?” — сказал он. — Это всегда считалось лучшим решением.
  • — Они никогда так не поступали, — возразил Ронан.
  • — Их никогда к этому не побуждали, — вставил Мэтт.

И действительно, у инвесторов никогда не было веской причины, чтобы предпочесть одну биржу другой.

  • — Сведите Дэнни Мозеса в чате с Goldman, — предложил Брэд, подразумевая ведущего трейдера компании Seawolf. — Он их расспросит.
  • — Но Дэнни немного склочный, — заметил Ронан.
  • Склочный... Мне это нравится, — сказал Дон.

Ронан обучал Дона ирландским выражениям, по одному за раз.

  • — У тебя уже есть «вэнкер» (задрот). «Тоссер» (звиз- дюк). А теперь у тебя есть еще и «аджи-баджи» (склочник), — подытожил Ронан.
  • — Если ничего не делать, то все будут делать что хотят, — рассуждал Брэд. — Будешь что-то делать и сможешь повлиять на поведение других людей. Но, создавая инструмент, не вызываем ли мы поведение, от которого хотим избавиться? Зажигая свет, не создаем ли мы теневую зону сразу за кругом света? Разве это не похоже на ситуацию с Reg NMS, которые породили то, от чего хотели избавиться?
  • — Свет порождает тени, — заметил Дон. — Если хочешь создать ярко освещенный круг, то по бокам от него образуются теневые зоны.
  • — Если мы искренне верим, что наши действия создадут слишком много белых пятен, то, может, от этого откажемся? — спросил Брэд.
  • — Если мы выставим счет за няню, а она завалится пьяная на диван, то не окажемся ли мы козлами? — предположил Дон. — Пусть уж лучше не будет никакой няни. Просто оставьте детей дома одних.
  • — Если ты сможешь придумать еще какое-нибудь применение этой хрени, валяй, — сказал Шволл, который все еще надеялся скрыть действия их команды от посторонних, рассчитывая, что они смогут работать как полицейские под прикрытием.
  • — Теперь мне эта идея нравится меньше, чем раньше, — признался Брэд. — Надо честно признаться, что пьяная няня может быть ничуть не лучше, чем ее отсутствие.
  • — А как сильно няня может напиться? — спросил Ро- нан от нечего делать.

Брэд кинул маркер обратно в лоток, прикрепленный к доске.

— Можно понять, почему клиент остается в пролете, — сказал он. — Система построена так, чтобы клиент был в пролете.

Потом повернулся к Дону:

  • — Вы в Nasdaq об этом когда-нибудь говорили?
  • — Нет, — ответил Дон и снова оперся спиной на окно.

Какое-то время Брэд смотрел на Дона и на вид за окном. В тот момент он мог смотреть на внешний мир из помещения новой биржи и одновременно мысленно из внешнего мира наблюдать за новой биржей. Как они выглядели со стороны? В глазах тех, кто находился снаружи? Там, где когда-то возвышались две башни — символ американского капитализма, превратившиеся за несколько часов в пыльную кучу строительного мусора и деловых бумаг. Там, где идеализм был либо уловкой, либо проявлением глупости и где люди, остро нуждавшиеся в их успехе, еще не подозревали об их существовании. Но там, снаружи, много чего произошло. Люди выстроили новые башни взамен прежних. Люди нашли в себе силы, о которых прежде и не подозревали. И люди уже спешили к ним на помощь, готовые вступить в бой. Там, снаружи, все было возможно.

  • [1] В оригинале subversion repository. Слово subversion имеет также значения «подрывная деятельность, диверсия». — Прим. ред.
  • [2] В число первых инвесторов вошли Greenlight Capital, Capital Group,Brandes Investment Partners, Senator Investment Group, Scoggin CapitalManagement, Belfer Management, Pershing Square и Third Point Partners.
  • [3] Чтобы прояснить назначение новой биржи, они надеялись сохранитьполное название, но столкнулись с проблемой, когда дело дошло до создания адреса в Интернете: investorsexchange.com. Тогда во избежаниенедоразумений придумали другое название.
  • [4] Компьютерный термин, обозначающий последовательность операций, выполняемых программно или аппаратно. —Прим. ред.
  • [5] Рыночный приказ — это первый и самый простой вид приказа. Например, инвестор желает приобрести 100 акций Procter & Gamble. Когдаон отдает такой приказ, эти акции котируются на рынке, скажем, по 80-80,02. Если инвестор отдает рыночный приказ, то вынужден покупать ихпо цене предложения, т.е. в данном случае по $80,02 за штуку. Но рыночный приказ связан с риском того, что ситуация на рынке изменитсяза время, которое пройдет между моментом передачи и моментом исполнения приказа. Мгновенный обвал 2010 г. служит драматической иллюстрацией такого риска. Инвесторы, отдавшие рыночные приказы, быливынуждены платить по $100 за акцию Procter & Gamble, а продавать еепо центу за штуку. Для устранения риска, связанного с рыночным приказом, изобрели второй вид приказа — лимитированный. Покупатель акций P&G мог, предположим, заявить: «Я приобретаю 100 акций по ценес лимитом $80,03 за штуку». Отдав такой приказ, он мог быть уверен,что ему не придется платить по $100 за акцию, но мог и упустить благоприятную возможность — и вообще остаться без акций из-за того, чтоони не продавались по заявленной им цене. Еще один простой и давноиспользуемый вид приказа — «действительный до отмены». Инвестору,заявившему о своем желании приобрести 100 акций P&G по $80 за штуку в приказе, «действительном до отмены», не придется вспоминать о немдо тех пор, пока покупка совершится или не совершится.
  • [6] Стоимость микросекунд, сэкономленных благодаря пространственнойблизости к биржам, объясняет тот факт, что странным образом биржирасширялись, после того как из них исчезли люди. Можно было предположить, что когда фондовый рынок переместился с площадки, где моглипоместиться тысячи трейдеров, в один-единственный черный ящик, тои площадь, занимаемая самой биржей, должна была сократиться. Не торопитесь с выводами. Площадь старого здания New York Stock Exchange,располагавшегося на углу Уолл-стрит и Броуд-стрит, равнялась 4270 кв. м.Площадь дата-центра NYSE в г. Мово, где потом размещалась эта биржа, равнялась уже 37 000 кв. м. Поскольку стоимость мест вокруг пресловутого черного ящика была очень высока, то биржи расширяли своиплощади с целью их продажи. А, скажем, IEX вполне могла бы спокойно уместиться в пространстве домика для игр на детской площадке.
  • [7] В 2008 г. Citadel купила пакет акций онлайн-брокера E1Trade, который шел ко дну в разгар кредитного кризиса. Согласно условиям сделки, E1Trade должен был направлять часть клиентских приказов для исполнения в Citadel. Одновременно E1Trade создал собственное HFT-подразделение, впоследствии названное G1 Execution Services, чтобыиспользовать ценность этих приказов в своих целях. После чего основатель и генеральный директор Citadel Кеннет Гриффин рассердилсяи публично заявил, что E1Trade не способна должным образом исполнять приказы своих клиентов.
  • [8] Арнук и Салуцци, руководители Themis Trading, сделали более чемкто-либо для разъяснения и предания гласности действий хищниковна новом фондовом рынке. Они заслуживали больше строк в настоящейкниге, но сами уже написали книгу на эту тему — Broken Markets («Сломанные рынки»).
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>