Полная версия

Главная arrow Культурология

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

РОМАНТИЗМ: ОТКРЫТИЕ ДРУГОГО ВРЕМЕНИ

Революция для современников. События французской революции разделили европейцев на два враждебных лагеря. Отношение к революции было очень пристрастным и неоднозначным: слепая восторженность одних оттенялась ожесточенным неприятием других. Интересно, что еще в пору становления романтизма немецкий писатель Новалис писал о месте революции в жизни общества следующее: «Разве не бессмысленно увековечивать кризис и думать, что лихорадка — это подлинное состояние здоровья...? Кто, впрочем, усомнится в необходимости, благотворности кризисов?»[1]

С этим мнением перекликается оценка, данная революции на страницах романа Вальтера Скотта (1771—1832) «Антикварий». Там революция сравнивалась с разрушительными и одновременно приносящими плодородие разливами египетского Нила. Позднее это сравнение прозвучало в одном из эссе на историческую тему, написанном историком и политическим деятелем Маколеем. Эта позиция оказалась особенно близка романтическому мировосприятию и постепенно оттеснила в общественном мнении слепое неприятие, отторжение всего революционного, свойственное таким авторам, как Ж. де Местр или Бональд. Пожалуй, наиболее романтическое (по духу) восприятие революционного катаклизма представлено в сочинениях о французской революции, написанных французом Ж. Мишле и англичанином Т. Карлейлем.

За четверть века, прошедшие с 1789 по 1815 г., европейское общество приобрело такой богатый исторический опыт, что у людей, выросших в этой атмосфере, были все основания заявить вслед за О. Тьерри: «среди нас, людей XIX века, нет ни одного, кто не знал бы больше... самого Вольтера о восстаниях и завоеваниях, распаде империй, падении и реставрации династий, демократических революциях и сменяющей их реакции»[2]. Общество вновь, как и в XVII в., оказалось в «мире, перевернутом вверх дном», где каждый, кто желал, чтобы его услышали и заметили, старался выкрикнуть свое.

Буря Великой французской революции определила облик европейской культуры первых трех десятилетий XIX в. Романтизм стал воплощением культуры этого периода европейской истории. Передача в произведениях искусства ощущения катастрофы (природной, социальной, эмоциональной) отвечала настроениям времени.

Исторические стилизации и мистификации. Тяга к истокам, к корням, совершенно чуждая рациональному Просвещению, в период романтизма проявляется весьма разнообразно. Иногда авторы пишут «под старину», откровенно подражая манере и тематике народных сказаний и легенд. К числу примеров такого рода, помимо романа «Замок Отрано» X. Уолпола, можно отнести шотландские баллады В. Скотта, «Песни западных славян» А.С. Пушкина, немецкие народные сказки, собранные братьями Гримм, и многое другое.

Некоторые авторы стремились, по разным соображениям, выдать созданное ими за подлинные образцы старинной литературы. Иногда такая мистификация носила шутливый характер (история с театром Клары Гасуль П. Мериме), иногда—трагический. Известна трагическая история юного поэта Томаса Чаттертона (1752—1770). Выходец из некогда славного торгового города Бристоля, Т. Чаттер- тон вырос в бедной семье. В распоряжении юноши-мечтателя оказался старинный сундук с древними рукописями, долгое время хранившийся в церкви Марии Рэдклифской. Увлечение стариной, помноженное на стремление к славе, навело молодого человека на мысль использовать старые бумаги и содержащиеся в них тексты для создания собственного сочинения. Где кончилась игра и началась мистификация, трудно сказать. Отталкиваясь от сведений, имевшихся в древних документах, Чаттертон сочинил стихотворный цикл, написанный в манере, свойственный XV в. Изложение велось от лица священника и поэта Т. Роули, существование которого зафиксировано историческими источниками, и было посвящено жизни семейной пары, некогда жившей в Бристоле и находившейся в дружеских отношениях с Роули. Чаттертон сумел передать строй староанглийского языка, образ мыслей и чувств людей изображаемой им эпохи, а также написать все это так, как было принято писать в Англии XV в.

Подлинность созданного Чаттертоном ни у кого, кто читал его подделку, не вызвала сомнений. Вдохновленный успехом, мистификатор послал свое произведение ценителю древностей X. Уолполу, рассчитывая, что тот поможет ему материально и откроет дорогу к славе. Но Уолпол предпочел проявить осторожность, обычно ему не свойственную. Видимо, его отпугнула просьба о материальной помощи. В отчаянии Чаттертон покончил с собой и практически сразу же прославился: стихи оказались очень хороши, а трагические события, сопровождавшие их публикацию, привлекли всеобщее внимание.

Не меньшую известность приобрели на рубеже XVIII и XIX вв. так называемые «Песни Оссиана», написанные шотландцем Джеймсом Макферсоном (1736—1796) на темы и в стиле древних кельтских сказаний. Автор выдавал написанное им за перевод гэльского эпоса. «Песни Оссиана» вызвали бурный восторг читающей публики, который уже не могло остудить даже то обстоятельство, что стало известно, что это умело стилизованная подделка под старину. Весь колорит «Песен...» с описанием мрачных утесов, покрытых мхом, окутанных туманами бурлящих водопадов, ветров, свистящих в озаренных лунным светом вересковых пустошах, удивительно соответствовал вкусам времени. Сумрачность обстановки, помноженная на таинственность происходящего, создавали особый настрой, открывали неведомые (точнее, подзабытые в период торжества просветительских идей) грани в душе человека и в окружающем мире. Это требовало использования новых выразительных средств, нового художественного языка, далекого от рационалистической четкости, завершенности, ясности.

История — «муза века». Поиски внутренней логики истории проявились в этот период в теориях, разработанных мыслителями разных странах. Для развития европейской общественной мысли очень важными стали догадки А. Сен-Симона о том, что общее развитие человечества протекает скачкообразно, включает в себя кризисы и откаты назад, что в этом процессе чередуются созидательные и разрушительные периоды, что постепенное и плавное совершенствование происходит лишь в пределах каждой из созидательных эпох. Г.В.Ф. Гегель усмотрел за пестрым калейдоскопом событий и явлений скрытое, но неуклонное саморазвитие Абсолютного Духа.

Вместе с тем романтики открыли исторического человека, выявили связь между эпохой и нравами, обычаями, сознанием, поведением, судьбами людей. История перестала быть лишь коллекцией поучительных и занимательных примеров из жизни правителей и знаменитостей. Понять ее стало сложнее, но прошлое приобрело глубокий смысл и одновременно злободневность, поскольку в прошлом стали искать ключи к пониманию настоящего. В эпоху романтизма интересоваться прошлым означало не просто пополнять свои знания, но приобщаться к пониманию ныне происходящего. Строго научные университетские лекции таких историков, как Ф. Гизо или Савиньи, собирали массовые аудитории, а исторические сочинения (особенно таких блестящих стилистов, как О. Тьерри, Маколей) читались всеми, кто умел читать.

Связь всех явлений бытия и их внутренняя обусловленность пронизала все уровни общественного сознания, став отличительным признаком эпохи. Одновременно усложнилось восприятие истории, которую уже нельзя было просто объяснить плавным и неотвратимым торжеством разумного начала в жизни общества, равно как и усмотреть в историческом процессе бессмысленной суеты человеческого муравейника. Новое мироощущение было лишено крайностей безудержного оптимизма или пессимизма. Это ощущение хорошо передано в строках стихотворения В. Гюго: «Тот безнадежно слеп, кто в беге поколений / Лишь бури разглядел да волн круговорот»[3]. Недаром, по словам О. Тьерри, «история стала музой века». Увлеченность прошлым и его поэтизация звучит в строках французского поэта-романтика Т. Готье, которые прекрасно передают настроение времени:

В погоне за стихом, за ускользнувшим словом,

Я к замкам уходить люблю средневековым:

Мне сердце радует их сумрачная тишь,

Мне любы острый взлет их черно-сизых крыш...

И, погружен мечтой в былое, вижу вновь я Величье рыцарства и блеск средневековья[4].

Изменение отношения к истории оказало заметное влияние на литературные вкусы эпохи. Роман XVIII в., неторопливо и скрупулезно излагавший нравы современного писателю и читателю общества, в первой четверти XIX в. был вытеснен историческим романом. В этом нашел отражение повышенный интерес к прошлому, прежде всего к прошлому своей страны.

Исторический роман. Интерес к истории отразился в появлении и популярности исторического романа как литературного жанра. Признанным родоначальником этого жанра считается шотландский писатель сэр Вальтер Скотт. Цикл его романов из шотландской истории, получивший название «уэверлейский цикл», составил эпоху в истории литературы. Весьма достоверные в археологических деталях, мрачноватые по производимому ими впечатлению, сочинения В. Скотта покорили европейскую читающую публику. Им была разработана безотказно работавшая схема: брался драматический и, как правило, важный для национальной истории эпизод; писатель был прекрасным знатоком деталей бытовой истории: архитектура зданий, оформление интерьеров, одежда, оружие, украшения, предметы повседневного обихода описывались скрупулезно и точно. Все это украшалось увлекательной любовной интригой, организованной вокруг ищущего места под солнцем (т.е. при «властных структурах») молодого героя и его избранницы. На прекрасно воссозданном историческом фоне разворачивалась любовная интрига, участники которой кочевали из романа в роман, слегка меняя внешний облик, социальное положение и черты характера в соответствии с особенностями описываемой эпохи.

В. Скотт считается не только родоначальником жанра исторического романа. Он сделал важный вклад и в развитие исторической мысли своего времени: так, отталкиваясь от высказанной им в романе «Айвенго» идеи о нормандском завоевании, как факторе, приведшем к многовековому противоборству двух наций (завоевателей и завоеванных) в английском обществе, европейские историки, начиная с О. Тьерри, разработали теорию завоевания и вытекающую из нее идею о борьбе двух наций, переросшую в борьбу классов (привилегированных и непривилегированных). Эта теория оказалась очень плодотворной для развития историографии, поскольку позволила объяснять развитие общества исходя из внутренних, присущих ему особенностей, без ссылок на Божий промысел или всемогущий Разум.

Вслед за В. Скоттом к историческому роману обратились писатели разных стран. Национальное чувство, разбуженное событиями наполеоновских войн (Великой французской революцией), пробудило расцвет жанра романа на тему отечественной истории и привлекло к нему симпатии многочисленных читателей, не менявшиеся практически на протяжении всего XIX в. Во Франции Александр Дюма- отец (1803—1870) написал десятки блистательных авантюрно-исторических романов, многие из которых с увлечением читаются и по сей день. А. Дюма-отец, в отличие от своего старшего современника В. Скотта, обращал меньше внимания на историческую достоверность бытовых деталей, зато удивительно живо умел передавать «дух времени» и строить занимательную интригу. Он наделял вымышленных героев чертами жизненной убедительности, выгодно отличающими их от несколько однообразных лирических героев «шотландского барда». Французский романист предпочитал сюжеты, относящиеся к периоду перехода к Новому времени, когда система старых ценностей уже пошатнулась, традиции начали утрачивать свою силу, а дух авантюризма господствовал. Отсюда вполне естественно вытекал динамизм и общий оптимистический настрой, свойственный его произведениям. «Лучшим лекарством от физической и моральной усталости» называла сочинения А. Дюма-отца французская романистка Жорж Санд, а В. Гюго считал их «одним из утешений нашего века». Впрочем, феномен А. Дюма является, скоре, исключением среди общей сумрачно-печальной атмосферы романтической литературы. Большинство писателей только использовали материал национальной истории (точнее, национально-историческую мифологию) и ориентировались на национальный темперамент.

Расширение научных, подкрепленных источниками исторических знаний повлияло со временем и на тематику исторических романов. Успехи археологических раскопок, помноженные на романтические схемы повествования, породили целое направление в художественной литературе, примером которого служит творчество немецкого ученого-египтолога Г. Эберса, использовавшего сюжеты из древней истории («Уарда»).

Историческая тема в живописи. Так же как и литераторы, художники (живописцы и графики) обратились к историческому прошлому своих стран. Античность (общее «позавчера» всех европейских народов) оттесняется сюжетами Средневековья и раннего Нового времени. Художники обратились, прежде всего, к знаковым историческим событиям и выдающимся историческим персонажам. Яркими примерами могут служит картины Ж.О. Д. Энгра «Рафаэль и Форнарина» (1813), А. Ревуаля «Выздоровление рыцаря Баяра» (1814), Э. Девериа «Рождение Генриха IV» (1827).

Обращаясь к историческим темам, художники-романтики нередко таким способом давали свое понимание, свою оценку событий настоящего. Так, в 1831 г. появился блистательный по экспрессивности эскиз Эжена Делакруа (1798—1863) «Мирабо и маркиз де Дре Брезе», на которм был представлен знаковый эпизод французской революции: маркиз де Дре Брезе явился по распоряжению короля распустить собрание непокорной части депутатов Генеральных штатов и услышал дерзкий ответ О. Мирабо: «Собравшейся нации не приказывают». Соотечественник Делакруа Поль Деларош (1797— 1856) в том же 1831 г. создал первый вариант картины «Кромвель у гроба Карла I». На картине генерал Кромвель, откинув крышку гроба, созерцает поверженного врага, размышляя о содеянном и о том, что ему предстоит делать дальше. Второй вариант картины под тем же названием Деларош написал в 1849 г., после очередной революции.

В 1831 г. П. Деларош представил еще одну картину на исторический сюжет «Дети короля Эдуарда в Тауэре», где изображены дрожащие от ужаса маленькие принцы, которые прислушиваются к шагам приближающихся убийц, подосланных к ним коварным узурпато- ром-дядюшкой. Эта работа пользовалась огромной популярностью среди современников.

Романтиками было создано множество полотен, посвященных трагическим, часто судьбоносным эпизодам прошлого. В этом ряду такие полотна, как «Смерть Гастона де Фуа после битвы при Равенне» (1824) А. Шеффера, «Допрос Жанны д’Арк кардиналом Винчестерским» (1825) П. Делароша, «Убийство епископа Льежского» (1829) Э. Делакруа, «Взятие крестоносцами Константинополя» Э. Делакруа (1840), «Камил Демулен в саду Пале Рояйль» О. Домье (1848).

Нередко художники обращались к судьбам великих мастеров прошлого. Так появились «Рафаэль и Форнарина», «Смерть Леонардо да Винчи» Д. Энгра.

Наряду с великими вехами истории, уделялось внимание и тому, что может быть названо историей нравов. Очень характерно полотно англичанина Бонингтона «Франциск и Маргарита Наваррская»: в кресле развалился король Франсуа, «блистательный вертопрах», с ним рядом стоит его сестра Маргарита, обдумывающая ответ на насмешливую реплику царственного братца. Два человеческих характера: энергичный, жизнелюбивый, неразборчивый в средствах первый Валуа на французском престоле, и мечтательная, склонная к рефлексии царственная поэтесса, «добрый гений» французского Ренессанса. Персонажи изображены так, чтобы дополнить их характеристики, сложившиеся в исторической традиции.

Немецкий художник А. Менцель создал несколько живописных полотен и цикл гравюр, посвященных жизни короля Фридриха 11, на которых этот представитель просвещенного абсолютизма предстает как «старый Фриц», образ, устоявшийся в прусской традиции.

Работы, посвященные исторической тематике, объединяет одно — все исторические аксессуары переданы с археологической точностью, каждая деталь выписана тщательно, рисунок правильный, колорит темный. Эти картины могут служить иллюстрациями к учебному пособию по истории.

«Историзм» в архитектуре романтизма. Интересно, что романтизм, так полно реализовавший свои идеи в литературе, истории, философии, давший яркие образцы свойственного ему видения мира в изобразительном искусстве, не нашел своего языка в архитектуре. В период зарождения романтизма в архитектуре господствовал воинственный классицизм наполеоновских войн, вошедший в историю под названием «ампир» (стиль империи). Выверенная строгость форм в сочетании с элементами военной атрибутики (щиты, мечи, копья, шлемы, лавровые венки и прочее) и восточными мотивами в деталях декора (сфинксы и сфинксики всех размеров, львиные лапы ножек столов и кресел) отличала эти строения и их внутреннее оформление. Видимая легкость ампирных дворцов и домов, как бы «оперенных» рядами стройных колонн, дополнялась непринужденной живописностью садово-паркового окружения. Со временем классицизм XIX в. приобрел тяжеловесную монументальность, отличающую, например, торжественное по своему облику здание Британского музея в Лондоне.

В период господства романтических вкусов, проявлявшихся в том числе в интересе к прошлому, к историческим памятникам; в архитектуре возникает тенденция к «историзму», стремление привнести в облик зданий и интерьеров элементы архитектурных форм, свойственных готике, барокко, романскому или мавританскому стилю. Примерами такого рода служат Восточный павильон в Брайтоне, построенный для причудника принца Георга, готический облик британского Парламента, возведенного в середине XIX в. на месте сгоревшего старого здания.

В целом романтическое движение заложило основы того, что история в духовной жизни общества заняла место, прежде отводившееся мифу.

  • [1] Новалис. Вера и любовь // Эстетика немецких романтиков. М., 1987. С. 49.
  • [2] Цит. по: Далин В.М. Французские историки эпохи Реставрации // Маркс -историк. М., 1968. С. 7-8.
  • [3] Гюго В. История // Медная лира. М., 1970. С. 19.
  • [4] Европейская поэзия XIX века. М., 1977. С. 666.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>