Полная версия

Главная arrow Культурология

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

РЕВОЛЮЦИОННОЕ ОБЩЕСТВО В ПОИСКАХ ДУХОВНЫХ ОРИЕНТИРОВ

Воодушевление и единение начала революции довольно быстро сменилось размежеванием и противостоянием внутри общества. Более того, католическая церковь, значительная часть служителей которой на первых порах поддержала требования обновления, по мере развития событий изменила свою позицию. Обществу, а особенно обществу, переживающему революцию, нужна объединяющая идея и некая система организационных ритуалов. В качестве таковых были привлечены самые разные источники, среди которых организующее место заняли рассуждения Ж.-Ж. Руссо о гражданской религии. Функции гражданской религии были определены Руссо в середине XVIII в. в самом общем виде: они включали культ служения отечеству, добродетель как способность к самоотречению во имя общих интересов, с одной стороны, и как благонравное поведение, с другой. По мнению Руссо, «государству важно, чтобы каждый гражданин имел религию, которая заставила бы его любить свои обязанности. Но догматы этой религии интересуют государство лишь настолько, насколько эти догматы относятся к морали и обязанностям, которые исповедующий их обязан выполнить по отношению к ближнему. Каждый может иметь сверх того какие ему угодно убеждения, причем суверену вовсе не нужно их знать, потому что он совершенно не компетентен в вопросах неба, и не его дело, какая судьба постигнет подданных в их будущей жизни, лишь бы они были хорошими гражданами в жизни земной»[1].

Строки эти писались в обстановке мирной и спокойной, а революционный Конвент должен был решать вопрос о необходимости идейного единения страны (нации) в условиях недружественного окружения. Необходимо было облечь отвлеченные идеи о республиканских доблестях и добродетелях в приемлемые для простого человека формы. Для этого пришлось обращаться к самым разным источникам, таким как традиционные для всех культов торжественные шествия, совместное пение и принесение клятв, поклонение символически значимым предметам и памяти героев, пострадавших за правое дело. А в качестве лозунгов общество, переживающее смену ценностных ориентиров, использовало модернизированную шкалу римских республиканских доблестей. Атмосфера поспешности и сиюминутного поиска отразилась на всех успешных и неудачных экспериментах в области культурной жизни Франции революционного десятилетия.

Революционные празднества, их структура, идейное содержание.

Революция знала два типа праздничных церемоний-шествий: один должен был способствовать формированию новых идеалов, а второй — разоблачать старые. К числу первых относились пышно обставленные церемонии перенесения в Пантеон праха Вольтера и Руссо. Организация и художественное оформление их осуществлял крупнейший художник этого времени и активный политик-якобинец Ж.-Л. Давид. Колесницы, одежда сопровождающих, урны с прахом, — все было оформлено в античном духе, что отражало не столько личные вкусы художника, сколько общественные эстетические идеалы. В античности искали и находили то, что хотели найти, —культ республиканских добродетелей: свободолюбия, гражданственности, стойкости.

Праздник Федерации. Первым опытом такого рода стал праздник Федерации 14 июля 1790 г., приуроченный к годовщине взятия Бастилии. Смысл празднества заключался в том, что прежде жителей страны объединяло то, что они были подданными французского короля, а теперь они должны были ощущать принадлежность к единой французской нации. Спустя десятилетия знаменитый актер П.-Ж. Тальма в своих мемуарах так определил смысл церемонии: «Она должна была обвенчать народ с революцией»[2].

Сначала подобные празднества проходили в главных городах департаментов, а затем решено было устроить всеобщий праздник Федерации, на который были приглашены представители со всей страны. Тальма вспоминал о том, как это происходило: «Решение было принято несколько поздно: некоторых депутатов отделяло от Парижа расстояние в 150 лье, и по бедности они могли проделать этот путь только пешком. Устроили складчину—и собрали депутатам на лошадей... Каждый гражданин, подобно афиняну или арабу, стоя у двери своего жилища, гостеприимно приглашал остановиться и отдохнуть паломников свободы»[3].

Готовился к празднеству Федерации весь Париж. На Марсовом поле, где должно было состояться главное торжество, над постройкой трибун трудились вместе с рабочими добровольцы из разных слоев общества. «Люди всех возрастов и положений, женщины всех классов общества, чиновники, дворяне, буржуа, рабочие, священники, знатные дамы, уличные торговки, гризетки —весь мир, вернее, весь хаос старого мира и зачатки нового работали бок о бок с одинаковым пылом»[4],— писал современник. В центре пространства возвели алтарь Отечества, а вокруг—трибуны для депутатов Национального собрания, придворных, представителей департаментов. В праздничном действе сочетались элементы нового и старых, традиционных форм выражения. Колонна федератов двинулась от площади Бастилии, считавшейся местом начала революции, начала обновления Франции. Во главе ее находился вооруженный отряд детей, а замыкал шествие батальон стариков. Возле Тюильри к шествию присоединились двор и депутаты Собрания. Вместе они дошли до Марсова поля, где состоялось праздничное богослужение. Мессу отслужил епископ Отенский (более известный как блестящий дипломат Ш.-М. Талейран), который благословил королевское знамя и знамена департаментов. Командующий Национальной гвардией Лафай- етт произнес клятву от лица нации. После этого клятву произнесли король и королева, державшая на руках наследника престола. Трехцветные (синий и красный — цвета города Парижа, белый — цвет Бурбонов) шарфы, ленты и кокарды стали внешними атрибутами революционности.

Пожалуй, единение полнее ощущалось в период подготовки к празднеству, когда все дружно сооружали трибуны, а не тогда, когда под внезапно хлынувшим проливным дождем многотысячная толпа выслушивала клятвы, часть которых вряд ли была искренней.

Интересно обратиться к свидетельствам современников, которые искали нечто многозначительное даже в атмосферных явлениях, сопровождавших праздничное действо. Вот что писала об этом газета К. Демулена: «Нас привели в плохое настроение и вызывающе высокий трон исполнительной власти, и угодливо низкие трибуны власти законодательной... мой приятель... поблагодарил Бога за то, что дождь пролился сильным потоком... небо хотело лишь испытать нас и... к трем часам, увидев успешность испытания и решив, что нация вполне заслужила его свет, солнце вышло как никогда ослепительное и протянуло над алтарем разноцветную радугу — символ единства и конфедерации небес и земли»[5]. Политические симпатии и антипатии звучат в каждой фразе этой статьи, отражая политизированность французского общества той поры.

Многочисленные шествия и празднества, так или иначе, связаны с прославлением жертвенной смерти во имя революционных идеалов, во имя обновления мира. Воспитание потребности в жертвенности, обновлении и единении, — вот основное содержание такого рода мероприятий. Интересный симбиоз нового содержания и старых форм представляло собой празднество в честь годовщины штурма Тюильри в августе 1793 г. Шествие началось на площади Бастилии, где была возведена огромная статуя Природы, из груди которой били две струи воды[6]. Депутаты, возглавлявшие шествие, по очереди подставляли чашу под эти струи и пили из нее, что напоминает одновременно ритуальные языческие совместные трапезы и христианский обряд причастия. После завершения этой процедуры многочисленная колонна двинулась по улицам Парижа.

Участники шествия были украшены венками и гирляндами цветов, виноградных листьев, колосьев и плодов. Каждая группа должна была что-то олицетворять и символизировать: дети везли повозку с престарелыми родителями, солдаты сопровождали колесницу с прахом героев, в арьергарде тащилась повозка с «презренными атрибутами монархии».

На пути шествия происходили театрализованные сцены. Под Триумфальной аркой на пушках восседали героини похода на Версаль, на площади Революции (бывшей площади Людовика XV, которая позднее станет площадью Согласия), возле наспех сооруженной статуи Свободы демонстранты сожгли «презренные атрибуты монархии». У собора Инвалидов они созерцали сделанную из папье-маше статую Геркулеса, символизировавшую народ. И наконец, на Марсовом поле все участники должны были пройти под «национальным уровнем», чтобы продемонстрировать всеобщее равенство, а затем украсить плодами своего труда Алтарь Отечества и произнести клятву в верности Конституции (той самой, которая была принята в июне 1793 г., но не вводилась в жизнь). Это многочасовое и многоэтапное действо позволило Ж.-Л. Давиду продемонстрировать богатство фантазии, дало работу ремесленникам, произвело впечатление своей грандиозностью, но вряд ли могло глубоко затронуть души людей.

Еще более театрализованными были торжества в честь культа Разума, которые устраивались в Соборе Парижской Богоматери. В виде горы, сооруженной внутри собора, была устроена своеобразная сцена, на которую поднимались актрисы, одетые в полупрозрачные наряды для декламации высокопарных стихов и пения торжественных гимнов в честь Разума, Равенства и Свободы. Такие церемонии могли привлечь любопытных, но не в состоянии были закрепить в умах рядовых парижан идеи и идеалы новой религии.

Поиски понятной и приемлемой для всех системы идей породили государственный культ Верховного Существа. Метафизические идеи Просвещения были облечены в символические образы, отчасти напоминающие христианские, отчасти языческие. Празднества в честь

Верховного Существа, по замыслу инициатора создания этого культа М. Робеспьера, должны были духовно сплотить французов.

Первый (и, как оказалось, единственный) праздник в честь Верховного Существа состоялся в Париже 8 июня 1794 г., сразу после того, как Конвент декретировал бессмертие человеческой души. Сам факт принятия такого декрета следует, пожалуй, расценить как жест отчаяния, как попытку найти какое-то внутреннее оправдание экстремальному режиму террора. Лозунг «Отечество в опасности», сделавший патриотизм своего рода национальным культом, утрачивал свое значение по мере того, как исчезала угроза утраты национальной независимости. Социально-экономические программы преобразований были исчерпаны, а потребность в идейном сплочении нации оставалась.

Празднество состояло из традиционных шествий колонн демонстрантов от одной площади к другой и завершающей сцены клятв и песнопений. Главная идея заключалась в прославлении революционных добродетелей, угодных Верховному Существу. Главным действующим лицом должен был стать М. Робеспьер, который, будучи избранным на этот месяц председателем Конвента, выступал в качестве верховного жреца культа, возглавлявшего многолюдное шествие. По пути следования демонстрации сжигались символы монархического деспотизма и открывались аллегорические статуи Свободы и Природы. Конечной целью шествия, в котором участвовали дети и женщины, несшие цветы, юноши с миртовыми ветками в руках, мужчины, украшенные листьями дуба, был специально по этому случаю возведенный искусственный утес, вокруг которого должно было разыгрываться главное мероприятие.

«Кортеж прошел по Разводному мосту, обошел вокруг статуи Свободы. Прибыв на поле Единения, колонна мужчин расположилась справа от горы, колонна женщин—слева. Батальонное каре подростков выстроилось вокруг горы. На самой горе группа стариков и подростков встала справа, группа девушек и матерей семейств — слева. Конвент занял верхушку горы, а музыканты расположились посередине. Когда мужчины и женщины заняли отведенные им места, оркестр исполнил гимн Верховному Существу»1 — так описывала празднество газета. Пышное по форме и казенное по духу торжество не выполнило своей основной задачи — не удалось сплотить нацию именем Верховного Существа и сделать жизнеспособной искусственно придуманную религию. Более того, речь М. Робеспьера с угрозами усилить террор вызвала у слушателей опасения по поводу собственной безопасности.

Праздник получился таким, каким его и задумывал Давид, представивший в мае свой план проведения этого мероприятия. Вот отдельные выдержки из этого плана, где предусмотрен не только порядок действий, но и эмоции, которые должны демонстрировать участники на разных этапах действа: «Едва заря возвещает о наступлении дня... спокойный сон уступает место очаровательному пробуждению... каждый горит желанием идти на то место, где должна начаться церемония... Председатель появляется на трибуне... Он приглашает народ воздать почести создателю природы... народ должен огласить воздух криками радости...

В нижней части амфитеатра воздвигнут памятник, изображающий всех врагов общественного Блага... Председатель приближается, держа в руках факел, — группа загорается и переходит в небытие... Из обломков поднимается Мудрость... При виде ее слезы радости и признательности текут у всех из глаз... Все французы сливают свои чувства в братском объятии...»[7]

Театральный пафос доклада депутата и художника Ж.-Л. Давида вполне соответствовал стилю речей, произносимых в Конвенте. Театральностью была пропитана вся атмосфера эпохи, но это была не будуарная театральность рококо, а патетичность, в которой сливались «высокий стиль» трагедии и наивная декларативность площадного, ярмарочного действа.

Антирелигиозные маскарады. К числу разоблачительных церемоний должны быть отнесены мероприятия, связанные с попытками подорвать в глазах французов влияние католической церкви, большая часть служителей которой оказалась к 1793 г. в лагере противников революции. В период недолгой (осень 1793 г.) практики дехристианизации появилась новая форма революционных празднеств—шутовские антирелигиозные шествия-маскарады, участники которых пародировали религиозные обряды, старались надругаться над предметами культа, осквернить помещения церквей.

Одновременно церкви стали приспосабливать под театрализованные представления в честь революционных торжеств. Такие представления были ни чем иным, как попытками выработать ритуалы гражданской религии. Организаторы этих мероприятий пользовались приемами, совмещающими богослужебное действо с театральным представлением. Представления состояли из торжественных выходов, пения, декламации, проводимых актерами и актрисами, одетыми на античный манер. Менялось идейное содержание ритуала, но сохранялась его внешняя форма —театрализованное действо.

Сделать рядового гражданина участником общего мероприятия, причем участником с четко обозначенной ролевой функцией, — эта тенденция проявлялась во всем, в том числе и в жизни собственно театральной. Однообразная торжественность и жесткая регламентация революционных торжеств лишала их живости и непосредственности подлинного праздника.

В 1795 г. особым декретом Национального Конвента было определено количество общенациональных праздников. В их число входили: Основание Республики, праздники Молодости, Супругов, Благодарения, Земледелия, Свободы, Старости. В декрете указывались формы и условия проведения празднеств: «Проведение национальных праздников в кантонах состоит в организации патриотических песнопений, речей о гражданской морали, братских банкетов, различных общественных игр, существующих в данной местности, и раздачи вознаграждений»[8].

Интересно отметить ту жесткую регламентацию, которая предполагалась при организации подобного рода мероприятий: «Ежегодно Законодательный корпус за два месяца принимает декрет о порядке и форме, по которой должно проводиться празднество»[9]. Таким образом, революционный энтузиазм и патриотический порыв должны направляться и регулироваться сверху. Правительство придавало этому вопросу большое значение —ведь речь шла о выработке основ нового менталитета и соответствующих ему общественных традиций.

Лозунги и атрибуты революционных празднеств. В первые годы революции новые лозунги и новая атрибутика дополняли старые католические обряды и символику, а по мере того как осложнялись отношения с католической церковью, — стали вытеснять их. К числу наиболее популярных символов можно отнести следующие: дубовые ветви (дуб считался деревом свободы), ватерпас (означавший равенство), пика (народное оружие, символ свободного и вооруженного народа), человеческий глаз, символизирующий «Бдительное Око» (эмблема конституции с 1791 г.), гора, крутой утес (олицетворение монтаньяров в Конвенте), петух (пробуждающаяся нация) и ряд других.

Во время празднеств члены народных обществ несли транспаранты с изображением Бдительного Ока, а члены Конвента — урну с текстом «Декларации прав человека и гражданина». За революционной символикой видны традиционные приметы христианской обрядности: иконы и «Ковчег Завета». Если Декларация должна была напоминать участникам и зрителям процессии об идеалах революции, то почтительно несомое Бдительное Око —о неотвратимости возмездия революционного правосудия, тем самым способствуя формированию норм поведения, которые культивировались в обществе в эпоху террора.

С лета 1792 г. в период военных неудач большое значение придавалось так называемым Алтарям Отечества, которые возводились в городах и сельских коммунах, чтобы граждане могли, демонстрируя свою преданность революционному делу, записываться волонтерами в армию или приносить пожертвования на военные нужды.

В тот момент, когда прозвучал лозунг «Отечество в опасности», эти Алтари Отечества сыграли определенную роль в деле сплочения населения и принесли пользу при создании мощной республиканской армии. Хотя, конечно же, семикратное увеличение армии было обеспечено в первую очередь за счет введения всеобщей воинской повинности. Алтари Отечества, на которых были написан текст «Декларации прав человека и гражданина», и церемонии, около них совершавшиеся, должны были формировать новую систему идейных ценностей. При этом использовались привычные для простых людей внешние культовые формы — алтарь как священное место.

По аналогии с католическим катехизисом, который в форме вопросов и ответов должен был прививать обучаемому основы христианских догматов и правил поведения, в начале 90-х гг. появились «Катехизис французской конституции» и «Республиканский катехизис». На вопрос «Кто ты?» ребенок должен был отвечать: «Свободный и мыслящий человек, родившийся для того, чтобы ненавидеть королей, любить только себе равных, служить родине, жить своим трудом или ремеслом, презирать рабство и подчиняться закону»1. Воспитать человека, мыслящего в духе республиканских идеалов, — в этом заключалась основная задача такого рода пособий.

  • [1] Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре, или Принципы политическогоправа. М., 1935. С. 119.
  • [2] Свобода. Равенство. Братство. Великая французская революция: Документы,письма, воспоминания, песни, стихи. С. 117.
  • [3] Там же. С. 118.
  • [4] ‘Тамже. С. 119.
  • [5] Документы истории Великой французской революции. Т. 1. С. 491-492.
  • [6] Иконография аллегории Природы сформировалась еще в допросвещенческоевремя: по «Иконологии» Ч. Рипы, Природу следует изображать как «нагуюженщину с грудями, полными молока». (См.: Сиповская Н. Царственная молочница // Пинакотека. № 2. С. 67.)
  • [7] Свобода. Равенство. Братство. Великая французская революция: Документы,письма, воспоминания, песни, стихи. С. 352-359.
  • [8] Там же. С. 470.
  • [9] Там же.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>