Полная версия

Главная arrow Политология

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>

ВЛАСТНЫЕ ОТНОШЕНИЯ И ОСОБЕННОСТИ ПРОИЗВОДСТВА И ВОСПРОИЗВОДСТВА ИДЕОЛОГИЧЕСКИХ ПЛАТФОРМ: МОДЕРНИЗМ И КОНСЕРВАТИЗМ

В современной политической действительности доминируют два основных проекта трансформации системы российской государственной власти: консервативный и модернизационный. Каждый из них представляет не только систему политических представлений, идей, образов и символов (идейно-политическую платформу развития властных отношений), комплекс форм и принципов организации политического процесса, но и специфическую систему публично-властных практик. Здесь следует пояснить, что процессы политической трансформации рассматриваются в качестве более широкой категории, чем понятие «модернизация», которая является одним из видов трансформационных процессов. Дело в том, что трансформация трактуется нами как эволюционное, революционное (скачкообразное) или маятниковое развитие политических институтов, системы властных отношений.

Причем понятие «модернизация» имеет очевидную социокультурную нагрузку, поскольку опирается на определенный, образец (образ, модель и т.п.) политической трансформации, сформированный в определенных конкретно-исторических условиях и преемственно развивающий специфический стиль политического мышления и государственно-правовой организации . Другим аналогом трансформационных процессов выступает консервативная идейно-политическая платформа. При этом следует отметить, что в консервативных интеллектуальных и политических проектах происходит интеграция традиционных ценностей, символов, верований и т.д. с неизбежными процессами эволюции политической организации.

В этом плане, мягко говоря, некорректно обвинять консерваторов в негативном отношении к социальным инновациям, проектам реформирования политической организации, ко всему новому в целом. Консерватизм, как это в свое время обосновал Л.А. Тихомиров, нацелен вовсе не на застой, а на развитие человеческой организации (публично-правовой, духовно-нравственной, социально-экономической), но на развитие, не отрекающееся от прошлого, а, наоборот, предполагающее и опирающееся на традиционный культурно-исторический опыт“. В отличие от фундаментализма и традиционализма, которые ориентированы на регрессивное движение политического, т.е. восстановление изначальной универсальной (примордиальной) традиции, утраченных форм и моделей общественного взаимодействия , что предполагает негативное отношение ко всяким изменениям, инновациям, трансформациям, консерватизм, напротив, «не требует сохранения традиции неизменной несмотря ни на что, он лишь стремится ввести эти изменения в рамки “естественного развития” самой традиции» ".

Более того, одним из основных программных положений различных политических учений являлась консервативная трансформация политической жизни общества, направленная на формирование адекватных и органичных культуре публичных институтов власти, форм организаций, отвечающих интересам и ценностям общества. Поэтому словосочетание «консервативная трансформация» — это не феномен постмодернистского дискурса, совмещающего несовместимое, сочетающего противоположности и т.п., а реальная программная установка консервативного политического мышления: «Безапелляционное противопоставление традиции и модернизации, — отмечает по этому поводу исследователь консерватизма А.В. Репников, — возникает в том случае, если с понятием «модернизация» связывается исключительно заимствование зарубежного опыта, а под традицией понимается приверженность ко всему старому и отжившему в социально-политической и общественной жизни. В этом случае вместо понятия “консерватизм” более уместно употреблять понятие “реакция”», консерваторы не пытаются противостоять переменам, они пытаются сделать их управляемыми. Поэтому, продолжает исследователь, «консерваторы видели пути решения проблем, стоящих перед страной, нс в радикальной революционной ломке, а в опиравшемся на национальный опыт постепенном эволюционном реформировании системы» .

Предваряя более обстоятельный анализ различных модернистских и консервативных идеологических платформ, и конструируемых на их основе стратегий преобразования российского политического пространства, укажем на их общие (схожие) характеристики, а также на принципиальные различия между ними. Итак, общим, безусловно, является обоснование необходимости изменений, ориентация на оптимизацию, совершенствование, улучшение форм политической организации, поиск адекватных и эффективных средств и механизмов управления, решения социальных задач и проч. Отличий на самом деле гораздо больше, и они более серьезны и принципиальны, чем принято [1] [2] сегодня считать1. К таковым различиям, обобщенно говоря, можно отнести следующее:

- во-первых, оппозиция консервативных и модернистских платформ обусловлена разностью трактовки социальных оснований политического порядка. Первая исходит из того, что общество выстраивается на основании определенных целостных структур, в нем доминируют конкретные целостные социальные системы, обеспечивающие политическое единство, общественную целостность, социокультурную идентичность и т.п. В го время как вторая платформа (основанная на либерально-демократической парадигме политического мышления), напротив, в качестве основ политического порядка видит индивидуализированные воли субъектов, а не тотальные социокультурные суперсистемы. «Ценности модерна особые, — справедливо по этому поводу замечает А.Г. Глинчикова, — это ценности индивидуализированного общества, т.е. главной ценностью модерна является индивидуальность, неповторимость, аутентичность и самостоятельность общественного и личного выбора. Общество модерна не просто состоит из личностей, оно ведет себя как личность в политике, экономике, культуре» . Причем эти формы целостности и единства рассматриваются в качестве форм «подавления личности», «тоталитаристских средств» закрепощения гражданской активности и практик развития гражданских институций и проч.

Поэтому, с точки зрения консервативной платформы без той иной целостности нет власти, а есть нс ограниченный никакими социальными, духовными, государственными, правовыми и иными рамками произвол и насилие. Напротив, вторая платформа обосновывает необходимость освобождения от тотальной власти традиционных целост- [3] [4] ностей, давления каких-либо социальных суперсистем, «выступает против концепции самостоятельного существования надындивидуальных сущностей вроде общества, государства и т.п. ... приемлет общество только как мирное сосуществование находящихся в отношениях взаимовыгодного обмена индивидов, а государство готово терпеть в качестве “ночного сторожа” или слуги такового общества» ;

- во-вторых, противоречия межу этими двумя идеологическими платформами и, соответственно, стратегиями развития системы государственной власти связано с соотношением традиций и инноваций. Для консервативной платформы характерна жесткая связь между государственной политикой и историческими закономерностями развития общественной системы, доминирующими традициями и инновациями". Например, известный политический аналитик С. Эйзенштадт утверждал, что инновации и традиции не противостоят друг другу, а, напротив, в правильном сочетании приводят к стабильному и органичному развитию общества, политической системы и т.п. Он доказывал, что характер изменений в любом обществе не произволен, он задан традицией изнутри, в каждом обществе имеют место «реальные и символические события прошлого, порядок и образы которого являются ядром коллективной идентичности, определением меры и природы его социальных и культурных изменений. Традиция в таком обществе служит не только символом непрерывности, но и определением пределов инноваций и главным критерием их законности, а также критерием социальной активности» .

Следовательно, консервативная идеологическая платформа «опирается на традицию и полагает, что традиционно существующие человеческие общности (общества) имеют самостоятельное бытие, свои основания рациональности и первичны по отношению к индивиду данного общества». В свою очередь, модернистский вектор трансформации государственно-правовой организации (шире всей общественной системы) «исходит из концепции, согласно которой индивиды предшествуют обществу, являются носителями “естественных прав”, они рациональны и движимы стремлением к личной пользе; авторитет же и традиция, ограничивающие таких индивидов (и их социально-политическую, экономическую и иную активность — Прим, автора) своими рамками, суть предрассудки и пережитки, которые должны быть преодолены и отброшены» . Именно в этом и состоит сущность [5] [6] [7] [5] модернизации (читай — приобщения к модернити, современности) и главным пафосом прогресса: «Здесь критерием выступает настоящее (modernity — настоящее, современное, прогрессивное — Прим, автора), с помощью которого выносится оценка прошлому как несовершенному, подготовительному, черновому, эскизному варианту»

Итак, рассмотрим более обстоятельно эти два стиля политического мышления, формирующие специфические идейно-политические платформы и стратегии развития государственной власти, применительно к российской политической реальности.

Проект политической модернизации можно в целом охарактеризовать как идейно-политическую программу формирования, развития и распространения современных либерально-демократических идей, представлений, политических институтов и практик, а также соответствующей им политической культуры (имеющей тенденцию к социально-правовому универсализму и стандартизации политической мыследеятельности)“'. Именно в XX веке моденизационный проект, после крушения альтернативных идеологических политических программ (коммунизма, фашизма), рассматривается в качестве единственно возможной идеологии и практики политической универсализации и социально-культурной типизации’. Данный проект определения и навязывания единых для всех обществ принципов организации и практик реализации государственной власти «сводится к предписанию повсеместного установления одной единственной формы политического строя, независимо от культурных традиций и образов жизни его субъектов. То, что политические режимы признаны служить средствами сохранения сложившихся образов жизни (что отличает консервативную программу трансформации институтов публичной власти — Прим, автора), и то, что формы правления могут вполне правомерно различаться в соответствии с культурами народов, кото- [9] [10] [11] рым они служат, — это утверждение, отвергаемое всеми либералами, как новыми, так и прежними»[12].

При этом механизм политической модернизации базируется на заимствовании конкретных образцов, идей, принципов, практик и т.п., которая может быть реализована при сочетании трех основных программ :

  • - во-первых, это гармоничная (системная) имитация общих форм политической и социально-культурной организации, сопровождающаяся сменой не только институционально-властной организации, но и политической мыследеятельностью субъектов. Данный вариант заимствований является наиболее сложным и системным проектом политической модернизации, основанным на радикальной смене форм стилей, практик и т.п. социально-политической жизнедеятельности, предполагающим формирование нового качественного состояния общественной системы, становление новых политических традиций, верований, ритуалов и собственно «нового политического субъекта»;
  • - во-вторых, это механическая имитация, которая, по справедливой оценке, М.В. Ильина, дает наиболее быстрый эффект и ощутимые результаты и направлена на перенос и адаптацию алгоритмов, при которых копируются политические процессы, т.е. механика политической жизни (процедуры, средства, приемы и способы, используемые в организации и осуществлении политической власти);
  • - в-третьих, это имитация результата или формы. Данный вид имитации (или точнее институциональной симуляции) характерен для многих государственно-правовых пространств переходного типа. Развитие данного вида имитации подталкивают две основные причины: с одной стороны, симуляция связана с распространением политических стандартов и процессов правовой унификации (посредством которых международным сообществом легитимируется та или иная политическая система), а с другой — транзитивными процессами (как правило, переходом институционально-властной организации от авторитарных к демократическим формам и режимам властвования). Чаще всего эту технологию политической имитации форм и результатов используют либо авторитарные политические системы, маскируются практики «изначального определения» ключевых властных позиций (например, несвободный и несоревновательный характер выборов, камуфлируется под демократический процесс свободного волеизъявления народа), либо конвергационные политические системы, сочетающие демократические институты и процедуры с административными рычагами давления.

Так, например, период системных трансформаций политической и правовой жизни привел российское общество к кризису, итогом которого явилось осознание как политической элитой, гак и большинством граждан, что продолжение либеральных реформ по западным «идеальным» образцам и нормативным моделям в России невозможно. Оказалось, что формирование либерально-демократического государства и гражданского общества (в западном его понимании) никоим образом не связано с органичной тканью многовековой российской культуры, идейно-ценностной структурой и конкретными социокультурными практиками. Изменение общественного сознания и повседневной жизни сверху, создание системы государственнодемократических институтов и рыночной инфраструктуры за столь короткое время породило в современной жизни дуализм, когда внешние «имитационные» действия и институциональный «макияж» полностью соответствуют западной моде, а сознание живет тем национальным духом, геми национальными привычками и стереотипами, которые, как бы ни старались реформаторы разных времен, до сих пор сохраняют традиционное ядро общества и его самоидентификацию По мнению известного политолога Д.Е. Фурмана, на постсоветском пространстве закономерно сложились и достаточно успешно воспроизводятся авторитарные имитационные демократические политические системы (Россия, Белоруссия, Туркменистан, Таджикистан, Грузия, Казахстан и др.), в которых для легитимации власти осуществляется «ритуализация» избирательной системы и поддерживаются иллюзии всенародных выборов. В целом этим имитационно-демократическим системам «для стабильности необходимо поддержание некоторого уровня плюрализма и “демократичности”, сохранение “фасада”». «После периода национально-демократического подъема начинается период реакции и успешного строительства однотипных со складывающейся в России систем безальтернативной власти». В этих системах, с одной стороны, повышается влияние на политику, экономику и проч. спецслужб, а с другой — происходит уменьшение формально-правового пространства властных практик, что активизирует и расширяет внеправовую деятельность государственной власти: «В имитационно-демократической системе управление нс может осуществляться в соответствии с формальными правовыми нормами. Обеспечить безальтернативность власти можно, лишь нарушая или обходя эти нормы, действуя где-то на грани законного и незаконного (формируя так называемые «плавающие рамки законности» или развитие феномена «ситуативной законности» во властной деятельности и «индикативный характер правовой активности», законности по индикаторам или «статистической законности» [13]Прим, автора) или вообще за пределами закона (формирование неправового пространства властной деятельности — Прим, автора). Устранение опасных кандидатов и обеспечение нужных результатов голосований, контроль над высшей бюрократией, олигархами и региональными “баронами”, их проверки на лояльность, подбор компромата на них, организация процессов против «непослушных» олигархов, подбор кадров на высшие должности, передача стратегически важных объектов в собственность доверенных людей, и т.п. — все эти необходимые для поддержания системы действия, по сути своей, представляют “тайные операции”. Они становятся не чем-то исключительным, а постоянным и важнейшим аспектом любого политического действия» .

Кроме того, конвергенционный характер современной модернизируемой российской политической системы связан с тем, что демократические институты, формы политического плюрализма соседствуют с авторитарными установками политического сознания, попытками реставрации старых порядков с тягой к обновлению, административно-командные формы принятия политически значимых решений с инновационными способами взаимодействия личности, общества, государства (например, основанных на интерактивных демократических технологиях взаимодействия, гражданского контроля и проч.). Данный конвергенционный характер присущ и взаимодействию российской власти и общества, поскольку с одной стороны признается важность и необходимость гражданских организаций и движений в развитии национального публичного пространства, а с другой — взаимодействие власти и общественных институций основывается на прежних, советских идейно-политических установках и процедурах.

Так, С.В. Патрушев констатирует, что сегодня власть, как и раньше, «по-прежнему видит выход в укрупнении партийных структур, что на практике оборачивается стремлением сделать объектами государственного контроля “все, что шевелится” на российском просторе. Эрозия прежних, советских процедур взаимодействия квазиполитических и квазиобщественных организаций и, шире, власти и народа оказывает двойственное влияние на формирование отношений партий и общественных организаций. Используя прежний процедурный ресурс, “обновленные” структуры тормозят процессы институциональной трансформации... Вследствие чего публичная сфера, не успев развиться, сворачивается, а кликовый характер процесса принятия решений укрепляется — несмотря на использование интернет-обсуждений и новейших политических технологий» .

Однако при всем при этом в проекте политической модернизации как нелинейном, многоэтапном и неоднозначном процессе, можно условно классифицировать на три различные идеологические платформы, а именно модернизацию «первого», «второго» и «третьего» порядков. Классификация данных идеологических платформ основана на различных вариантах осуществления самой модернизации социальных систем, соотношении социокультурной среды, ценностей, традиций с модернизационной идеологией, а также национального политико-правового опыта с инновациями.

Органичная (повсеместная) модернизация предполагает кардинальное переустройство всех сфер жизнедеятельности общества (политической, правовой, экономической, духовно-нравственной и иной) под универсальный либерально-демократический стандарт. В этом варианте обосновывается необходимость «расчистить» социально-политическое и духовно-культурное пространство России «для принятия общественным сознанием ценностей тех культур, которые про- [14] демонстрировали свою “эффективность” в поддержке и обеспечении инновационных и модернизационных процессов». Причем «здесь центральным моментом становится проблема интеграции представителей инокультурного... мира в исторически уже сложившиеся демократические системы европейского гражданского социума»

Трансформационный вектор в данном случае направлен на копирование западноевропейского образца социальной, политической, правовой и экономической организации. В контексте данного трансформационного проекта всякая традиционная идентичность граждан, национальная система ценностей, аксиомы политического и правового сознания, доминанты развития политической культуры общества нивелируются и замещаются теоретически сформулированными либерально-демократическими идеалами, интерпретируемыми в качестве универсальных, общечеловеческих. Ведущий западный теоретик Дж. Грей справедливо в этом плане отмечает, что, по сути, модернизация как общественно-политическое явление сегодня «приравнивается к вестернизации, понимаемой как секуляризация или либерализация, как распространение институтов западного гражданского общества, принятие другими культурами западной морали, индивидуализма или самой идеи прогресса»2. Причем следует отметить, что данный вариант обновления государственно-правовой организации — это не просто восприятие определенного набора эффективных принципов, средств и институтов, но, прежде всего, целостный образ жизни, противостоящий и замещающий весь исторически сложившийся национальный образ жизнедеятельности, поскольку последний содержит комплекс социально-правовых принципов, предписывающих лучший политический, экономический, духовный строй и наилучшие, эффективные институты. Очевидно, что суть данного проекта состоит в том, что он направлен на «преодоление всего исторически случайного и культурно неоднородного и заложение основ единой цивилизации, качественно отличной от всего, что существовало прежде... предполагает невнимание к культурным различиям в человеческой жизни, вследствие чего он колоссальным образом недооценивает политическое значение данных различий и даже искажает наш угол зрения... мешает нам верно воспринимать политические реалии, трактуя национализм и этническую принадлежность как переходящие и даже побочные или второстепенные черты современной жизни»

Эволюционная (совместимая) модернизация в отличие от предшествующего проекта направлена на обновление государственноправовой организации с учетом национально-культурной среды, в которой реализуются инновационные процессы. Другими словами вектор трансформации сохраняется, это формирование демократической политической системы, правового государства, либерализация публично-правового взаимодействия с приоритетом прав и свобод человека, однако, изменения осуществляются эволюционно, с учетом национально-культурных особенностей. Причем главный упор в подобной трансформации делается не на одновременное кардинальное изменение всех сфер жизнедеятельности общества, а на поэтапное установление демократических процедур и режимов, прежде всего, в публично-правовое взаимодействие между личностью, обществом и государством.

Здесь главной проблемой модернизации становится не полное копирование западноевропейских политических институтов и режимов их функционирования, а поиск направления развития, сочетающего модернизацию с уважением разнообразных естественных (для определенной общественной системы) форм, обеспечивающих традиционно социальную консолидацию и устойчивость общества. При этом «уважением» пользуются не все традиционные культурные формы, а лишь те из них, которые не противоречат (и) или усиливают развитие демократических тенденций в обществе, обеспечивают совместимость национально-кульгурного уклада и быта с демократическими принципами гражданского устройства.

Как справедливо отмечает А.Г. Глинчикова, «отказ от национальной культуры, всегда ведет к деморализации общества, к чувству национальной неполноценности, которые в конечном итоге и делают общество неспособным к отстаиванию своих социальных, экономических и политических интересов... Поэтому отказ от любой национальной культуры есть отказ от шанса на модернизацию, т.е. на формирование активного гражданского общества, способного за себя постоять». В свою очередь, любое принудительное «модернизационное давление» и «“привитие” тех или иных даже очень полезных в другой культуре ценностей, — продолжает исследователь, — есть насилие над обществом, лишение его общественного достоинства, своего общественного личностного начала. Подобные действия независимо от того, чем бы они ни прикрывались и ни мотивировались, объективно ведут к деморализации общества и его политической и экономической десубъективации. А последнее не имеет ничего общего с ценностями модерна» .

Фрагментарная (технологическая) модернизация связана с обоснованием необходимости трансформации публично-правовой организации общества, с восприятием эффективных модернизационных и демократических политических ценностей. Однако ценности модерни- [15] зации здесь воспринимаются фрагментарно, выборочно, а к технологиям, формам и режимам, которые несет с собой моденизационный вектор преобразований относятся как к инструментальным новациям. В отличие от предшествующих проектов модернизации государственно-правовой организации общества, которые ориентированы на радикальную либо эволюционную (поэтапную) смену парадигм социально-политической организации, политической культуры и мышления (т.е. чтобы сделать «рывок в будущее», перейти в современность, «чтобы “перепрыгнуть” саму себя, нация должна перестать быть самой собой, должна изменить собственную идентичность», собственный стиль традиционного политического мышления и культуры ), данный вариант связывает развитие с рекомбинацией, инструментальными новациями, перестановкой и реорганизацией действующих публично-правовых институтов. В свою очередь фрагментарная модернизации проводит как к эффектам внешней, «поверхностной модернизации», так и к эффекту «колпака Броделя».

Первый случай институциональных эффектов, порождаемых фрагментарной модернизацией, описывает внешнее воздействие процессов инноваций на системную организацию системы государственной власти. Следствием такого воздействия является имитационное переустройство и внешняя реорганизация публично-правовых институтов по политическим стандартам современных высокоразвитых и эффективных демократических систем. При этом реальные режимы взаимодействия между этими институтами, практика осуществления власти и сохранения ключевых властных позиций, а также технологии формирования и обоснования политической повестки дня остаются практически неизменными, воспроизводятся в системе властноправового взаимодействия общества и государства.

Второй случай описывает те институционально-властные эффекты, порождаемые фрагментарной модернизацией, при которых формируются несколько властно-управленческих центров, «которые вроде бы живут по-западному, там работают транснациональные компании, действуют юристы, есть признаки процветания; и есть вся остальная страна, которая живет на неформальных социальных контрактах, поддерживаемых криминальными способами, причем разными от региона к региону» .

При этом данную модель модернизации можно условно подразделить на авторитарную и инструментально-техническую модернизацию. И первая и вторая модели обновления политико-правовой организации предполагают ведущую роль в модернизационных процессах институтов государственной власти, которые использую свою адми- [16] нистративно-правовую, политическую, организационную и материальную мощь при преобразовании общественной жизнедеятельности.

В рамках авторитарной модели модернизации осуществление процессов преобразования, как справедливо пишет В. Красильщиков, правящая элита, заинтересованная в обновлении государственноправовой организации, фактически противопоставляет себя обществу, его сложившимся институтам, практикам взаимодействия, воспроизводящимся традициям, обычаям, социальным ценностям и проч. Поэтому политический режим, инициировавший процесс модернизации вопреки предпочтениям большинства, не может не быть неавторитарным в своей государственной политике. При этом «модернизаттор-ский авторитаризм, стимулируя масштабные капиталовложения (и даже принуждая к ним) в развитие промышленности и инфраструктуры, в образование и науку, устанавливал жесткую дисциплину нс только для низов, ограничивая или запрещая забастовки, регулируя заработную плату... Он существенно и жестко ограничивал также аппетиты верхов». В то же время, какой бы жесткой ни была модель авторитарной модернизации, она, тем не менее, «закладывает предпосылки для отхода от политического авторитаризма» .

В свою очередь, модель инструментально-технической модернизации также признает неизбежность обновления государственноправовой организации перед вызовами современности. Причем потребность в модернизации вынуждает развивающиеся страны заимствовать современные институты, но эти институциональные заимствования протекают под знаком их «технической» интерпретации, институты воспринимаются как технические приспособления, призванные обеспечить индустриальное, политическое, правовое, информационное и другое инновационное развитие. В основном такая модель модернизации реализуема в тех социально-культурных условиях, где политические, правовые и экономические институты не наделяются самоценностью, а являются инструментальными по отношению к более высоким духовно-нравственным ценностям и целям развития общества. Например, в контексте отечественной политической традиции государственно-правовые институты и учреждения не имели самоценного и самодостаточного статуса, как это можно наблюдать в западной политико-правовой традиции (где происходит фетишизация политической и правовой систем), а по большому счету были ценностями вторичными, прикладными, обеспечивали реализацию в социальной действительности ценностей первичного характера, таких как социальная правда, справедливость, порядок, гармоничность, духовная [17] и нравственная свобода и т.п.[17] При этом эффективность и легитимность политической и правовой систем обусловливались верой в правду, в социальную справедливость, т.к. уважение к правде значило намного больше, чем разумные законы и рационально организованные политические институты.

Причем сегодняшние социологические исследования фиксируют преемственно воспроизводящееся отношение к государству и праву, отражая практически неизменный пласт национального политического и правового менталитета. Так, в настоящее время «в качестве ведущих парадигм массового общественного запроса сформировалась триада — благосостояние, порядок, социальная справедливость. Эта триада занимает ведущие позиции во всех электоральных группах и остается практически неизменной», делают вывод авторы аналитического доклада, посвященного социологическому исследованию национального политического и правового сознания . При этом, что правовые и государственные институты не имеют самодостаточной ценности в отечественном правосознании и получают свое социокультурное значение только в связке с данными базовыми ценностями, для воплощения которых они и создаются. Поэтому для современных россиян государство, в институционально-правовом плане, — «это прежде всего инструмент реализации интересов общества, и именно его интересами как целого оно и должно руководствоваться в своей деятельности» [19] [20] [21].

Сегодня многие современные исследователи солидарны с тем, что именно в ценностной, духовно-нравственной сфере, прежде всего, кроется причина всех неудач трансформации политической жизни российского общества. В этом плане следует учитывать, что концепция трансформации политической организации и правовой упорядоченности российского общества должна базироваться на принципиально отличных от классических западноевропейских аксиологических и онтологических основах. В противном случае, если осуществляемая трансформация приводит к нарушению гармоничного развития социальных отношений и соответствия между ценностной, предметной и смысловой составляющими социальной жизнедеятельности субъектов, а также к нарушению социокультурной преемственности, то подобные процессы (трансформации), какие бы благие цели ни стояли перед ними, будут иметь для общества ущербный, деструктивный характер. Изменение социально-политической и правовой упорядоченности будет успешным «лишь в том случае, если в самой культуре будет выработана логика изменений, позволяющая воспроизводственному процессу воплощать такую программу, которая была бы нацелена на формирование социокультурных отношений, не переходящих границы необратимости», социокультурной и духовнонравственной обусловленности .

Консервативные идеологические платформы трансформации системы государственной власти и политико-правовой организации российского общества. Консерватизм как стиль политического сознания представляет собой специфические мыследеятельностные структуры, отражающие способ познания и оценки существующей политической действительности, а также публично-властную практику, направленную на охранение традиционного государственного опыта, рационализацию и репрезентацию устойчивых иррациональных (мегаюриди-ческих, этнополитических, архетипических и т.п.) доминант национальной культуры, их охранения и воспроизводства .

В меняющейся политико-правовой реальности консервативный стиль мыслсдеятельности (несмотря на различные нюансы, программные положения, идеологические предпочтения и т.п.) ориентирован на устойчивость и преемственность, сохранение форм организаций, обеспечивающих единство и целостность, солидарность и справедливость. Причем последние выступают в качестве типоформирующих признаков консервативного типа политического мышления, характерных для различных консервативных учений, доктрин, идеологических платформ. В свою очередь, содержание консервативного мышления может меняться в зависимости от конкретноисторических условий, возникающих проблем и т.п.

Консервативная стратегия ориентируется на этнополитическую и правокультурную обусловленность социально-правового взаимодействия граждан, формирование и развитие политической организации, правовой упорядоченности и т.д. При этом предполагается, что именно из этих оснований (социально-культурных кодов) граждане из поколения в поколение черпают свою идентичность, определенный порядок взаимоотношений. В свою очередь, навязывание обществу чуждых параметров политического порядка, не знающей приделов социокультурной, правовой и политической модернизации истощают в конечном итоге запасы исторической памяти, от которой зависят стабильность и воспроизводство общественной системы. Поэтому ни правовые институты, ни политические структуры не могут и не долж- [22] ны быть независимыми от культур, в которых они действуют и которым служат. Более того, последние, напротив, должны оцениваться и подвергаться контролю с точки зрения целей и норм социокультурной среды, в рамках которой они функционируют.

Причем сегодняшние социологические исследования фиксируют преемственно воспроизводящееся отношение к государству, политике, власти отражая практически неизменный пласт национального политической культуры. Так, в настоящее время «в качестве ведущих парадигм массового общественного запроса сформировалась триада — благосостояние, порядок, социальная справедливость. Эта триада занимает ведущие позиции во всех электоральных группах, и остается практически неизменной» делают вывод авторы аналитического доклада, посвященного социологическому исследованию национального политического и правового сознания [22].

При этом, что государственные институты и иные политические институты не имеют самодостаточной ценности в отечественном политическом сознании и получают свое социокультурное значение только в связке с данными базовыми ценностями, для воплощения которых они и создаются. Поэтому государство для современных россиян в институциональном плане, — «это, прежде всего инструмент реализации интересов общества, и именно его интересами как целого оно и должно руководствоваться в своей деятельности» .

Такое прагматическое отношение к публично-властным институтам отражает веру в недостижимость полного совершенства установленного (позитивного) права, политических и государственных учреждений. Последнее должно соответствовать социально-культурным критериям, адекватно охранять и восстанавливать правду и справедливость в социальной жизни [24] [21] [26]. Отсюда построение политического режима в отечественной социокультурной традиции, опиравшейся на такой политический принцип как «первичность прав каждого народа на определенный образ жизни. На Руси этот принцип воплотился в концепции соборности и соблюдался совершенно неукоснительно» [27]. Он создал предпосылки для становления особого политического режима, в рамках которого утверждались не только права отдельного человека, класса, слоя, но и, что более важно, права общности, социального целого. Несвойственно отечественной социально-политической и правовой традиции было и противопоставление индивидуальных и общинных прав, последние находились в известном симфоническом единстве — на индивидуальных правах основывались общинные, которые (через деловые обыкновения, обычное право) обеспечивала реализация первых.

С точки зрения консервативного стиля политического мышления — насколько бы масштабными ни были трансформационные процессы, влекущие за собой формирование новых публичных институтов, становление новейшей нормативно-структурной конфигурации, обусловливающие новые принципы легитимации, они ведут к тому, что «новоиспеченные» институциональные режимы либо приспосабливают к себе традиционные формы и способы социальноправового взаимодействия, либо вообще полностью усваивают последние, не меняя принципиально характер и содержание этих процессов, либо новый институциональный порядок вообще искажается до неузнаваемости, сталкиваясь с традиционным контекстом.

Как справедливо отмечает Э. Панеях, российские «законы были отчасти списаны с чужих образцов, а отчасти созданы специально для того, чтобы сломать органично существовавшие ранее в обществе образцы поведения. В этом контексте представление о законах как о фиксации устойчивого ядра уклада не обязательно соответствует действительности. Разрыв при этом проходит сразу по двум линиям. Российские законы часто не соответствуют, во-первых, нормативным представлениям акторов о справедливости, во-вторых, привычному и естественному для них способу урегулирования конфликтов»1.

Другой исследователь отечественного политико-правового мышления А.И. Овчинников также отмечает, что «социальнопсихологические исследования правосознания россиян последних лет на предмет их отношения к западноевропейской системе правовых ценностей, которую мы позаимствовали не столь давно, показывают, что факт знания и даже рационального одобрения тех или иных правовых принципов и норм никак не сказывается на реальном поведении опрошенных граждан, стоило им попасть в экстремальную проблемную ситуацию. Кроме того, эти нормы и принципы во многих случаях совершенно неправильно поняты, смысл их искажен, воспринят в соответствии с отечественными традициями» .

Кроме того, игнорирование социально-политических закономерностей развития в контексте процессов импортирования институтов и заимствование чужеродных политических идей и доктрин вызывает [28] [29] «имитационный эффект» в публичном взаимодействие на всех уровнях политической организации. Так, результаты социологических исследований, проведенных Левада-Центр зафиксировали о распространение эффекта имитации («использование формы вывески, слов, лишенных реального содержания»), играющего роль знакового (симптоматического) явления современности во всех без исключения точках публично-властной коммуникации. Имитируются и либеральные реформы и плюралистачность политической системы, следование западноевропейским стандартам демократизации и приватности духовно-нравственных доминант (вытеснение их из сферы публичного взаимодействия и политических оценок, мировоззрения), уважение к избирательным процедурам, иным правовым (демократическим) институтам и проч. .

Однако с точки зрения российских консерваторов имитация демократии западного образца, правового государства в последнее время стала проигрывать реальным процессам возвращения страны, правовой и политической системы, реальных практик публично-властного и повседневного взаимодействия к традиционной модели политической организации общества .

Поэтому эволюция политической системы, с позиции различных консервативных идеологических платформ, протекает в определенных социокультурно заданных пределах. Восприятие нового социально-политического или институционально-правового опыта, получаемого нацией в те или иные переходные (трансформационные) периоды, осуществляется сквозь призму преемственно-воспроизводимых эмоционально-психологических готовностей и когнитивных клише, адаптируемых и применяемых согласно сложившемуся стилю политической мыследеятельности, воспроизводимых в практике (в повседневном, обыденном поведении и взаимодействии граждан) в соответствии с базовыми национальными формами, режимами и моделями.

Существующую политическую реальность с этих позиций нельзя рассматривать как результат только рационально-волевых усилий, причем какого-то одного поколения. Она формируется и развивается [30] [31] вместе с формированием и развитием общества, имеет схожие закономерности, принципы и специфические черты. Следует каждый этап развития политической культуры рассматривать, с одной стороны, как относительно самостоятельный, цельный (в социокультурном смысле) этап развития общества; а с другой — констатировать целостность национальной политической эволюции, поддерживаемой социокультурным ядром общественной системы, несмотря на все неожиданные повороты в исторической судьбе национального государства и права.

Вообще, в конце XX века, по мнению известных исследователей отечественной государственности Ю.С. Пивоварова и А.И. Фурсова, в развитии российской политической организации происходит восстановление устойчивой консервативной стратегии, а в политическом сознании россиян восстанавливается устойчивый «национальный посыл» .

Более того, Институтом комплексных социальных исследований РАН под руководством М.К. Горшкова было проведено общероссийское социологическое исследование, которое показало, что консервативно ориентированные взгляды, духовно-нравственные принципы понимания публично-властного пространства, традиционные ценности и системы социальных ожиданий «постепенно восстанавливают свое влияние на общество... Ценностно-смысловое ядро российского менталитета продолжает демонстрировать удивительную устойчивость и непохожесть. Даже в условиях системной трансформации российского общества, практически все аспекты и проблемы современного мира — демократия и рыночная экономика, свобода и социальная ответственность, отношения между личностью, обществом и государством — получают в России специфическое звучание и окраску» ".

Полученные результаты дают «веские основания считать, что степень глубины и темпы изменения российского национального самосознания под воздействием трансформационных процессов не столь велики, как об этом принято... говорить и думать». Причем, по мнению группы исследователей, сегодня сохраняется общее консервативное ядро, которое «сохраняет удивительную устойчивость» при всех «отмываниях белых пятен» истории развития отечественной государственности в XX веке .

При этом основной доминантой развития правового и политического сознания соотечественников является «возвращение от западнических увлечений» либерализацией, демократизацией к «исконно российским представлениям» о власти, государстве, политике, праве, обществе, к нравственным устоям и образу жизни. Конечно, эти консервативные ориентации носят сегодня двойственный характер. Так «представление об “особом пути России”, установка на патернализм, перекладывание ответственности за происходящее в стране на властные институты при демонстрации недоверия к ним и одновременно преданности государству, поглощенность индивида “социумом” — характерные особенности консервативного политического сознания населения России, вытекающие из ее исторического опыта» .

В других социологических исследованиях, связанных с выявлением политических предпочтений граждан, доминирующих политических идей и ценностей, а также с обобщением массовых оценок действующих политических институтов и политических ожиданий граждан, фиксируется наличие как модернизационных (содержание которых имеет очевидную национально-культурную специфику), так и консервативных политических установок.

Так, в социологических опросах общественного мнения, проводимых кафедрой социологии и психологии политики факультета политологии МГУ в различные годы отмечается воспроизводство как устойчивых национальных политических образов и ценностей с преобладанием консервативных представлений о развитии системы государственной власти, так и укоренение в политическом сознании россиян модернизационных представлений, которые специфически интегрированы с консервативными духовно-нравственными позициями граждан.

Например, в недавних исследованиях, проводимых под руководством Е.Б. Шестопала, фиксируется особое значение такой ценности, как «сильное государство». Несмотря на то, что в специализированной литературе это понятие устойчиво связывается с авторитаризмом, ограничением свобод, политических прав, «свертыванием» демократического вектора развития, стагнацией государственно-правовой системы, анализ полученных данных «показывает, что этот индикатор (ценность сильного государства — Прим, автора) следует трактовать более осторожно... эта ценность занимает устойчивое центральное место среди других ценностей демократии. Очевидно, это связано с типом нашей политической культуры, которую можно назвать “государство-центрической”»".

Причем современных граждан более всего волнуют не вопросы институциональной конфигурации власти, различные инструментально-технические или экономические проблемы, а, напротив, вопросы, связанные с духовно-нравственным оборудованием властно-

правового взаимодействия граждан: «Политико-психологические исследования выявляют более глубокие источники тревоги людей. Они связаны не столько с экономическими проблемами, хотя те и лежат на поверхности, сколько с ощущением отчужденности власти от общества, ее несправедливостью и своекорыстием, отсутствием моральных опор» .

В целом различные социологические исследования последних лет фиксируют ряд устойчивых консервативных характеристик национальной политической культуры. К ним, прежде всего, следует отнести:

  • - во-первых, российское государство продолжает осмысляться, с одной стороны, в качестве сверхдержавы, играющей одну из ключевых ролей в международно-правовых и геополитических отношениях, выступающей в качестве лидера на евразийском пространстве, а с другой — за институтом государства в массовом сознании до сих пор «закрепляется» мессианская идея государственно-правового прогрес-са, основанного на сохранении духовно-нравственных императивов в политической и правовой жизни2;
  • - во-вторых, это доминирование идеократической характеристики государственно-правовой организации, предполагающей стремление к формированию идейных оснований, которые интегрировали бы общественную систему, легитимировали действующие правовые и политические институты, направляли политико-правовую деятельность органов государственной власти, а также формировали политическую мыследеятельность конкретного гражданина, ставя «переду ним светлую цель подобно “коммунизму” недавнего прошлого» . Идейные основания современного российского государства представляют собой интегративное свойство целостной политической жизни общества. Поэтому необходимость идейных оснований государства обусловливается пониманием современных целей, задач, приоритетов развития, существующих возможностей и границ политической и гражданской активности, тем самым представляя обществу целостный образ тенденций и векторов государственно-правовой трансформации, несмотря на кажущуюся радикальность, несогласованность, противоречивость последних;
  • - в-третьих, устойчивой характеристикой российской политической культуры остается восприятие государственной власти в качест-вс главного «охранителя» духовно-нравственной специфики национальной культуры. Так, например, даже в либерально-консервативных программах модернизации отечественного государства и права, экономики и культуры обосновывается, что общенациональной стратегией развития должна стать модернизация всех сфер общественной жизнедеятельности, однако последняя должна органически вырастать из отечественных культурно-национальных корней .

Данные устойчивые характеристики политического сознания российского общества являются, соответственно, ключевыми в современных неоконсервативных идеологических платформах трансформации и оптимизации властных отношений в современном политическом процессе. Сделаем небольшую, но, с нашей точки зрения, важную теоретико-методологическую оговорку. Считаем, что с середины XX века всякое консервативное учение или доктрина представляет собой неоконсерватизм, поскольку в «чистом виде» о консервативных правовых и политических учениях можно говорить лишь в период конца XVIII — середины XX века. После указанного периода консерватизм теряет свою сущность как «проектность прошлого» (формулировка В.М. Мужаева), а последующие учения и доктрины, отличающиеся консервативно-ориентированным стилем политического мышления, представляют собой гибриды, смешанные варианты, которые сегодня принято обозначать как «неоконсервативные программы»“.

Прав в этом аспекте известный западный политолог Ф. Закария, отмечая, что «мы всегда жили при смешанном правлении в аристотелевском смысле слова. У нас была демократия, но были и другие, недемократические элементы, которые всегда входили в состав смешанного общественного устройства, законов» Однако мы не согласны с его политическим наброском будущего развития политических режимов, формата фукуямовского рассуждения, а именно с тем, что «мы подходим к тому моменту, когда все они (различные смешанные элементы — Прим, автора) смываются большой демократической волной» . Выше мы уже отмечали, что эта так называемая «волна» сегодня достаточно абстрактна и противоречива, что после этой «волны» восстанавливаются традиционные политические практики публичновластного взаимодействия в обществе, а нанесенные «волной» институты, идеи и ценности адаптируются либо изменяются в соответствии с воспроизводящимся в обществе социокультурным укладом.

Поэтому более объективной, лишенной универсальноутопического пафоса, можно считать позицию Велихана Мирзехано-ва, согласно которой современные процессы модернизации «переходных обществ все более оказываются под сильнейшим воздействием Запада и сводятся к освоению институтов и норм западной либеральной демократии. Однако процесс этот противоречив и неоднозначен, ибо ни одно из трансформирующихся обществ не в состоянии отрешиться от собственного прошлого, своих традиций и норм политической жизни» .

Представляется, что оппозиция между традициями и инновациями является исконной в интеллектуальных построениях и в политической практике на протяжение развития политической мысли. В контексте развития политических пространств эта оппозиция не только «обнажала противоречия» в развитии, но и «стимулировала» качественную трансформации политико-правовой организации. Так, классическим примером могут служить политэкономическая теория К. Маркса и социально-политическая концепция М. Вебера. Первый обосновывал, что социально-экономическое развитие «первичнее» любых традиций и ценностей, которые «сметаются», объективно разрушаются в ходе изменений общественных отношений, при переходе от одной формации к другой . Второй, напротив, настаивал на том, что ценности, традиции, верования и т.п. обусловливают специфику хозяйственных практик, преемственность в развитии общественных отношений и проч.[32]

При этом говоря о процессах трансформации (модернизации и консерватизме), следует учитывать следующие моменты:

Во-первых, это нелинейные, сложные и неоднозначные процессы, поэтому могут существовать и развиваться разные консервативные и модернизационные проекты, а также возможны варианты их совмещения (конвергенции) в политике государственной власти. Кроме того, эти процессы имеют различные этапы, стадии. Например, говоря о модернизационном проекте трансформации публично-властных отношений, Рональд Инглхарг отмечает: «Каждый этап модернизации определенным образом изменяет мировоззрение людей. Индустриализация приносит бюрократизацию, иерархичность, централизацию в принятие решений, секуляризацию и разрушение традиционных сте-рсотипов поведения. Становление постиндустриального общества отторгает бюрократизацию и централизацию и ориентирует людей на личную автономию и ценности самовыражения» .

Во-вторых, эти процессы всегда развиваются в контексте определенной социокультурной среды и, соответственно, имеют свою специфику и «локальные» закономерности развития, поскольку любая трансформация «осуществляется в конкретной социальной и культурной среде, причем людьми, у которых есть собственные привычки и взгляды, во многом унаследованные от прошлого. Значение этой среды и этих взглядов особенно велико, если страна в целом еще не готова к переменам» ". Так, например, по данным международных социально-политических исследований, проведенных World Values Survey в 2007 — 2010 гг., современные постиндустриальные общества и демократические политические системы двигаются в более или мснсс одном и том же направлении развития, но социокультурные различия между ними не только не уменьшаются, но в ряде случае только увеличиваются. При этом политологи и социологи, проводившие данные исследования отмечают: «Несмотря на то, что ценностные ориентиры могут меняться и меняются, они продолжают отражать историческое наследие общества»'.

С учетом этого отметим, что с нашей точки зрения главным ориентиром развития политического процесса в современной России выступает необходимость формирования правовой государственности как особого социокультурного типа политико-правовой организации), восстановление политической стабильности, устойчивости и адекватности социально-властного взаимодействия (в системе личность — общество — государство), а обеспечение режима законности и эффективности государственной власти зависит от поиска национальной стратегии обновления политической и правовой жизни российского общества, развития духовной и нравственной основы, поиска общественного идеала (идейно-концептуальной доктрины, отвечающей истории развития российского государства, его современному состоянию и условиям, а также будущим ориентирам). [33] [34] [32]

  • [1] См. об этом: Геиоп Р. Символы священной науки. М.. 2002; Он же. Символика креста. М., 2008; Дугин А.Г. Философия политики. М., 2004 и др.
  • [2] Никитаев В. Повестка дня для России: власть, политика, демократия // Логос. 2005. № 5 (50). С. 53. Репников А.В. Консервативные концепции переустройства России. М., 2007. С. 9-10.
  • [3] Многие исследователи политики, например, считают, что в современном контексте достаточно сложно выделить различия между консервативными и эволюционными модернистскими платформами, что они практически совпадают в своих идеях, представлениях и схожи в программных положениях. Неслучайно, в современных текстах модернизм рассматривается авторами как более широкое понятие для отражения трансформационных процессов в политической организации. При этом выделяя различные модели модернизации — консервативную, эволюционную, радикальную и т.п., что существенно искажает смысл и содержание идеологических платформ. Конечно, в настоящее время существуют так называемые постмодернистские идеологические платформы, которые сочетают не сочетаемое, а в идеологических построениях используют идеи, принципы и программы совершено разных идеологий. Тем не менее считаем такой подход неоправданным как с теоретикометодологической, так и с практической точки зрения (См. об этом подробнее материалы Мирового политического форума, прошедшего в г. Ярославле 9-10 сентября 2010 г.: Демократия и модернизация: к дискуссии о вызовах XXI века / Центр исследований постиндустриального общества. М., 2010).
  • [4] Глинчикова А.Г. Модернизация, традиция и эволюция частного интереса //Политико-философский ежегодник. М., 2011. Вып. 4. С. 171.
  • [5] Никитаев В. Указ. раб. С. 53.
  • [6] См. об этом подробнее: Овчинников А.И., Мамычев А.Ю., Манастырный А.В.. Тюрин М.Е. Юридические архетипы в правовой политике России. Ростов н/Д^2009. С. 54-55.
  • [7] Eisenstadt S.N. Tradition, Change, and Modernity. N.Y., Sydney, Toronto, 1973. P.51-52.
  • [8] Никитаев В. Указ. раб. С. 53.
  • [9] Дугин А.Г. Философия политики. М., 2004. С. 49.
  • [10] Каптерев С.Е. Авторитет государственной власти и процессы трансформации в современной России: монография / под общ. ред. акад. О.А. Колобова; науч. ред. д.и.н., профессор С.В. Устикин. Н. Новгород, 2005. С. 79. В основе такого понимания процесса модернизации, а также типологии политических систем на «пионерские» (первичные), «вторичные», «догоняющие» и т.п., как справедливо отмечает автор указанного монографического исследования, «лежит принцип европоцентризма, когда процесс модернизации в странах “второго эшелона” рассматривается как следование заданному образцу с использованием “западных” институтов и образцов»; и такое понимание является наиболее распространенным в политической науке и практике (Там же. С. 80).
  • [11] Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек. М., 2004.
  • [12] Грей Д. Поминки по Просвещению: Политика и культура на закате современности. М., 2003. С. 273 - 274. См. об этом: Ильин М.В. Очерки хронополитической типологии. М., 1995. ' В этом плане можно согласиться с авторами статьи, которые справедливо отмечают, что «под влиянием глобализации и по примеру стран Запада в России с начала 1990-х гг. происходят процессы имитации формирования гражданского общества». Однако более важной задачей, с точки зрения авторов, является «преодоление кризиса идентичности, который переживает российское общество и который резко усугубляется процессами глобализации». Поэтому без формирования новой национально-цивилизационной идентичности и выбора, адекватного историко-культурной эволюции пути развития невозможно построение эффективного и жизнеспособного государственного организма. (Пантин В.И., Лапкин В.В. Трансформация пационалыю-цивилизационной идентичности современного российского общества: проблемы и перспективы //Общественные науки и современность. 2004. №1. С. 61, 63). Другой исследователь по этому поводу также замечает, что «самым мощным стимулом к его развитию (гражданского общества и связанной с ним идеи правового государства — Прим, автора) сегодня является имитационный эффект, индуцированный неслыханным развитием коммуникаций» (Ле-вин И.Б. Гражданское общество на Западе и в России //Гражданское общество в России: структура и сознание. М., 1998. С. 31.)
  • [13] Приведем в этом контексте политическую оценку Владимира Пастухова, которые полагает, что русское право (как национальный феномен, особое социокультурное явление, специфический тип организации отношений, со своими закономерностями развития) как в прошлом, так и в настоящем, «в отличие от права западного, носит условно императивный характер. Оно не то чтобы было совсем необязательным, но его обязательность не является безусловной и зависит от большего числа внешних обстоятельств. Право в России выступает неким ориентиром желательного поведения, указывает направления движения. При этом сохраняется очень большая “вариабельностьмоделей этого “желательного поведения”. Можно сказать , что русское право имеет “индикативный характер Речь идет не об элементарном неисполнении права, а о его системной характеристике, где самое вечное “как-бы-исполнение” является сквозной, сущностной чертой... Русское право неопределенно и эластично. Это скорее какая-то гуттаперчевая субстанция, чем твердая матрица, как на Западе (курсив автора)» / Пастухов В.Б. Реставрация вместо реформации. Двадцать лет, которые потрясли Россию. М., 2012. С. 519. “ Фурман Д.Е. Движение по спирали. Политическая система России в ряду других систем. М., 2010. С. 136, 110.
  • [14] Патрушев С.В. Кликокра тичесий порядок как институциональная ловушка российской модернизации // Полис. 2011. С. 130. Глинчикова А.Г. Модернизация, традиция и эволюция частного интереса // Политико-философский ежегодник. М., 2011. Вып. 4.С. 164-165. 2 Грей Дж. Поминки по Просвещению: Политика и культура на закате современности. М., 2003. С. 319. 3 ГрейДж. Указ. раб. С. 199-200.
  • [15] Глинчикова А.Г. Указ. раб. С. 164, 172.
  • [16] См. об этом: Аузан А.А. «Колея» российской модернизации // Общественные науки и современность. 2007. № 6. С. 55. 2 Там же. С. 59.
  • [17] Красильщиков В. От авторитаризма к демократии на путях модернизации: общее и особенное //Демократия и модернизация: к дискуссии о вызовах XXI века / Центр исследований постиндустриального общества. М., 2010. С. 222, 224.
  • [18] Красильщиков В. От авторитаризма к демократии на путях модернизации: общее и особенное //Демократия и модернизация: к дискуссии о вызовах XXI века / Центр исследований постиндустриального общества. М., 2010. С. 222, 224.
  • [19] Речь здесь, конечно, идет именно об институтах «управительных», организующих и управляющих различными общественными процессами, и эти суждения не распространяются на институт верховной власти, который имел в русской политической традиции антиномичный статус (о чем говорилось более подробно выше), который был центром как политической жизнедеятельности общества, так и духовно-нравственной.
  • [20] Граждане новой России: как себя ощущают и в каком обществе хотели бы жить? (1998-2004). Аналитический доклад. М.: РАН ИКСИ. 2004. С. 122.
  • [21] Там же. С. 117.
  • [22] Модернизация в России и конфликт ценностей. М., 1993. С. 37. “ Деметрадзе М.Р. Социокультурные аспекты политики и права. Монография. М, 2006.
  • [23] Модернизация в России и конфликт ценностей. М., 1993. С. 37. “ Деметрадзе М.Р. Социокультурные аспекты политики и права. Монография. М, 2006.
  • [24] Граждане новой России: как себя ощущают и в каком обществе хотели бы жить? (1998-2004). Аналитический доклад. РАН ИКСИ. М., 2004. С. 122.
  • [25] Там же. С. 117.
  • [26] См. об этом: Верещагин В.К)., Макеев В.В., Понежим М.Ю. Доктрина монархической государственности Л.А. Тихомирова: монография. Ростов н/Д, 2003. С. 70-71.
  • [27] Гумилев Л.И. От Руси до России. М., 2004. С. 292.
  • [28] Панеях Э.Л. Неформальные институты и формальные правила: закон действующий У8закон применяемый //Политическая наука. 2003. № 1.С. 37.
  • [29] Овчинников А.И. Герменевтическая философия права: сборник научных трудов профессорско-преподавательского состава и адъюнктов кафедры государственно-правовых и политико-философских дисциплин. Ростов н/Д, 2005. С. 30.
  • [30] См. об этом: Левада Ю. Рамки и варианты исторического выбора: несколько соображений о ходе российской трансформации // Мониторинг общественного мнения. 2003. № 1. С. 8-12. См. об этом также: Власть и политика: институциональный вызов XXI века. Политическая наука: Ежегодник 2012. РАПН. М., 20012; Лапкин В.В. Политическая модернизация России в контексте глобальных изменений. Научная монография. М., 2012.
  • [31] Видимо, стремление, современной правящей элиты сформулировать некоторый синтез из «западных слов и моделей» с национально-культурным содержанием, получивший название «проект суверенная демократия», есть определенный «официальный» ответ на эти процессы. 1 Пивоваров Ю.С., Фурсов А.И. «Русская система» как попытка понимания русской истории // Политические исследования. 2001. № 4. С. 37-38. 2 Горшков М.К. Граждане новой России: К вопросу об устойчивости и изменчивости общественного менталитета: тезисы доклада на семинаре РАН. М„ 2005. С. 3-4. 3 Там же. С. 1 - 2. 1 Попова О.В. Консервативные ценности в стереотипах политического сознания // Философия и социально-политические ценности консерватизма в общественном сознании России (от истоков к современности): Сборник ста-тсйХПб., 2004. Вып. I. С. 215. " Шестопал Е.Б. Политическая повестка дня российской власти и ее восприятие гражданами // Полис. 2011. № 2. С. 22. 1 Там же. 2 См. об этом: Попов Н.П. Поиски национальной идеи России продолжаются // Иппр:// [Электронный ресурс]. 1ЖЬ: wwvv.old.wciom.ni/arkhiv/ 1ета1{сЬевк11-агкЬ1уЛ1ет/8^1е/12780.ЬЦт11 (дата обращения: 14.07.2012 г.). 3 Вязовых Т.П. Попытки консервативного синтеза в постсоветском идейном пространстве // Идейно-символическое пространство постсоветской России: динамика, институциональная среда, акторы / под ред. 0.10. Малиновой. М., 2011. С. 86. 1 Идеология модернизации как национальная идеология // [Электронный ресурс]. иЯЬ: 1Шр://?луг.niiss.ru/publications/mssia/ 1997/6/ібсо1.ІИт (дата обращения: 14.07.2012 г.). См. об этом, например: Окара А.И. Консерватизм как модернистский проект и как политтехнология элиты // Консерватизм / традиционализм: теория, формы реализации, перспективы. Материалы научного семинара. Вып. №3. М., 2010. С. 70-71. 3 Закария Ф. Неолиберальная демократия пять лет спустя: судьба демократии в двадцать первом веке // Логос. 2004. № 2 (42). С. 76. 4 Там же. 1 Мирзехспюв В. Власть, демократия и «разумное правление»» в переходных обществах // Логос. 2003. № 4-5 (39). С. 195. 2 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 45. 3 См.: Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. [Электронный ресурс]. 1ЛИд www.scilib.narod.ru/other/Weber/index.html/ (дата обращения: 11.02.2012 г.).
  • [32] Инглхарт Р. Указ. раб. С. 173-181.
  • [33] Инглхарт Р. Модернизация и демократия // Демократия и модернизация: к дискуссии о вызовах XXI века / Центр исследований постиндустриального общества. М., 2010. С. 165.
  • [34] Красильщиков В. От авторитаризма к демократии на путях модернизации: общее и особенное // Демократия и модернизация: к дискуссии о вызовах XXI века / Центр исследований постиндустриального общества. М., 2010. С. 216.
  • [35] Инглхарт Р. Указ. раб. С. 173-181.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>