Полная версия

Главная arrow Политология arrow Бренд в современной культуре

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>

ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ ИНСТИТУТОВ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ В КОНТЕКСТЕ СОЦИОКУЛЬТУРНОЙ ТРАНСФОРМАЦИИ

ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ ТРАНСФОРМАЦИЯ СИСТЕМЫ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ: ИДЕЙНО-КОНЦЕПТУАЛЬНЫЕ ДЕФОРМАЦИИ

В современном политическом процессе происходят значительные трансформации, связанные как с изменением демократических принципов, практик демократического волеизъявления и публичного взаимодействия, гак и с деформацией самой идейно-концептуальной основы демократии. В этом плане симптоматична книга «Постдемократия» известного английского политолога Колина Крауча. В своем нашумевшем исследовании он обосновывает, что современные формы демократии и принципы организации демократической политической системы подвергаются существенной трансформации. Общий характер этих изменений сводится к тому, что публично-властное пространство постепенно закрывается от массового влияния и участия, а сфера государственного управления значительно «элитототализирует-ся», т.е. основные рычаги воздействия, механизмы перераспределения общественных благ, возможности влияния на принятие общественно значимых управленческих решений постепенно концентрируются вокруг определенной группы политико-экономической элиты.

В то же время он отмечает, что, конечно, «постдемократические общества и дальше будут сохранять все черты демократии: свободные выборы, конкурентные партии, свободные публичные дебаты, права человека, определенную прозрачность в деятельности государства». Однако «энергия и жизненная сила политики вернется туда, где она находилась в эпоху, предшествующую демократии, — к немногочисленной элите и состоятельным группам, концентрирующимся вокруг властных центров и стремящихся получить от них привилегии» .

При этом английский исследователь, подчеркивая, что публичная политика и правительство, осуществляющее текущее управление всеми процессами общественной жизнедеятельности, вес чаще и вес больше оказываются под контролем привилегированных элит, тем не менее, не связывает эти процессы с ослаблением социально-политической активности личности, создаваемых ею институтов гражданского общества. Так, например, он отмечает, что «винить в болезнях демократии средства массовой информации и рост влияния политтехнологов — значит не замечать куда более глубоких процессов, которые разворачиваются на наших глазах»“. [1]

К. Крауч полагает, что современная публичная политика имеет дело с «запутавшейся общественностью», а действующие формы взаимодействия общества и государственной власти формируют пассивную позицию населения в выработке собственной политической повестки дня, что, по его мнению, в известной степени ведет к выходу «за рамки идеи народовластия» и формированию корпоративноэлитарной политики с преобладанием интересов властноэкономической элиты. Поэтому «чем больше государство уходит от обеспечения жизни простых людей, порождая у них апатичное отношение к политике, тем проще корпоративным интересам более или менее незаметно использовать его в качестве своей дойной коровы. Неспособность признать это служит отражением глубокой наивности неолиберальной мысли» .

В этом аспекте автор призывает к пересмотру идейноконцептуальных основ организации демократического политического процесса и государственного управления, к формированию относительно новых и более эффективных форм и методов взаимодействия общества и государства, которые учитывали бы как социокультурные среды реализации демократических принципов и процедур, так и глобальные тенденции развития.

Думается, в этом плане будет вполне уместным поставить вопрос о том, что такое демократия и как это понятие (идейно-концептуальный принцип) влияет на организацию современного политического процесса в России. Ответ на него равнозначен пониманию того, что есть настоящие политико-правовые и социально-духовные процессы, современность, которую мы переживаем в целом.

С нашей точки зрения, в настоящее время о демократии нельзя говорить как о конкретном понятии, поскольку сегодня оно стало предельно размытым и концептуально варьирующимся политическим феноменом, чье содержание меняется в зависимости от политикоидеологических и узкокорпоративных интересов. В то же время в качестве политической практики «демократия» характеризуется сегодня «плавающими» рамками и требованиями, что особенно проявляется при сравнительно-правовом анализе различных государственноправовых пространств современности, в развитии современного международного порядка. Итак, именно слово «демократия», перешагнув уровень уникальной цивилизационной модели государства, стало составляющей нового квазирелигиозного вероучения, претендующего на мировое доминирование.

Справедливости ради следует признать, что претензии на мировое господство этой новой «мессианской» доктрины вполне оправданны, т.к. действующая система демократических догматов, символов и ценностей позиционирует себя как универсальная, сглаживающая ре- [2] лигиозные, социокультурные и институционально-правовые различия. Причем демократическая парадигма мышления «ставит себя» над традиционными формами и механизмами общественного единства и организации, представляя новый уровень, контекст существования государственно-правовых пространств . Вместе с тем альтернативной доктрины, имеющей социально-духовные, институциональные, материальные и иные ресурсные основания, на сегодняшний день нет! В современном научном и обыденном сознании нет альтернативы демократическому образу мысли. «Демократия» выступает в настоящее время в качестве матрицы познания и интерпретации действующих социальных, политических, правовых и иных событий и процессов, представляет единственно верную (по крайне мере серьезно не оспариваемую) нормативно-ценностную систему.

Общеизвестно, что стереотипы, символы, образы и установки (преимущественно организующие наше мышление и понимание происходящего) играют существенную, а порой и решающую роль в эволюции политической практики, развитии научного дискурса, политической идеологии и ггроч. Неслучаен поэтому и дефицит современных исследований, критически анализирующих существующие «авторитетные» установки и образы, категории и понятия теории государственной власти. Сегодня под видом государствоведческих исследований в основном выходят статьи и монографии, посвященные проблемам правового государства, его построения, реализации и т.п. Вряд ли теория государственной власти сводится исключительно к толкованию, комментированию и интерпретации одного уникального (с цивилизационной точки зрения) проекта политической организации. [3]

Причем чем больше выходит научных публикаций, посвященных данному вопросу, тем более расплывчатым становится вопрос о сущностном различии таких категорий, как «демократия», «государство», «правовое государство», «государственная власть», «права человека» и проч. При дефинитивном анализе содержание данных категорий выводится практически одно из другого, читателю неизвестность определяется через неизвестность, государство определяется через систему демократического правления, права и свободы, правовое государство в целом (другой модели государства, видимо, не существует) или наоборот и т.д.

Другой пример описания сути государственной власти сводится к форме ее правовой организации, проблематике первичности и вто-ричности субъектов публичной власти либо правовым способам ее реализации. Существо государственной власти в этом свете совпадает с правовым инструментарием, который обеспечивает демократизм, реализацию прав и свобод. При этом механизмы публичных органов власти (т.е. институтов государственной, региональной и муниципальной власти) весьма часто совпадают с самим правовым регулированием («власть есть специальный вид права» — Ф.Ф. Кокошкин), а государственная власть вообще понимается как средство для достижения, реализации, прежде всего, правовых целей.

В этой связи мы имеем, как это ни странно, весьма существенный разрыв, а порой и противоречие между концептуальным полем понятия «власть» (сформированным целым корпусом гуманитарных наук) и теориями государственной власти (построенными, по мнению С.А. Котляревского, на «искусственной стилизации»).

В последнее время в понятие «государственная власть» более или менее удачно вкладывают систему признаков демократического политическою режима, т.е. сводя первую к одной из форм ее реализации. При этом блестяще доказывается, что в тоталитаризме и авторитаризме власти как таковой не существует (поскольку государственная власть основана на юридических формах и свободе), а функционирует принуждение, насилие, которые нс имеют общего «с существом государственной власти, учрежденной демократически и реализуемой в публично-правовых формах».

Существует определенная сдержанность, а нередко и исследовательская боязнь в социокультурном, ментальном, этнополитическом и антропологическом анализе государственных феноменов, реконструкции тенденций и закономерностей цивилизационного развития политических, правовых, экономических, духовных институтов и структур . За позитивистскими (легалистская трактовка политических про- [4] цсссов) или метафизическими (естественно-правовая, коммуникативная, постмодернистская и прочие интерпретации политической реальности) рассуждениями скрывается игнорирование, сознательное абстрагирование от действующих национально-культурных факторов и доминант [4] [6].

Согласимся с Е.А. Лукашевой, утверждающей, что хотя российская цивилизация — относительно молодое социокультурное образование, и ее цивилизационные модели, институты и структуры еще находятся в стадии развития, формирования, однако «у нее сформировались свои принципы социального устроения, взаимодействия людей, отношения человека к власти». Поэтому российскую цивилизацию и ее социокультурные феномены — политико-правовые, социально-экономические, духовно-нравственные — необходимо исследовать, — настаивает член-корреспондент РАН, — как «самобытное социокультурное образование, в основе которого лежат свои принципы и устои. Они, как и у других цивилизаций, не остаются неизменными на различных этапах исторического развития, а трансформируются, преобразуются в соответствии с новыми процессами национального и мирового развития. Некоторые отмирают по мере неизбежного движения общества по пути прогресса, возможно появление новых устоев и стержневых опор, но они включаются в общую систему соционор-мативной цивилизационной системы, взаимодействуют со всеми компонентами и создают особый сплав, сохраняющий своеобразие системы. Любая цивилизация обладает устойчивыми компонентами, скрепляющими характер общественного взаимодействия, определяющими ее “стиль”»2.

Сегодня можно констатировать, что апеллирование к социокультурным основам политического процесса, к пониманию динамики государственной власти, в частности, при обосновании той или иной паучной гипотезы, вызывает (как это ни странно) негативную реакцию со стороны научного сообщества. Подобные исследования маркируются как научная деятельность, сбившаяся с «магистрального пути» развития современного гуманитарного дискурса. Например, о действующих институтах власти (Президента РФ, Федерального собрания, правительства, судов) не пишет только ленивый. Однако описание данных институтов ограничивается формально-нормативистской трактовкой, редко анализом причин адекватности их функционирования нормативной модели, закрепленной на конституционно-правовом уровне. Рассмотрение публичных институтов власти в качестве национально-культурных феноменов, трансформаций и преемственности в их функционировании, возникающих дисфункций и аномических эффектов при национальной адаптации абстрактных ценностнонормативных и институциональных моделей — нс популярно. Нс говоря уже о формировании соответствующего теоретикометодологического и социолого-методического обоснования подобных исследовательских проектов.

Таким образом, все мы увлечены перспективами демократии и правового государства, не понимая четко (или понимая каждый по-свосму), что это такое. Скорее всего, здесь важно нс содержание этих крайне актуальных «понятий», а вера в них. Впрочем, то, что демократия основана на рациональной вере в нее, мысль не новая. О том, что демократические формы не в состоянии достичь взятых на себя «обязательств» (прямое правление народа, учет общественных интересов и потребностей в парламентаризме, обеспечение наиболее полной свободы и социальной справедливости и т.д.), что демократия представляет собой рационализированную веру в недостижимые идеалы индивидуальной свободы, за которую ей прощают все (А. де Токвиль), или что она есть великая ложь современности (К.П. Победоносцев), или массовая политическая иллюзия (Ж. Эллюль), или новая форма деспотизма (Ж. де Местр, Э. Берк), или безликая и анонимная форма дисциплинирования и муштры социального и индивидуального тела и души (М. Фуко), писалось достаточно много. Однако сегодня эта традиция критического анализа демократических форм политической организации, рассмотрения их достоинств и недостатков, проектирования и моделирования современных, смешанных типов и форм государства постепенно сходит со сграниц научных изданий, публичных лекций, политического лексикона и проч.

Причем мировой демократический транзит возобновляет, правда в новых формах и формулах, средневековую риторику: об истинности знания («демократическая истина» становится новой формой политического деспотизма — все, что выходит за пределы демократической модели западного образца, объявляется неразумным, иррациональным); о праведности государственного обусгройства (институционально-нормативном оформлении «рая» на Земле); сакральности оп-рсделенных символов, образов, трактуемых как изначальные, общечеловеческие; о неизменном установленном порядке правового устройства, «ранга» источников права; о священности гуманитарных интервенций и проч. К слову, именно средневековый западноевропейский пафос мессианства и универсализма породил целый ряд современных явлений и феноменов. Например, понятия «священная война», «джихад», формы военных и гуманитарных интервенций, логика обоснования которых преемственно воспроизводится в современной глобальной демократизации. По справедливому заключению В.Д. Соловья, «на самом деле мы наблюдаем классический пример регрессии к формам социального господства, которые казались исторически изжитыми» .

Современная доктрина демократии и концепция прав человека отправили в хранилище истории и традиционные формы толерантности и культурного плюрализма. Так, толерантность и этнокультурные различия в государственном развитии стали не только невостребованными в глобальном демократическом дискурсе, но и в целом замещаются «институциональной нетерпимостью» (к иным, недемократическим — традиционным формам государственного строительства) и культурной неприязнью к тем цивилизационным пространствам, которые «идут не по столбовой дороге современности» (К.Райз) .

| Соловей В.Д. Кровь и почва русской истории. М., 2008. С. 451.

“ После окончания холодной войны «слабые государства», или, как еще он их называет, государства-«неудачники», превратились в важнейшую проблему международного порядка. По отношению к этим государствам «неудачникам» понятие «суверенитет» по утверждению Ф. Фукуямы, «становится фикцией или скверной шуткой», поскольку слабые институциональные структуры управления и демократическая некомпетентность этих государств подрывают их суверенность. «Это происходит потому, что проблемы, которые слабые государства создают для себя и других, увеличивают вероятность того, что еще какая-нибудь из стран международной системы захочет вмешаться во внутренние дела этих слабых государств против их желания». При этом доказывается, что легитимность государства и внутригосударственных институтов и структур, проводимой ими политики не может автоматически гарантироваться без признания высшей силы (наднациональных интересов). Следуя этой логике, Фукуяма обосновывает, что с 90-х годов, достаточно отчетливо проявляются процессы институционализации международной имперской власти, которая распространяет свои «постколониальные» интересы на всю «слаборазвитую» часть мира. Главной проблемой в этом ракурсе для всего мирового сообщества, и прежде всего США и Европы, становится формирование действенных механизмов постколониального управления слаборазвитыми и недемократичными пространствами, включение их в систему взаимодействия развитых стран в качестве подконтрольных территорий. И в этом плане становится «не совсем ясно, существует ли альтернатива квазиперма-нентным и квазиколониальным отношениям между “вассальной” страной, получающей помощь, и международным сообществом. В некотором смысле, — заключает Фукуяма, международное сообщество восстанавливает преж-

Принцип плюрализма культурных форм и идентичностей, а также процессы «национализации» публично-правовых институтов очевиднейшим образом противоречат современным основополагающим признакам демократии (равенства прав, приоритета суверенности личности, свободы и т.п.), поскольку национальное, этническое, локальное и групповое становятся приоритетней по отношению к индивиду, блокируют формирование схожих индивидуальностей (или «гомогенных субъективностей» — М. Фуко), препятствуют формированию глобального гражданского общества.

Более того, в ряде исследований доказывается, что универсалистские ценности, сформированные в эпоху Просвещения, являются сегодня единственным способом обеспечения устойчивого развития общества и цивилизации. При этом само собой разумеющимся и не подлежащим критике считается, что понимание сущности, содержания и социального значения этих ценностей имеет одинаковое прочтение во всех юридико-политических континуумах. На этих «исследовательских фикциях» обосновывается, что только данные ценности способны обеспечить единство общественного развития, стабильность международного порядка, заместив конфликтогенные и, по своей сути, иррациональные общественные нормативно-ценностные скрепы, такие как традиции, обычаи, религия, этнос, нация и т.п., которые в современном мире не обеспечивают сплоченность и социальное доверие.

Отсюда, например, и стремление связать такой феномен, как правовой нигилизм, с незападной формой политического и правового мышления, что обосновывается, как верно отмечает И.Д. Нсважжай, «подспудным социокультурным несоответствием между требованиями, предъявляемыми актуальной правовой культурой, и архетипическими в своей основе представлениями о праве и правовом. Из этого противостояния вытекает общее негативное отношение к чуждому правопониманию и чуждой модели права в культуре» .

С точки зрения М. Фуко, которого Дж. Коэн и Э. Арато называют великим критиком демократии и гражданского общества после Маркса2, практика правления, сформированная в демократических сообществах, изначально направлена не просто на то, чтобы гарантировать некие предварительно признанные, данные априорно свободы, но на то, чтобы потреблять свободу и, следовательно, ее производить, а [7] [8] также организовывать[8]. Причем это такая политическая организация, при которой можно быть свободным, однако эта свобода «означает, что 11 топёо уа ба зе вырисовывается игра интересов, которая мобилизует сфатегии безопасности, предназначенные для офажения внутренних опасностей, связанных с производством свободы. Отсюда — закрепление тех или иных форм принуждения, контроля, механизмов надзора, которые вырабатываются в дисциплинарных техниках, тотально инвестирующих поведение индивидов»”.

Становление демократической установки политического мышления начинается с эпохи Просвещения. В различных политических и правовых учениях и доктринах под воздействием секуляризации и натурфилософских представлений о развитии социальной организации формируется либеральный тип политической рациональности, постулирующий универсализм политико-правовых принципов и аксиом. Развивающиеся различные типы, модели, формы политической организации и идеологии, отношения к власти, ее трактовке, политике, государственному устройству и проч. — естественно-правовой, позитивистский, формационный, в различных логико-методологических схемах продолжают и поддерживают этот универсализм.

С этого момента политические формы (либеральной демократии), нормативно-правовые процедуры кодирования общественных/властных отношений (например, избирательные процедуры), фундаментальные экономические механизмы (рыночной экономики), которые некогда были чистыми западноевропейскими феноменами, начинают интерпретироваться в качестве универсальных, фактуются как изначальные аксиомы человеческого развития. Основной про-фаммой политических учений становится объяснение и оправдание универсальных человеческих законов, связанных с прогрессом правового государства и гражданского общества. То же можно смело отнести и к развитию социалистических и анархических учений XIX века, представляющих универсальные программы социальной организации. При этом Просвещение отодвинуло духовно-нравственную проблематику общественной организации и социального единства от правотворческого процесса и государственного строительства. Общественное структурирование и нормирование перестало быть гармоничным и целостным, поскольку переформатировалось исключительно на формальные рамки и абсфактные нормы, предельно юридизировав и политизировав социальное взаимодействие. [10]

Для доминирующего стиля демократического политического мышления главным становится не внутреннее содержание жизнедеятельности человека и общества, а его формальная структурированность и господство идеократических факторов (идей формального равенства, свободы, справедливости и проч. Здесь «форма правления и парламентское устройство представляют значительно больший интерес, чем общественное, религиозное или моральное состояние общества». Здесь «чужд какой-либо органический взгляд на политическую природу вещей; не ощущая их генезиса и качественной самобытности, он уверен (либерально-демократический стиль мышления — Прим, автора) во взаимозаменяемости и рациональной конструктивности многих политических институтов и структур, в его представлении они не “вырастают” (исторически — Прим, автора), но создаются (формально, искусственно — Прим, автора)» — отмечает по этому поводу И.А. Исаев.

С другой стороны, Просвещение формирует установку на квазире-лигиозную веру в абсолют человеческого разума, его способности и возможности рационального конструирования гармонического единства, счастья, вечного порядка и т.п. Так, в традиционной мировоззренческой системе человек воспринимался как «антиномичный субъект», сочетающий греховную природу и стремление к истине и добру (при этом основная проблематика сводилась к свободному выбору индивидуальной воли между добром и злом). Поэтому его совершенство рассматривалось как в плоскости духовного, так и внешнего — формально-нормативного. В рамках демократической дихотомии проявляется другой ряд демаркации — рационального и иррационального, а внутреннее, духовно-нравственное содержание «отодвигается» за пределы публичной организации и социального взаимодействия.

Неолиберализм и неосоциализм[11] [12], развивающие сегодня демократический способ мышления, источники «социального зла» переносят с внутреннего мира человека на внешнюю организацию (форму правления, государственное устройство, отдельные политические и культурные институты). Резюмируя многие неолиберальные и неосоциа-листические публикации, можно с уверенностью говорить, что на деле последние «исповедуют» один стиль политического мышления, разница лишь в проектах будущего структурирования общества и мирового порядка.

В этом контексте становится очевидным и то, что современный демократический стиль мышления исходит из рискогенной и нестабильной социальной среды, которая стабилизируется не гармоничным взаимодействием духовно-нравственных, идеократических и иных ценностно-нормативных систем, а формально-организованным и абстрактным началом во властно-правовом взаимодействии. В этом аспекте очевидна и логична актуализация проблематики риска и нестабильности в развитии современных демократических систем, поиска адекватной формально-нормативной и институциональноуправленческой (бюрократической) «прививки» в постоянно меняющемся мире. Отсюда вполне понятны современные «футурологические догматы мышления», развиваемые в социологических и политологических исследованиях, в контексте которых утверждается, что общественные системы и политические режимы должны «научиться жить» без каких-либо устойчивых ориентиров, культурных доминант и ценностей, национальных идентичностей, долгоживущих факторов порядка, общепризнанных авторитетов и проч.

Новая реальность — это постоянный реальный и виртуальный кризис, действующая система актуальных или латентных рисков. Это своего рода «глобальный дискурс гуманитарного мышления», захватывающий все сферы знания, определяя направления их развития . Нестабильность — новая доминанта общественной организации, а рискогенность — новое направление в модернизации политических технологий управления, совершенствования госаппарата, политического и правового порядка и т.п.

В современной нестабильной и рискогенной социальной среде, которую воспроизводит демократический стиль политического мышления, такие понятия, как “демократия”, “гражданское общество”, “государство благосостояния”, по утверждению М. Фуко, неприменимы к характеристике современной действительности и в настоящее время являются идеологическими клише, публичными (фасадными) моделями, расходящимися с реальной практикой властно-правовых отношений в обществе. Причем эти публичные модели рассматриваются Фуко как продукт современных технологий власти, которые поддерживают структуру современного господства как внутри конкретного государства, так и на международной арене (например, делегитимация того или иного режима международным сообществом путем ссылки на нарушение принципов демократии и подавление гражданского общества и т.п.).

Французский мыслитель приходит к выводу, что именно идея демократии и общественного блага, сменившая религиозные и духовные основания политической организации, становится новой абсолютизирующей силой, ограничивающей и управляющей свободой индивида. [13] подчиняющей его политическим программам и властным требованиям. Так, он заключает, что демократия и общественное благо «наличествует тогда, когда все подданные безусловно подчиняются законам, хорошо исполняют возложенные на них обязанности, усердно занимаются ремеслами, которым они себя посвятили, и соблюдают установленный порядок хотя бы в той мере, в какой он сообразен законам... Иными словами, общественное благо — это, по сути, подчинение закону... Однако в любом случае, если целью суверенитета является общественное благо, то всеобщее благоденствие оказывается не чем иным, как абсолютной подчиненностью. Это означает, что цель суверенитета замкнута на самой себе: она отсылает к самому осуществлению суверенитета; благо есть подчинение закону, следовательно, благо, к которому стремится суверенитет, состоит в подчинении людей этому суверенитету» .

В свете изложенного при обсуждении вопросов о формировании отечественной системы государственной власти, эффективности политических институтов, очевидно, следует остановиться также на проблеме становления правового государства в России. При рассмотрении этого вопроса речь, как видится, должна идти не о скорейшем (или постепенном) конструировании либерально-демократических институтов, развитии частной собственности, экономического благосостояния и независимости субъектов гражданского общества, а, напротив, о создании правовой государственности. Очевидно, что понятие «государственность» значительно шире и содержательней. Данное понятие отражает типологическое своеобразие и духовно-культурную особенность, прежде всего, таких социальных феноменов как государство, власть и право, созданных и органично развивающихся в рамках известного общества, его духовно-культурного, социальнопсихического уклада.

Следовательно, конкретное государство институционально оформляется и развивается именно на этом фундаменте, представляя свой особый, хотя, может быть, типологически и сходный с другими национально-цивилизационными континуумами вид государства по форме и, что более важно, по содержанию.

Иначе говоря, как бы ни старались реформаторы разного толка сконструировать на отечественном социокультурном фундаменте стройный «западноевропейский дворец» (как центр политической и правовой жизни российского общества), он все равно не сможет обрести ни стабильности (устойчивости), ни социально-правовой и политической ценности для отечественной политической культуры. [14]

Провозглашенная в ст. 1, п.1. Конституции РФ модель государственного устройства, а именно: демократическое федеральное правовое государство, не раскрывает смысл и содержание самой правовой государственности, а характеризует, скорее, систему демократического политического устройства. Причем в дальнейших положениях Конституции совершенно четко прослеживается логическое построение западноевропейской системы демократии (глава Т Конституции). Практически во всех комментариях официального и неофициального характера при раскрытии сущности правового государства отражено именно формирование системы государственной власти, отвечающей стандартам либерально-демократической модели. Важно в этом случае го, что осознанно или неосознанно в качестве идеала, образца берется именно специфическая модель государственного устройства и организации властных практик западных стран, причем та, которая сформировалась исключительно в рамках определенных социальнокультурных, геоюридических и геополитических условий. Приведем вполне справедливые суждения известного политолога В.Б. Пастухова: «Проблема состоит в том, что конституционализм — это своего рода социальный “черный айсберг”, возвышающийся над поверхностью океана западной культуры. Его видимая часть представлена набором демократических институтов, кажущихся вполне самодостаточными и легкоусвояемыми. Возникает соблазн “отбуксировать” эту демократическую систему в сопредельные цивилизационные океаны и моря, однако кроме видимой части, есть еще и невидимая подводная часть, глубоко погруженная в уникальную историю Запада. Об эту подводную часть и разбиваются все попытки привить конституционализм в чуждой для него культурной среде» .

К сожалению, эта демократическая система и уникальная, исторически сложившаяся практика властного взаимодействия между обществом и государством принимают универсалистский характер. Оказывается, что практически не может существовать иная модель правового государства, которая не воспроизводила бы западноевропейскую логику формирования и функционирования политической организации. Получается, что если категории «правовое государство» и «либерально-демократическая система власти» (или просто «демократия») являются тождественными понятиями, равнозначным по смыслу, тогда будет и понятие «правовая государственность». Однако в настоящем исследовании, такие категории, как «правовая государственность», «правовое государство», «правовое устройство» и «демократическая система», не отождествляются, хотя они и имеют много общего, являются близкими и взаимосвязанными по содержанию. [15]

«Правовая государственность» формируются под воздействием целого комплекса факторов, отражающих социально-экономические, этнополитические, духовно-нравственные, социокультурные условия, на основе которых институционализируются практики публичновластного взаимодействия субъектов, формируется политическая и правовая системы, государственно-правовая организация и политический порядок в целом. Правовая государственность, таким образом, определяет (кроме всего прочего) главное — особый тип политического и правового мышления и логику осмысления политических процессов, аксиомы правового и политического сознания граждан, цивилизационную модель (национально-культурный тип) правового государства, в конечном итоге отражает национальную уникальность политического бытия общества. Здесь можно вспомнить слова И.А. Ильина, который писал, что «государство совсем не есть “система внешнего порядка”, осуществляющаяся через внешние поступки людей... На самом деле государство творится внутренне, душевно и духовно; и государственная жизнь только отражается во внешних поступках людей, а совершается и протекает в их душе» .

На основе вышесказанного можно утверждать, что «правовое государство» формирует основополагающую идею (идейно-концептуальную доктрину) и принципы институциональной (политической, экономической, правовой, социально-духовной и т.п.) организации государства в рамках конкретных культурно-исторических условий. Формирование идеи и принципов правового государства обусловлено спецификой исторической эпохи, уровнем развития науки, образования, культуры, политическими обычаями и традициями общества, его нравственно-духовным потенциалом, уровнем политикоправового сознания и культуры, господствующими религиозными и идеологическими взглядами и т.п.

Тем не менее идея самого правового государства, как это обосновывал еще И. Кант, заключается в том, что все в государстве подчинено праву (определенное политико-правовое состояние, при котором каждый гражданин может свободно пользоваться своими законными правами, реализовывать свободно свои законные интересы), т.е. право господствует над всем, в том числе и над государственной властью. Однако все дело в том, что мы понимаем под правом. Если мы рассматриваем право как совокупность законов и иных нормативноправовых актов, то это позитивное право, лишенное духовных и нравственных оснований, являющееся исключительно властным и политически ангажированным явлением. В этом случае идея правового государства станет миражом, как отмечает Е.Б. Пашуканис, она заслонит от народных масс факт господства класса, слоя, корпоративных, [16] партийных интересов[16]. В западноевропейской политико-правовой мысли, где сформировалась идея правового государства, право рассматривается как существовавшая еще до формально установленного закона естественно-правовая ценность.

В отечественной политической традиции подобную категорию заменяет понятие «правды». Правда, так же как и естественное право, не совпадает и не исчерпывает себя государственно установленными социально-политическими, экономическими нормами, не выражается взаимными выгодами. «Как и естественное право в конституционной традиции, — пишет по этому поводу К.В. Арановский, — так и правда в российской культуре составляет ценность. Как и правда, естественное (должное, вечное, справедливое, разумное) право, а также естественные (неотъемлемые и неотчуждаемые) права стоят выше закона и других правовых форм»[18] [19]. Однако, продолжает автор, «у правды шире область влияния. Она направляет или расстраивает условности, как в праве, так и в нравственности, не противопоставляя их и даже не стирая границы между нравственным и правовым. Естественное право, напротив, как бы широко его ни понимали, все же смещено к юридической стороне жизни»[20].

Кроме того, естественное право доступно рациональному оформлению и разумному, казуальному объяснению, в свою очередь, в правде превалирует не личностное содержание, а межличностное (соборное), оно более интуитивное и психическое, в силу этого не поддается полному рациональному постижению. «Обо всяком официальном акте, гак или иначе затрагивающем интересы человека, россиянин имел и имеет собственное мнение, обладая даром различать правоту и законность»[21].

«Правовое устройство», с нашей точки зрения, это уже конкретная политическая и правовая конфигурация властных институтов и практик, определяющая конкретный политический и правовой порядок, который становится легитимным и легальным, если, соответственно, данный порядок органичен социокультурному укладу общества и основополагающим социально-политическим принципам (последние, как правило, фиксируются в основных государственных законах, в писаных или неписаных конституциях). Например, еще в Московском царстве, как отмечает Н.Н. Алексеев, русский народ имел свою собственную, неписаную конституцию, которая выражалась в его верованиях и воззрениях, обычаях и традициях. Она оказывала воздействие на формирование государства, на осуществление государственной власти, задавала последней параметры функционирования и пределы ее деятельности 1.

«Демократическая система» — это понятие, связанное с конкретной цивилизационной моделью государства и политического процесса, основанные на духовных и культурных традициях западного общества. И с нашей точки зрения является не универсальным шаблоном организации деятельности государственной власти и публичновластного взаимодействия всех его субъектов, а уникальным, культурным явлением определенного общества. Еще П.И. Новгородцев отмечал, что демократия должна «рассматриваться как одна из форм правового государства», что демократия и правовое государство — это явления не одного порядка^. Поэтому коренная перестройка всего государственного организма, без адаптации чужеродных институтов к национальной жизни, политическому сознанию, без создания необходимых социально-экономических, политических условий невозможна.

Стоит также учитывать, что демократическая система как духовнокультурное явление основана на рационально-прогрессистском мышлении, где общество спаяно не духовно-нравственными и традиционными узами, как, например, российское общество, а рациональноправовым договором, который только и может скрепить независимые и индивидуальные социальные атомы. Так, например, по утверждению Г. Кельзена, демократическая система устанавливает политический и правовой релятивизм, не свойственный национальному государственному мышлению, основывается на том, что в общественной жизни нет никакого абсолютного порядка и никаких абсолютных обычаев, верований и воззрении . [22] [23] [24]

Поэтому перспективы развития правовой государственности, восстановление политической стабильности, устойчивости и адекватности социально-властного взаимодействия (в системе личность — общество — государство), формирование режима законности и эффективности государственной власти зависят от поиска национальной стратегии обновления политической и правовой жизни российского общества, развития духовной и нравственной основы, поиска общественного идеала (идейно-концептуальной доктрины, отвечающей истории развития российского государства, его современному состоянию и условиям, а также будущим ориентирам). В противном случае, если правовое государство будет опираться на западную аксиоматику, российскую государственность ждет модель постоянно догоняющей модернизации, непрекращающегося/затяжного транзитивного этапа и т.д.

В этом контексте интересен евразийский политический проект модели отечественного правового государства — «гарантийное государство». В рамках этого проекта утверждается, что государственная система властвования должна быть основана на национальных политических традициях и социокультурном укладе русского народа, но в то же время нс отрекаться от новейших политических достижений других цивилизаций. Это государство, отмечает Н.Н. Алексеев, «которое живет, имеет историю, изменяется, движется, развивается. Жизнь его складывается из двух противоположных моментов — из постоянного, статического и из подвижного, динамического... Сочетание статики и динамики образует режим, который можно назвать демократической идсократисй или идсократичсской демократией»1.

Евразийский социально-политический проект предполагает построение государства с сильной государственной властью, с положительными правовыми обязанностями в отношении общества и государства (взаимного «социального служения») [25] [26] [27]. Причем противопоставление сильное государство — слабое общество характерно не для русской политической культуры, а для западной либерально-демократической традиции, когда в политической жизни общества выделяются два самостоятельных центра (полюса) — гражданское общество и государство. Либеральная концепция политического взаимодействия последних сводится к тому, что гражданское общество отгораживается «частоколом» естественных (неотчуждаемых) прав от государства. В рамках этого политического союза (основанного на сстсствснно-правовом договоре) государство (государственная власть) выступает только в роли охранителя («ночного сторожа») и независимого арбитра.

Поэтому политически очевидно для западной логики, что преобладание государства над обществом, т.е. одного центра социально-политической жизни над другим, приводит к ослаблению самого общества. В свою очередь, усиление гражданского общества, его политической активности посредством созданных им же институтов ведет к ослаблению претензий государства и подчинению его социальным нуждам. В отечественной традиции сильное государство, как правило, связывается с сильной народностью, когда государственная власть и народ соединяются в некотором единстве, не противопоставляются друг другу, а основываются друг на друге: «Сильная государственность, — писал по этому поводу И. А. Ильин, — означает, прежде всего, сильную народность, и наоборот». Так, например резкое ослабление государс тва в 90-е годы, вызванное сменой элит, трансформацией советской институциональной системы властвования и переориентацией на либерально-демократические «рельсы» институциональноправового развития, в конечном итоге привело и к ослаблению самого общества, резкому снижению политической и гражданской активности, к небывалому росту преступности и т.п.

Причем в политических учениях и доктринах явно или косвенно, затрагивается тема социально-политического архетипа, «властного кода» (Ю.С. Пивоваров), ориентирующего русское государствоведче-ское мышление на воспроизводство в программных положениях метафизической (символической) и физической (институциональноправовой, субординационной, функциональной, бюрократической и т.п.) силы русской власти. При этом социально-политический кризис устойчивой и ответственной государственной власти в национальных нормативно-ценностных (аксиологических) представлениях, в повседневной (обыденной) практике активизирует деструктивные, конфликтогенные и рискогенные факторы и причины в развитии института государства, правовой и политической систем, публичной организации общества в целом, вызывая функциональные искажения и деформации в развитии властно-правового пространства, отдельных институтов и структур государственной власти.

В то же время силу государства не следует трактовать примитивно, как некую авторитарную или тоталитарную мощь, его чиновников, как процесс эксплуатации элитарным сословием общественного организма и проч. Обобщая отечественную политико-правовую мыследея-тельность, можно с уверенностью сказать, что усиление российского государства традиционно трактуется массовым сознанием в качестве: 1) главного ресурса преодоления кризисов и противоречий, обеспечения политической стабильности, восстановления режима законности и правопорядка, целостности и единства государственности; 2) объективного фактора активизации общественного потенциала, повышения политической активности личности; 3) необходимой предпосылки стабильного развития различных сфер жизнедеятельности общества (экономической, политической, правовой, духовно-культурной и т.д.); 4) внешнего и внутреннего фактора обеспечения идеокритической целостности национального публично-правового континуума; 5) условия, обеспечивающего взаимное социально-политического служение в системе личность — общество — государство, где первичным является не разделение сфер и полномочий публично-правовых органов власти, нс противопоставление различных политических субъектов и правовых статусов личности — гражданского общества — института государства, а симфоническое единство политического пространства и «правообязывающая модель отношений», ориентированных на решение общенациональных целей и задач1.

Таким образом, следует признать, что сегодня наблюдается незавершенность социально-правовых и политических реформ государственной власти. Обновление отечественной системы институтов и структур власти, по справедливому замечанию О.В. Маргышина, должно опираться на «вариант культурно-политического и правового синтеза, который сочетал бы национальные и европейские традиции, сильную власть, социальную справедливость (“государство правды”) и свободу личности, плюрализм, правовое государство»“. [28] [29]

Причем в современной российской политической действительности объективно проявляются три взаимосвязанные и взаимообуслов-ливающие тенденции.

Во-первых, это стремление к духовно-нравственному обоснованию государственной власти, социально-нравственной (идеократической) ответственности властно-управленческой элиты. Так, социально-политические исследования фиксируют, что в современном российском обществе доминирует не персоноцентричная модель легитимации государственной власти и харизматическая практика наделения лидера государства высокими духовно-нравственными атрибутами, а, напротив, присутствует потребность в формировании моральноправовой системы ответственности публичной власти и реализующих ее лиц. Политико-психологические исследования, проведенные группой исследователей под руководством Е.Б. Шсстопала, выявили высокую степень тревожности людей, обусловленную, прежде всего, духовно-нравственным несовершенством действующей системы государственной власти и ее представителей. Эти тревоги «связаны не столько с экономическими проблемами, хотя те и лежат на поверхности, сколько с ощущением отчужденности власти от общества, ее несправедливостью и своекорыстием, отсутствием моральных опор. Это

гуманитарное измерение , связанное с ценностями, настроениями и моральным климатом, очень слабо проработано у модернизаторов». Эти основания системы государственной власти слабо проработаны и у современных консерваторов, о чем будет сказано ниже, поскольку и действующая консервативная идейно-концептуальная платформа «не придает этим ценностям большого значения» .

Во-вторых, это требование интегрировать западноевропейские достижения в области прав и свобод человека, некоторые демократические ценности с социокультурной моделью политической организации и традиционными (исторически сложившимися) практиками публично-властного взаимодействия в системе личность — общество — государство. Так, целая серия социологических исследований фиксирует, что для отечественного политического сознания характерен «органичный сплав» национального традиционного мировоззрения и мо-дернизационных ценностей, современных демократических требований к государственной власти и ее деятельности . В этих исследованиях фиксируется, что государственная власть воспринимается сегодня гражданами «новой России» в качестве «инструмента реализации интересов общности в целом (причем устойчиво в российском политическом сознании и практике приоритет отдается интересам общно- [30] [31]

сти, всего народа, социально-культурной целостности, а нс интересам отдельной личности — Прим, автора), гаранта обеспечения возможности ее существования и развития (такое представление воспроизводится, как отмечалось выше, на всех этапах развития российской государственности как устойчивый социально-политический архетип — Прим, автора), дав возможность каждому заявить о своих правах и по возможности, учтя интересы индивидов и отдельных групп населения, в своей практической деятельности оно (государство — Прим, автора) должно руководствоваться прежде всего интересами общности как единого целого, как, впрочем, и любой человек или население целых регионов и крупные социальные группы. Для россиян не те или иные группы индивидов должны в борьбе друг с другом уметь отстаивать свои интересы, а государство как выразитель общих интересов должно, принимая во внимание интересы различных субъектов, на базе общественного консенсуса проводить политику, направленную на благо народа как единой общности» .

В соответствии с этим, по нашему мнению, формирование идейноконцептуальной доктрины развития системы государственной власти должно реализовываться как на основе консервативно-политического моделирования, так и с учетом глобальных (межцивилизационных) тенденций развития . Дело в том, что современные критерии и индикаторы устойчивости и стабильности государственной власти в глобальном демократическом транзите становятся весьма рискогенными и конфликтогенными, поскольку «диктатура экономоцентризма» (т.е. основные показатели стабильности государства) связывается с развитием рыночных институтов и отношений, потребительского мировоззрения, устойчивого спроса и т.п., а нс с качеством межличностных отношений, целостностью общественных систем и проч. Тотальность процессов политической стандартизации и государственно-правовой унификации на основе неолиберально-демократической парадигмы вызывает повсеместные системные деформации и цивилизационную конфликтогенность. Иначе говоря, действующие параметры и индикаторы устойчивого развития государственности в глобализирующемся мире, представляемые в качестве универсальных и общечеловеческих, исторически себя не оправдали.

Поэтому идейно-концептуальная доктрина развития публичных институтов власти должна итерировать как действующие международно-правовые требования и политические стандарты, так и традиционные ценности и принципы воспроизводства социально-политической целостности и устойчивости российского общества. [32]

Прав в этом плане У. Бек, отмечая, что при формировании будущей устойчивой модели государственно-правового развития «следует заниматься вопросом, как цивилизации, не принадлежащие Западу, по-иному, чем он, планируют и представляют себе свои особые сочетания культуры, капитала и национального государства, а не предполагать, что они являются недоразвитыми вариантами некоего западного первообраза» . Исследователь верно отмечает, что «политэкономиче-ским мифом» XX века была идея, согласно которой рыночные механизмы и в целом капиталистическая система «перемелют» любую традиционную культуру, сформируют новое мировоззрение и адаптирует традиции и обычаи взаимодействия между людьми к требованиям экономической системы. Однако все больше стран, особенно государственно-правовые системы евразийских и восточных стран, которые, наоборот, «перемололи» западную политэкономическую систему и адаптировали рыночные отношения под требования своей цивилизации.

- В-третьих, это «тяга» на уровне массового политического мышления к восстановлению сильной государственности, в соответствии с восстановлением силы государственной власти. Причем конкретно-историческое проявление государственной силы имеет моральноправовой тип обоснования, в котором вертикаль ценностнонормативной иерархии выстраивается от духовных, абсолютных истин и доминант к социальным. Законотворческая, правоприменительная и судебная деятельность государственной власти обрамляется нравственным содержанием и духовным долгом. Сильными в массовом восприятии являются те политические формы и правовые средства, опосредующие взаимодействие личности, общества и государства, которые основываются на духовно-нравственном служении и право-обязанности, а формально-нормативный аспект общественного порядка трактуется в качестве вторичного, инструментального. Для современного массового политического мышления, как показывают социологические данные, «особое значение имеет такая ценность, как “сильное государство”. В литературе по авторитаризму она нередко интерпретируется как один из наиболее явных показателей авторитарности. Анализ наших данных показывает, что этот индикатор следует трактовать более осторожно», поскольку он связывается не с авторитарным началом государственной власти, а с морально-нравственным. Поэтому «неоправданно отождествление коммунита-ристских традиций нашей политической культуры с собственно авторитаризмом». Ратуя за усиление государственной власти, общество, прежде всего, предъявляет «серьезный запрос на морально-политические ценности и, в частности, на идеи социальной справед- [33] ливости», идсократическои ооусловлснности властно-правовой деятельности, обеспечение и реализацию высоких духовно-нравственных (деонтологических) стандартов деятельности тех или иных должностных лиц .

Поэтому в отечественной политической мысли на протяжении всей истории реальное либо мнимое ослабление государства интерпретируется доктринальным, профессиональным и массовым политическим сознанием в качестве негативной тенденции, инициирующей деструктивные и конфликтогенные факторы и события, аномические политические процессы, инволюцию правовой культуры и нигилизм. При этом кардинальное реформирование публично-правовых институтов власти традиционно приводит в России к ослаблению государства, к развитию функциональных искажений и деформаций в системе государственной власти.

В заключение еще раз подчеркнем, что вопрос о «демократии» тождествен вопросу о том, что проблематизируется в современном политико-правовом мышлении, а значит, определяет универсалии в его развитии, формы рациональности и параметры истинного знания. В практическом плане этот вопрос завязан на определенный круг исторических событий и конкретных политико-правовых процессов, определяющих современное функционирование конкретных государств, неправительственных институтов и организаций, международного порядка в целом. Следовательно, в качестве устойчивой национальной тенденции можно выделить потребность в усилении институционально-правовой и социально-политической активности государства, в укреплении стабильности его властно-иерархической структуры, которые связываются с восстановлением порядка и контроля над территорией и обеспечением национальной безопасности, а в качестве доминирующего вектора развития российского властно-правового пространства — институционализацию в конкретно-исторических условиях сильной демократической государственности, идеократически обусловленной и стремящейся к установлению баланса между национальными интересами, потребностями (личности — общества — государства) и общемировыми достижениями.

Доминантой современного стиля демократического политического мышления становится не внутреннее содержание жизнедеятельности человека и общества, а его формальная структурированность и господство абстрактных идеологических “клише” (формального равенства, свободы, справедливости, выборности, толерантности и проч.). При этом данная стратегия развития политического процесса формирует рискогенную и нестабильную социальную среду, где политическая устойчивость связывается не с гармоничным взаимодействием духовно-нравственных, идеократических и иных ценностно- [34] нормативных систем, а с формально-организованным и абстрактным началом во властно-правовом взаимодействии. В этом плане следует критически оценивает стремление в современной государственной политике к поиску универсальных формально-нормативных и институционально-управленческих (бюрократических) моделей обеспечения стабильности в постоянно меняющемся мире, поскольку такой подход формирует принципиально «новую политическую реальность», в которой доминирует не стабильность, а постоянный реальный и виртуальный кризис, действует система актуальных или латентных рисков.

В настоящее время нестабильность (как значимый политический концепт) становится новой доминантой политического процесса, а рискогенность — новым направлением в модернизации политических технологий управления. Однако, по нашему заключению, доминантой современного демократического политического процесса и государственного управления должны стать комплексные (интегративные) и более эффективные формы и методы взаимодействия общества и государства, которые учитывали бы как социокультурную среду реализации демократических принципов и процедур, так и глобальные (общемировые) тенденции. Так, «правовое государство» (как доктринальная стратегия развития политического процесса) должна отражать типологическое своеобразие и духовно-культурную особенность, прежде всего, таких социальных феноменов как государство и право, созданных и органично развивающихся в рамках известного общества, его социокультурного и политического уклада, где конкретно-исторический институт государства институционально оформляется и развивается именно на этом фундаменте, представляя свой особый, хотя может быть типологически и сходный с другими цивилизационными континуумами, вид правового государства по форме и, что более важно, по содержанию, отражая уникальность политического бытия общества его цели, задачи и потребности.

  • [1] Крауч. К. Постдемократия. М., 2010. С. 9. 2 Там же. С. 21.
  • [2] Там же. С. 35.
  • [3] Например, известный исследователь У. Альтерматт заключает, что процессы глобальной демократизации открыли простор для новых форм социального единства, основанного на идеях равенства и свободы. В этом новом свободном мире-единстве «национально-государственное мышление и действия должны быть денационализированы». Автор убеждает, что в современном глобализирующемся мире формируется новая нормативно-институциональная форма общественной организации, освобожденная от традиционных национально-культурных пут — глобального гражданского общества. Именно формальный (т.е. основанный на формальной триаде равенства, свободы и справедливости) и глобальный характер гражданского общества представляет единственно возможный вариант обеспечения демократизма, стабильности и свободы в изменяющемся мире. При этом «современные демократические государства, — замечает автор, — могут существовать лишь в том случае, если они освобождают политическое гражданство от культурной и этнической идентичности». Объективные тенденции, по его мнению, требуют, чтобы гражданство стало исключительно абстрактно политическим феноменом, лишенным какого-либо культурного или этнонацио-нального содержания: «Гомогенность национального государства должна основываться на политических, а не на этнокультурных факторах» / См.: Аль-терматт У. Этнонационализм в Европе. М., 2000.
  • [4] Слишком уж схожи исторические параллели и аналогии, тенденции в развитии властно-правовой деятельности, которые зачастую высвечивают непопулярные, но устойчивые типы и формы национальной мыследеятельно-сти, преемственно воспроизводящиеся модели публично-властного взаимодействия в системе личность — общество — государство.
  • [5] Слишком уж схожи исторические параллели и аналогии, тенденции в развитии властно-правовой деятельности, которые зачастую высвечивают непопулярные, но устойчивые типы и формы национальной мыследеятельно-сти, преемственно воспроизводящиеся модели публично-властного взаимодействия в системе личность — общество — государство.
  • [6] Хотя в то же время каждый из исследователей предполагает (или, по крайне мере, догадывается), что любая абстракция (позитивистского и метафизического характера) всегда наполняется специфическим, конкретноисторическим, социокультурным и проч. содержанием, интерпретируется и понимается в контексте определенного общества, свойственного ему стиля мышления и т.п. Отсюда традиционно велика значимость сравнительных исследований, которые можно сравнить со значимостью теории сопротивления материалов в естественно-научной картине мира, поскольку именно познание специфических национально-культурных закономерностей, трендов и доминант развития государства, отдельных форм деятельности и взаимодействия, различных институтов и структур позволяет отразить сопротивляемость, готовность национального материала (политического бытия) к тем или иным новациям, рецепциям, заимствованиям. Лукашева Е.А. Человек, право, цивилизация: нормативно-ценностное измерение. М., 2011. С. 309, 311.
  • [7] нюю мандатную систему Лиги Наций того периода, когда определенные колониальные власти получали привилегии управлять некоей территорией в своих интересах» / Фукуяма Ф. Сильное государство: управление и мировой порядок в XXI веке. М., 2007.
  • [8] Неважжай И.Д. Типы правовой культуры и формы правосознания // Правоведение. 2000. № 2. С. 27. ‘ Коэн Дж., Арато Э. Гражданское общество и политическая теория. М., 2003.
  • [9] Неважжай И.Д. Типы правовой культуры и формы правосознания // Правоведение. 2000. № 2. С. 27. ‘ Коэн Дж., Арато Э. Гражданское общество и политическая теория. М., 2003.
  • [10] С точки зрения М. Фуко, действующий демократический дискурс в научном мышлении и политической практике обосновывает и реализует новую универсальную форму властного господства — биополитичсскую. ” Фуко М. Нужно защищать общество: Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1975-1976 учебном году. СПб., 2005. С. 274.
  • [11] Исаев И.А. Господство: очерки политической философии. М„ 2008. С. 183.
  • [12] О схожести демократических представлений, их важности и значимости для будущего проекта социальной организации в нсосоциалистических и неолиберал истских доктринах см.: Хардт М., Негры А. Множество: Война и демократия в эпоху империи. М., 2006.
  • [13] Кравченко С.А. Риски в нелинейном глоболокальном социуме. М„ 2009.
  • [14] Фуко М. Истина и правовые установления // Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью. М., 2005. Ч. 2. С. 195.
  • [15] Пастухов В.Б. Реставрация вместо реформации. Двадцать лет, которые потрясли Россию. М., 2012. С. 431.
  • [16] Ильин И.А. Путь духовного обновления. М., 2003. 290-291.
  • [17] Ильин И.А. Путь духовного обновления. М., 2003. 290-291.
  • [18] См.: Пашуканис Е.Б. Общая теория права и марксизм. М., 1927. С. 93.
  • [19] " Арановский К.В. Аксиология правды в русском мировоззрении и государственное право // Правоведение. 2003. № 6. С. 191.
  • [20] Там же. С. 192. «Для христианской монархии, — пишет по этому поводу Л.А. Тихомиров, — естественное право особенно не отрицаемо... мы во всех монархиях видим особенное внимание к так называемой “справедливости”, которая именно стоит в соответствии с правдой и правом нравственным, а нс юридическим. В аристократиях и демократиях, напротив, господствует юридическое понятие права» / Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. М., 1998. С. 356.
  • [21] Краснов М.А. Указ. раб. С. 61.
  • [22] Алексеев Н.Н. Русский народ и государство. М., 2000. «Московская монархия, — писал он, имела, разумеется, свою неписаную конституцию, однако эта конституция свое торжественное выражение имела не в хартиях и договорах, не в законах, изданных учредительным собранием... а в том чисто нравственном убеждении, что порядок, устанавливающий характер внешней мощи государства и его распорядителей... установлен свыше, освящен верой отцов и традициями старины» / Алексеев Н.Н. Современное положение науки о государстве и ее основные задачи / Русский народ и государство. С. 529. См. об этом также §2.1.
  • [23] Новгородцев П.И. Демократия на распутье / Об общественном идеале. М., 1991. С. 544.
  • [24] «Если демократия открывает широкий простор свободной игре сил, проявляющихся в обществе, — пишет по этому поводу П.И. Новгородцев, — го необходимо, чтобы эти силы подчиняли себя некоторому высшему обязы-
  • [25] вающему их началу. Свобода, отрицающая начала общей связи и солидарности всех членов общения, приходит к самоуничтожению и разрушению основ государственной жизни» / Новгородцев П.И. Указ. соч. С. 559.
  • [26] Алексеев Н.Н. О гарантийном государстве / Русский народ и государство. С. 380-381.
  • [27] См. об этом: Любашиц В.Я., Мордовцев А.Ю., Мамычев А.Ю. Указ. соч. С. 275. См.: Плискевич НМ. Российский социум девяностых (Размышления над книгой Л. Гордона и Э. Клопова) // Общественные науки и современность. 2002. № 2.
  • [28] Например, Н.Н. Алексеев отмечает, что гарантийное государство «обеспечивает осуществление некоторых постоянных целей и задач, что оно является государством с положительной миссией. Гарантийное государство противопоставляется, следовательно, государству релятивистическому, не ставящему перед собой никаких положительных целей, не имеющему никакой постоянной программы, не руководящемуся никакими стабилизованными принципами... в нем обеспечивается проведение в жизнь некоторых положительных социальных принципов, некоторой стабилизированной социально-политической программы, которая может рассчитывать на всеобщее признание со стороны людей весьма различных философских, научных и религиозных убеждений». Такое государство основывается на нравственно-правовых и духовных основах, утверждает «правду», как необходимый нравственный идеал и критерий оценки политико-правовой действительности. В нем утверждается «истинная» духовно-нравственная свобода личности, ибо «право есть та область духовно-нравственной жизни человека, которая имеет дело с тем, что человек “свободно может” и к чему он насильственно не принужден» (Алексеев Н.Н. О гарантийном государстве / Русский народ и государство... С. 372-373).
  • [29] Мартышин О.В. О некоторых особенностях российской правовой и политической культуры // Государство и право. 2003. № 10. С. 30.
  • [30] См. об этом: Шестопал Е.Б. Политическая повестка дня российской власти и сс восприятие гражданами // Политические исследования. 2011. № 2. С. 22-23.
  • [31] См.: Общественное мнение — 2008. Ежегодник. М., 2008.
  • [32] Тихонова Н Е. Россияне: нормативная модель взаимоотношений общества. личности и государства // Общественные науки и современность. 2005. № 6. С. 39. 2 См. об этом: Обретение будущего: повеетка дня 2012. М., 2011.
  • [33] Бек У. Власть и ее оппоненты в эпоху глобализма. Новая всемирнополитическая экономия. М., 2007. С. 448.
  • [34] См. об этом подробнее: Шестопал Е.Б. Указ. раб. С. 20-24.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>