Полная версия

Главная arrow Политология

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>

ЛЕГАЛЬНОСТЬ И ЛЕГИТИМНОСТЬ ВЛАСТНЫХ ИНСТИТУТОВ В ПОЛИТИЧЕСКОМ ПРОЦЕССЕ

В политической науке акцентуация проблемы соотношения легальности и легитимности, их смысловой наполненности начинает играть ведущую, решающую роль, как правило, в ситуациях, когда происходит демонтаж всей институциональной структуры общества, противостояние двух социально-политических порядков (проектов) со своей институциональной структурой господства. В этом плане совершенно справедливо отмечают многие авторы, что проблематизация в исследовательских проектах концептов «легитимности» и «легальности» вызвана кризисом самой государственной власти, который мыслится уже как следствие перехода от одной «парадигмы властвования», традиционно сложившейся и органично развивающейся одновременно с самим социумом, к другой, принципиально иной и по конфигурации, содержанию, функционированию основных политических и правовых институтов, и по стратегиям, тактикам, типам и способам развития властных отношений. Другими словами, подобный кризис связывают, как правило, с процессами политической и правовой модернизации общества. Причем последний в современной литературе воспринимается уже как неотъемлемый атрибут модернизационных процессов . [1]

Рассморение ее основ, исторического базиса на котором они возникли. Достаточно долгое время понятие «легитимность» употреблялось в научном обороте, как правило, в контексте правовой системы знания. Его смысловая кристаллизация протекала в тесном соприкосновении с такими терминами, как «легальность», «законность», «реализация права», «действие права» и т.п. Например, во многих исследованиях «легитимность» толкуется реальное восприятие, политическое и юридическое обоснование, оправданность практической деятельности каких-либо лиц, органов власти, их законосообразность, адекватность существующему институционально-нормативному порядку, требованиям естественного права и проч.

Однако как отмечают многие исследователи, такое понимание «легитимности» свойственно лишь рационально-правовому дискурсу, который сформировался и получил свое воплощение в рамках классической юридической парадигмы. Более того, смысловое содержание концепта «легитимность», а также его теоретико-методологические функции выработаны в контексте западноевропейской цивилизации. Поэтому во многих случаях западные теоретические выкладки по «теории легитимации» при переносе в иную социокультурную плоскость не «улавливают» специфики тех или иных культурных универсумов, что в значительной степени обедняет исследовательские результаты. Например, существует огромная пропасть между западной теорией легитимности, основанной на формально-рациональных, целевых и электоральных презумпциях, и отечественной базирующейся на традиционно-идеократических постулатах (вере в «идею-правительницу», святость народных традиций, духовно-нравственное измерение природы государственной власти).

Так, если для русского политического мышления государственная элита, не санкционированная нравственно-духовным идеалом, идеалом справедливости, не является легитимной (оправданной) в глазах населения, то, напротив, для западного мышления политическая элита, получившая электоральное большинство автоматически становится выразителем потребностей и интересов всего населения[1]. Именно поэтому в современных российских реалиях избирательные процедуры, по мнению большинства граждан, до сих пор остаются формальными (а не реальными!) механизмами легитимации политических лидеров; доверие, как к самим этим демократическим процедурам, так и [3] к сформированной на их основе политической элите остается весьма низким

В этом плане, как показала практика, современные западные типы, формы и методы легитимации «либо сразу оказываются не востребованными и социально бесполезными, либо фиксируются в национальном политико-правовом пространстве на крайне незначительный срок, а затем исчезают или трансформируются (деформируются), приспосабливаются к российским ментальным ориентациям и стереотипам, типичным поведенческим реакциям и т.п., часто изменяются до неузнаваемости» .

В силу этого понятие «легитимность» имеет свои смысловые оттенки и эвристические возможности, обусловленные пространственно-временными и социально-культурными факторами. Именно историко-культурный фон во многом предопределяет смысл, содержание и практическую действенность данного концепта на определенном промежутке времени ~. В этом смысле «предложить» сформулировать универсальную теорию легитимности, практически и теоретически годную, инвариантную для всех времен и культур-цивилизационных пространств, как видится, не представляется возможным.

Сегодня становится очевидным, что обращение к историко-культурным условиям концептуализации понятий «легитимность» и «легальность», их эволюции в рамках той или иной государственноправовой действительности позволяет выявить; во-первых, специфи- [4] [5] чсскис типы, модели легитимизации и легализации власти, свойственные тому или иному социокультурному универсуму, во-вторых, особенности функционирования и поддержания конкретных институциональных порядков и их преемственность, и, в-третьих, сопоставить государственно-правовой опыт с их теоретическими и практическими способами легитимации, выработанными в рамках той или иной цивилизации.

Для XX в. характерна секуляризация и смысловое «обеднение» (в пользу эмпирико-рационального понимания) понятия «легитимность», которое трактуется почти синонимично термину «легальность». Основной акцент переносится на рационально-правовую сторону в осмыслении данного концепта, что ведет к десакрализации, рационализации и формализации властных отношений, а сама политика рассматривается как рационально-технический процесс, освобождая институты власти от практики получения божественной/сакральной санкции на осуществление своей деятельности.

Политический порядок устанавливается и поддерживается с помощью рационально-нормативных средств и методов исключительно формального характера. Но поскольку формализованный социальный порядок (фиксируемый в договорных, разумных, постоянных принципах политико-правового устройства, выраженного, как правило, в идее конституционализма), по сути, есть абстрактная конструкция", то последний подкрепляется легитимными средствами традиционного и харизматического рода (например, авторитетностью политического лидера, избранного при участии широких масс населения)[6] [7] [8]. Тем самым «рациональность для того, чтобы быть действенной, должна быть признанной и желанной: другими словами, в рациональность необходимо верить. Какое бы отношение ни существовало у политических агентов по отношению к действующей конституции или иному правовому акту, в своих действиях они должны исходить, прежде всего, из предположения об их истинности и справедливости (даже если с обыденной или политической точки зрения эти акты очевидно несправедливы)»[9].

Между тем происходит нарастание новых смысловых и практических форм обоснования деятельности власти и политического порядка. В духе современных рационалистических теорий, как замечает М. Фуко, перманентными становятся абстрактные категории, отражающие универсальность разумных законов и незыблемость социально-политических основ государства . В свою очередь, практическая целесообразность власти и одновременно оправдание деятельности сложных, разветвленных властных структур основываются на новой логике управления, освобожденной ог религиозных и сакральных догматов, которая выводится из двух теоретических презумпций: во-первых, государство должно быть суверенно и хорошо/эффсктивно управляемо, а, во-вторых, государство должно заботиться об удобствах и радостях жизни, человеческое счастье, некогда зависящее от божественной воли и индивидуального социального/божественного служения, теперь становится предметом и инструментом политики, оно является «необходимым для выживания и развития государства. Эго некое условие, орудие, а не просто какой-то итог или последствие»2. Счастье людей, их комфортность и материальные условия делаются одной из составляющих «государственной мощи», принципом (у) правления и обоснования «ухищренной, дифференцированной и скрытой власти»3.

Однако в сегодня вопрос о легальности политического порядка, тех или иных институтов публичной власти должен быть органично связан с проблемой легитимности, т.с. с адекватностью и одобрением, поддержкой общественным сознанием установленного государством порядка, правовых институтов и используемых властно-политических механизмов. Легальность должна опираться на ценностно-духовную систему, выработанную обществом в ходе его исторического развития. Иначе она превращается в формальный долг, выражает долженствование, основанное не на правовом укладе, воле и интересах народа, а на «субъективном» интересе или абстрактном идеале, не имеющих действенных опор в правосознании граждан.

В этом смысле можно говорить о легитимной законности (легальная легитимность в интерпретации М. Вебера), которая отражает особое состояние «режима законности, характеризующегося нравственной обоснованностью и поддержкой со стороны населения требований правовых норм» . С нашей точки зрения, идея легитимной законности (легальной легитимности) как раз и отражает соответствие [10] [11] [12] [13] правовых норм, институтов и механизмов национальнонравственному и общечеловеческому измерению, направляет развитие правовой системы, правотворческой и правоприменительной деятельности с целью совершенствования всего государственно-правовой организации конкретного общества.

В свою очередь, легитимность государственной власти в русской традиции — это соответствие, адекватность последней специфическому представлению о справедливости, кроме того, она связана с реальной, фактической значимостью для конкретных субъектов определенного социально-политического и правового порядка, выраженного в тех или иных институциональных структурах, принципах и методах властвования.

Очевидно, что в современном политическом процессе легитимность выступает одной из ведущих характеристик государственной власти. Однако единства по поводу содержательной интерпретации данного феномена в существующих политологических, юридических и социально-философских теориях и доктринах не прослеживается. Это обусловлено не только различными трактовками легитимности и теоретическими выкладками по поводу самого процесса легитимации (или делегитимации) власти, но и убежденностью многих авторов в «расплывчивосги» данного понятия, в его «низкой» эвристической продуктивности и т.п. . Причем даже в тех случаях, когда признается исследовательский потенциал данного концепта в анализе властных отношений, складывающихся и эволюционирующих в конкретном обществе, авторы в то же время отказываются дать четкую концептуализацию легитимности ссылаясь на загруженность (перегруженность), ангажированность данного понятия, а также на его достаточно широком значение, возникающее в связке с другими политическими явлениями и процессами[14] [15].

Так, легитимность рассматривают с совершенно разных сторон, в разных качествах и контекстах:

  • - в качестве характеристики существующих публично-правовых институтов (т.е. признаются ли как необходимые существующие в обществе институты, в целом институционально-властный порядок);
  • - в качестве характеристики властно-правовой деятельности, носящей, прежде всего, оценочный характер (т.е. насколько реальная деятельность тех или иных представителей институциональных структур соответствует, вписывается в существующие общественные ожидания, надежды, веру и т.п.);
  • - в качестве характеристики, отражающей содержательную взаимосвязь субъект-объектных властных отношений (т.е. как формируются, кристаллизуются субъект и объект власти в существующих социально-властных отношениях, а также как осуществляется согласие, признание каждого из них — субъекта, объекта — своего статуса в контексте функционирующих в обществе властных отношений);
  • - в качестве характеристики, раскрывающей механизм, процесс социально-психологического признания вновь формирующихся институтов, в том числе и право какого-либо лидера на занятие той или иной должности, социальной позиции и т.п.;
  • - в качестве характеристики, отражающей адекватность властных действий, реформаторских усилий, представлений, ценностей и проч. некоторым исконным, исторически (традиционным) сложившимся практикам, социальным моделям и типам отношений и т.п. (в некоторых случаях легитимность вообще анализируется как социальная реакция неприятия инноваций в институциональной сфере);
  • - в качестве консервативной характеристики, описывающей разворачивающиеся те или иные процессы и явления в общественной жизнедеятельности в обществе с точки зрения национальной историчности: сложившегося образа жизни и стиля политического мышления (в ряде случаев легитимность воспринимается и в негативных оценках — отказе от этого образа жизни и стиля мышления — например, революционная легитимность[16]).

Конечно, данный перечень трактовок легитимности не исчерпывающий, напротив, существует еще немало разнообразных логических и теоретических определений и схем. Не в этом суть. Дело в том, что, как правило, одним термином пытаются описать и проанализировать совершенно разные, порой разновекторные, противоречивые явления и процессы. Так, например, такие понятия, как «легитимность», «легитимизация», «делегитимизация», «вера», «согласие» (иногда даже солидарность, толерантность, терпимость — тоже входят в ту или иную концептуальную версию рассматриваемого понятия) , «авторитет», «поддержка», «доверие», механизмы и процесс социального признания, поддержания порядка, договоренность в отношениях, социально-психологическая реакция и т.п. часто объясняются схожим образом, а многие из них воспринимаются как тождественные.

С нашей точки зрения, категория «легитимность» — это более общее, родовое понятие для целой серии явлений, отношений и процессов. Она выступает, прежде всего, в виде качественной характеристики политической организации общества, которая в свою очередь раскрывается и конкретизируется посредством ряда взаимосвязанных феноменов. В соответствии с этим не следует смешивать формирование и национально-культурную эволюцию институционального порядка с внешними процессами его признания, одобрения. Безусловно, политико-правовой порядок не может существовать без поддержки, одобрения, авторитета, признания, последние отражают разные свойства и стороны более общей качественной характеристики — легитимности.

Скорее легитимность есть генезис «признания» в развитии институционально-властной организации общества. Тем самым она отражает именно качественную характеристику становления, развития и современного функционирования институционально-властной конфигурации органов, структур власти и, соответственно, должностных лиц их представляющих.

В этом плане можно согласиться с известным философом К. Ясперсом, что «легитимность подобна кудеснику, беспрестанно соз- [17] дающему необходимый порядок» [17]. Прав и современный теоретик политической легитимности А.-Н.З. Дибиров, отмечая, что «легитимность — это способ производства политического порядка в соответствии с определенными принципами и на определенных основаниях» [19] [20] [21]. Однако позволим здесь сделать небольшую корректировку в вышеуказанной трактовке термина «легитимность» в соответствии с выбранными нами теоретико-методологическими ориентирами. Нам видится, что легитимность — это не столько способ производства, поскольку «способ» ориентирует на процедуры и механизмы легитимации власти, которые могут изменяться во времени и в пространстве. Более справедливым будет сказать, что легитимность — это качественная характеристика политико-правовых и социально-духовных закономерностей производства институционально-властного порядка в ходе развития общества. Естественно, что это развитие формирует, добавляет, уточняет и трансформирует специфические (свойственные определенному времени, конкретному обществу и его социально-политическому опыту) источники, принципы, механизмы и практики легитимации институтов и структур власти, властной деятельности конкретных должностных лиц и иных политических деятелей. В том же ракурсе отмечает и В.Е. Чиркин, полагая, что легитимность это свойство государственной власти, отражающее состояние правильности, оправданности, целесообразности, законности и другие стороны соответствия конкретной государственной власти установкам, ожиданиям личности, социальных и иных коллективов, общества в целом .

Именно на этой качественной характеристике развертываются и иные — видовые определения таких феноменов, как «политическая легитимность», «социальная легитимность», «экономическая легитимность», «легитимность права», «личная легитимность» (тех или иных государственных деятелей, политических лидеров, представителей гражданского общества). Думается, именно данные теоретикометодологические и смысловые моменты хотел выразить автор, определяя политическую легитимность как «содержание взаимодействия политической системы и общества. Политическая легитимность — это совместная рефлексия власти и общества, это постоянное соотнесение общественного порядка подчинения с неким более высоким этическим началом, признаваемым как обществом, так и властью»[22].

Поэтому легитимность государственной власти в современных условиях и в контексте политического развития следует анализировать как качественную характеристику специфического состояния политической организации общества[23]. Данная характеристика отражает, прежде всего: а) степень устойчивости публично-властных институтов; б) уровень преемственности в институционально-властном развитии; в) адекватность существующего порядка властных отношений сложившимся моделям взаимодействия в системе личность — общество — государство; г) степень соответствия методов и способов осуществления власти (режимности власти) социальным ожиданиям; д) уровень «социальной напряженности» в процессе осуществления по-литичесго управления общественными процессами, в том числе степень потенциальной возможности направлять действия всех социальных субъектов с минимальным использованием средств и технологий принуждения и насилия и проч.

Данный перечень индикаторов, отражающих содержательную характеристику функционирования публично-властных институтов, не полон и требует дальнейшего изучения и корректировки. Тем не менее они отражают основные характеристики легитимной или делеги-тимной деятельности властных институтов и структур, формируют мыслительные штампы, когнитивные готовности и оценочное восприятие властно-политических явлений и процессов. На повседневном уровне этот комплекс характеристик маркируется в качестве справедливой (или, наоборот, неправедной, антинародной) политики государства. Академик Н. Моисеев отмечал, что накопление «ощущения» несправедливости в политической деятельности есть «накопление потенциальных неустойчивостей в системе».

В том же ракурсе рассматривают сегодня концепт легитимности и ряд зарубежных исследователей. Так, например, М. Липсет полагал, что легитимность есть качество системы, ее способность поддерживать веру населения и социальных групп в то, что существующие публично-властные институты наиболее адекватны данному обществу, его этапу исторического развития, геополитическому положению в мире и т.п. . Ж. Лира в свою очередь также отмечал, что легитимность — это то качество политической системы, которое поддерживает в общественном сознании «убеждение в том, что, несмотря на все их промахи и недостатки (в функционировании институтов — Прим, автора), существующие политические институты являются наилучшими, нежели какие-либо другие, которые могли бы быть установлены и которым следовало бы в результате подчиниться»

Следовательно, категория «легитимность» ориентирует на анализ определенного состояния функционирования властного пространства, специфических отношений и взаимодействия, порядок которых соот- [24] [25] ветствует, «устраивает», вписывается в доминирующий тип политической мыследеятельности всех его участников. Иначе говоря, легитимность — это характеристика функционирования власти в особом режиме и порядке институционального устройства, соответствующего конкретному обществу и его этапу историко-культурного развития. Она отражает социальную «атмосферу» и реакцию на публичноправовую деятельность властных институтов. Так, многие теоретики отмечали, что власть, прежде всего властные отношения в системе личность — общество — государство, может функционировать только в легитимном пространстве.

Например, известный политический философ А. Кожев в своем феноменологическом анализе властных отношений формулирует три весьма важных утверждения для понимания легитимности именно как качественной характеристики власти. Во-первых, он обосновывает, что легитимный характер власти подразумевает следующее: «Любая Власть обязательно является признанной Властью: не признавать Власть — значит отрицать ее, а тем самым ее уничтожать» .

Во-вторых, легитимное «употребление власти не только не тождественно использованию силы (насилия), эти два феномена взаимно исключают друг друга. Вообще говоря, для употребления Власти следует ничего не делать. Обязанность вмешиваться посредством силы (насилия) указывает на то, что Власть отсутствует» “. Данное утверждение в большей степени отражает не столько потенциальное, авторитетное понимание власти, сколько социально-психологическое ее признание, а также существующего порядка, стабильности властных отношений в обществе, исключающей негативную реакцию (явного и латентного характера), силовые отношения (господства — подчинения) и т.п. Отсюда формулируется третье утверждение: чтобы легитимное действие стало властным и наоборот, «достаточно отказа (свободного и сознательного) от осуществления возможных “реакций”».

Поэтому, заключает А. Кожев, властное действие легитимно уже по определению. Следовательно, «бессмысленно говорить о “незаконной” или “нелегитимной” Власти, это противоречие ш асУесШ. Тот, кто “признает” Власть (не существует “непризнанной” Власти), признает тем самым ее “легитимность”. Отрицать ее легитимность, — значит не признавать ее, а тем самым ее уничтожать. В том или ином конкретном случае можно отрицать существование Власти, но нельзя противопоставлять реальной Власти (г.е. признанной) какое бы то ни было “Право”»3.

Таким образом, нелегитимность государственной власти — это не только «отказ», непризнание за ней права па руководящую роль в об- [23] ществе, а в большей степени нивелирование (в терминологии А. Ко-жева — уничтожение) ее как таковой. Нелегитимность государственной власти отражает состояние нестабильности, иллюзорности существующего порядка, разложение властных отношений в системе личность — общество — государство, подмену этих отношений организованным насилием, произволом, которые могут существовать лишь временно. В таком состоянии социальной системы воцаряется хаос, формируются условия для революционных потрясений, инициирующих смену (трансформацию) нелегитимного институционального устройства и формирование «нового» легитимного, адекватного порядка и режима функционирования властных отношений.

В то же время, существующее в теории государства традиционное утверждение о том, что легальность и легитимность — это две основные характеристики власти, следует воспринимать с достаточной степенью условности. Общеизвестно, что первое понятие отражает формально-нормативное, этически нейтральное в функционировании власти; а второе, наоборот, обладает нравственным измерением и нейтрально к юридической составляющей властных отношений.

Из этого положения достаточно часто делают совершенно противоположные выводы. Например, государственная власть может функционировать, будучи легальной, но нелегитимной, непризнаваемой народом. Однако, как мы отмечали выше, такое если и возможно, то лишь временно. Нелегитимное состояние государственной власти — это, прежде всего, неустойчивое, переходное состояние общественной системы, стремящейся к самоорганизации адекватного властного порядка и социально признаваемого режима функционирования властных отношений в обществе.

Другое утверждение (одно из самых распространенных) заключается в гом, что всякая легальная власть есть, по сути, легитимная, поскольку соответствие ее законным основаниям и правовым процедурам функционирования автоматически завязывает ее в своей деятельности на интересы народа, права и свободы человека и т.п. При этом игнорируется положение классической теории легитимности, сформулированной М. Вебером (на коей эти утверждения основываются), что легальность — это лишь один из принципов, а легализация лишь один из способов легитимации власти в том или ином обществе.

Напомним, для М. Вебера «легитимность» является более широким понятием, чем «легальность», поскольку первое отражает значимость социального порядка и поддерживающих его институтов, а второе — лишь один из видов легитимности, связанный с внешними способами обеспечения и защитой последнего. Однако при этом следует учитывать, что «в разные эпохи и разными политическими силами то легальность становилась выше легитимности, то наоборот». В связи с этим, по мнению А.Ф. Филиппова, М. Вебер «подходит к делу как социолог, и потому для него общим понятием оказывается легитимность: вера в законную значимость порядка»[27].

В этом плане, неоправданно, как отождествление данных категорий, так и концептуальная «подчиненность» легитимности понятию «легальность». Напротив, современная публично-властная практика свидетельствует об обратном, а именно о нарастании смыслового многообразия «оправданий» власти. Абстрактно-юридическая фиксация отношений не в силах закодировать в правовую норму все многообразие технологий и способов процессов легитимации тех или иных институтов власти. Кроме того, как утверждает М. Фуко, современное формально-нормативное понимание власти «неадекватно тому способу, каким она осуществлялась и осуществляется; однако же оно является тем кодом, в соответствии с которым власть себя предъявляет и в соответствии с которым, по сс же собственному предписанию, сс и нужно мыслить», поэтому «если мы хотим проанализировать власть в конкретной исторической игре ее приемов, то как раз от этого образа нужно освободиться, т.е. от теоретической привилегии закона и суверенитета. Необходимо построить такую аналитику власти, которая уже не будет брать право в качестве модели» .

Сегодня мы «вступаем, — продолжает французский исследователь, — в такой тип общества, где юридическое все менее и менее способно кодировать власть и служить ей системой представлений» . Особенно это справедливо по отношению к проблематике адекватности институтов власти историко-культурному контексту их функционирования. Даже в современных демократических западных обществах процессы легитимации, какую бы рациональную подоплеку они нс имели, протекают за абстрактным юридическим кодированием властных отношений. Большинство западных политологов единогласно интерпретируют концепт «легитимность» как веру населения в обоснованность функционирования власти. Так, ведущий западный политический социолог П. Бердьё утверждал, что вся жизнь западного человека основана на вере в распространенные политические мифы и формально-правовые модели[28] [29] [30] [31]. В основе доверия граждан западных демократий к институтам власти, замечает он, лежит, по сути, их наивная вера в равенство перед политикой, которая предполагает покорную сдачу позиций и обеспечивает неограниченный кредит для партий и чиновников . Другой теоретик Т. Парсонс утверждал, что основания легитимности покоится не в нормативной системе, а в ценностных ориентациях социальных агентов, имеющих духовнонравственный источник. Поэтому с его точки зрения феномен легитимности имеет по крайне мере две характеристики: конституционную (т.е. легитимацию через высший юридический акт) и моральную, связанную с ценностно-духовными ориентирами.

Все это инициирует теоретико-методологическое осмысление категории «легитимность» не столько с точки зрения формально-юридизированной стороны, сколько в социально-политическом и духовно-культурном измерениях. Интересной в этом контексте видится позиция Д. Битема, который предлагал изучать легитимность не только в контексте «веры в легитимность», а на основе многообразия ее реальных оснований. В качестве таковых он предлагал рассматривать соответствие власти установленным нормам, причем не только формального, но и неофициального характера, подкрепленность данных норм верованиями, разделяемыми правительством и народом, демонстрацию поддержки власти со стороны управляемых.

Важно то, что, основываясь на трех основных видах легитимности, выделенных М. Вебером (традиционной, харизматической и легальной), он указывал на взаимосвязь и взаимообусловленность последних. Причем в каждом обществе, по его мнению, в ходе исторической эволюции кристаллизуется сложная структура взаимодействия этих различных уровней легитимации . В этом плане сама дискуссия о преобладании формально-рационального или духовно-культурного в признании государственной власти имеет смысл в контексте той или иной формы государства, поскольку их соотношение меняется в зависимости от ряда критериев, требований политической стабильности, уровня развития властных отношений, национальной обусловленности властного мышления и т.п. С нашей точки зрения формально-юридический аспект (легализация) и социально-политический аспект (легитимация), который может иметь как институционализированный, так и неформальный (стихийный, самоорганизационный) характеры, в функционировании государственной власти комплексно отражают существующую институционально-властную организацию, реальные [32] [27] политические процессы и существующий социально-политичсскии и правокультурный климат, в котором они разворачиваются.

Таким обозом, легальные основы легитимности концентрируют внимание исследователя на институционально-правовых принципах и процедурных (процессуальных) свойствах легитимной организации государственной власти. В свою очередь, социально-политический срез ориентирует на способы, методы и техники легитимного функционирования государственной власти, т.е. на специфичность режима легитимации публично-властного взаимодействия в конкретном обществе.

Итак, обобщая вышеизложенное, заключим, что:

  • 1. Легитимность интерпретируется нами как качественная характеристика определенного политического состояния общества, которое соответствует социально-политическим, публично-правовым, экономическим и духовно-культурным закономерностям производства и воспроизводства (преемственности) институционально-властного порядка в развитии конкретного общества. Другими словами, легитимность отражает соответствие (или делегитимность — несоответствие) функционирующей системы институционально-властной организации уровням, моделям и специфике властных отношений в системе личность — общество — государство национально-культурной мысле-деятельности. Легитимность, следовательно, выступает и как цель функционирования всех институтов и структур, их уполномоченных представителей, но в то же время является результатом этого функционирования, отражающего определенное качественное состояние.
  • 2. Легитимизация (или делегитимизация) — это процессуальная составляющая более общего явления — легитимности. Она отражает процесс, способы, методы и техники оправдания существующей властно-институциональной конфигурации, основных форм и параметров их функционирования. Именно в ходе этого процесса развития реальных властных отношений в среде личность — общество — государство, обусловленного существующей социально-политической и экономической обстановкой, политической культурой и ее архетипическими кодами, формируется режим легитимного функционирования институтов власти и конкретных политических акторов и должностных лиц.
  • 3. Понятие «легитимный» — это уже оценочная характеристика, распространяющаяся либо на конкретных политических акторов и их действия, либо на конкретные институты и их институциональную активность. Тем самым последнее, с нашей точки зрения, следует анализировать в двух плоскостях — деперсонифицированный (институциональный) легитимный режим и персонифицированный легитимный режим. Первый отражает режимность функционирования публичных институтов власти, сложившиеся, укорененный в национальной культуре образ, порядок и модальность (преемственно воспроизводящиеся модели властного взаимодействия между личностью, обществом и государством). Второй, соответственно, это режим функционирования отдельных «персон», занимающих в обществе официальные или неофициальные властные позиции, и их конкретные действия.
  • 4. Легитимный режим — это комплексный системный феномен, отражающий оценку реально существующих публично-властных отношений, формирующихся в процессе мыследеятельности субъектов и их взаимодействия по поводу реализации общего блага, национального интереса (консолидированных индивидуальных, общественных и государственных интересов и потребностей). В свою очередь, взаимосвязь процессов легитимизации и режимов легитимного функционирования отражает закономерности и случайности в формировании политического порядка, его легитимности. Именно легитимность последнего придает данному порядку стабильность и целостность, поскольку, как отмечает Э. Гидденс, оправданность и адекватность существующих институтов, т.е. легитимность последних, есть способ стабилизации любого социального взаимодействия. При этом подчеркивает он, что доверие к ним может структурировать разновекторные взаимодействия между людьми, нс имеющими непосредственного контакта, сглаживая различия поведенческих контекстов, вызванных удаленностью в пространстве и времени .
  • 5. Легитимность как качественная характеристика публичновластной деятельности имеет ряд источников, влияющих на содержание процесса легитимации властно-институционального порядка и публично-правовой деятельности властных институтов и структур. Традиционно под источниками принято понимать: во-первых, «силы», которые инициируют те или иные политические явления и процессы, это и божественная воля в религиозных государственно-правовых системах, и народная воля, групповые интересы в светской юридико-политической организации и т.д.; во-вторых, определенное историческое наследие, т.е. государственно-правовой и духовно-нравственный опыт народа, его политические и правовые памятники, символы, сложившиеся системы представлений, все то, что принято ассоциировать с исторической обусловленностью этих явлений и процессов — «так было всегда», «предписано временем, наследием предков» и проч.; в-гретьих, материалы, посредством которых мы познаем власть, государство иные политические феномены, т.е. то, что является источником познания различных явлений, процессов в политико-правовой жизнедеятельности общества; в-четвертых, материальные (географические, климатические, психологические, биологические и иные) факторы и условия жизни общества, влияющие на формирование и разви- [34] тис конкретной политической системы и определенной политической жизнедеятельности общества; в-пятых, это формально-нормативные и институциональные источники, опосредующие публично-властное взаимодействие в обществе. В этом контексте можно выделить следующие факторы, влияющие на качественное (легитимное) функционирование национального публично-властного пространства:
    • - естественные источники, под которыми принято рассматривать влияние климатических, демографических и географических условий на политическую жизнедеятельность общества, оказывающих непосредственное воздействие на процесс институционализации властной конфигурации, генезиса властных отношений;
    • - идеократические источники легитимности, которые отражают социально-политические идеи, доктрины и концепции, ставшие основой той или иной политической системы, высвечивают особенности и стиль политического мышления, обусловливают характер восприятия и оценки публично-властной деятельности;
    • - социальные источники, отражающие влияние социальных, политических, экономических, духовно-культурных и этнонациональных факторов на формирование и развитие властных отношений. Как показывает исторический опыт, концепция устойчивого политического развития находит свое реальное содержание не в универсальных и идеализированных, по существу, оторванных от реального социально-культурного уклада принципах, а, напротив, в национальном способе бытия, в тех формах социабельности (Г. Гурвич), которые формируются при коллективном общении, в процессе политической коммуникации и преемственно воспроизводятся в ходе исторического развития;
    • - формально-нормативные и институциональные источники отражают нормативно зафиксированные средства, способы организации властных институтов, а также приемы и формы легального осуществления публично-властной деятельности.

  • [1] См. об этом: Рябов А.В. Легальность и легитимность власти («круглый стол» в МГУ) // Политические исследования. 1994. № 2. С. 187-188, а также: Косарев А.И. Великая модернизация глобализма. М., 2004.
  • [2] См. об этом: Рябов А.В. Легальность и легитимность власти («круглый стол» в МГУ) // Политические исследования. 1994. № 2. С. 187-188, а также: Косарев А.И. Великая модернизация глобализма. М., 2004.
  • [3] В свете этого становится очевидным, что при обсуждении вопроеов легитимности государственной власти большинство западных теоретиков, и вслед за ними часть «либерально настроенных» отечественных авторов, делают основной упор на избирательный процесс, который трактуется ими как основной механизм институционализации и легитимации органов государственной власти.
  • [4] См. об этом: Бляхер Л.Е. Властные игры в кризисном социуме: преобразование российской институциональной структуры // Политические исследования. 2003. № 1; Тихонова Н.Е. Личность, общность, власть в российской социокультурной модели // Общественные науки и современность. 2001. №3.
  • [5] Любащиц В.Я., Мордовцев А.Ю., Мамычев А.Ю. Государственная власть: Введение в общую теорию. Ростов н/Д, 2003. С 169. Об особых, нетипичных (для западных политико-юридических теорий) способах легитимации государственной власти в России см.: Пивоваров Ю.С., Фурсов А.И. «Русская система» как попытка понимания русской истории // Политические исследования. 2001. № 4. Историко-культурный фон, как справедливо замечают многие исследователи, отражает социально сконструированные образы, убеждения, практики и техники, разделяющиеся практически всеми субъектами определенного культурного универсума, последние задают смысловые границы интерпретаций политико-правовых явлений и процессов, моделей и способов социально значимого поведения, межличностного взаимодействия. Известный историко-культурный фон представляет собой «социально одобренный и безо всякой рефлексии существующий в сознании индивида образ действий, личности, объекта и т.п., одинаковый для всех членов социальной общности, в рамках которой он сложился и функционирует» / Ионич Л.Г. Понимающая социология. М., 1999. С. 148; см. также: Хархордин О. Фуко и исследование фоновых практик / Мишель Фуко и Россия: сб. статей / под ред. О. Хархордина. СПб.; М„ 2001. С. 62-63.
  • [6] «Незнание (или нивелирование — Прим, автора) выеших смыслов и скрытых сущностей заставляет уважать эмпирический опыт; политический опыт избирателей при всем несовершенстве как раз и является формой такого опыта», — справедливо замечает А. Панарин / Панарин А. К реконструкции «Второго мира» [Электронный ресурс]. 1ЖЬ: www.russ.ru/antolog/inoe/panar.htm (дата обращения:07.11.2011г.)
  • [7] «Разрушив среду, традиции и здравый смысл, рационализм оставляет себе лишь сухой остаток в виде абстрактных понятий», — отмечает по этому поводу И.А. Исаев / Исаев И.А. Указ. соч. С. 449.
  • [8] См.: Бачинин В.А., Сальников В.П. Философия права: краткий словарь. СПб., 2000. С. 162.
  • [9] Исаев И.А. Указ. соч. С. 448
  • [10] См.: Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М., 1999.
  • [11] Фуко М. Политическая технология индивидов. С. 376.
  • [12] Там же. С. 372-374.
  • [13] Вогиенко Н.Н. Законность и легитимность // Новая правовая мысль. 2004. № 1.С. 13.
  • [14] Хантингтон С. Третья волна. Демократия в конце XX века. М., 2003. С. 57.
  • [15] См. об этом: Дарендорф Р. Современный социальный конфликт. Очерк политики свободы. М„ 2002. С. 151.
  • [16] Для революционного сознания и практики легитимно всякое действие, институт и структура, разрушающие прежний образ жизни, быт, стиль мышления и т.п. Другими словами, революционная легитимность оправдывает и признает любые практики радикального преобразования, трансформации старого на новое. Так, например, в своих лекциях, посвященных политической философии, А. Пятигорский совершенно справедливо отмечал, что любая революция направлена, прежде всего, не на смену государственного строя, режима, системы — это все вторично, а на изменение образа жизни и мышления народа! Она «борется с народом, революционизируя его, с его согласия или без него. И только когда это революционное действие завершается па этом объектенароде, населении,возможно радикальное изменение государства и политической власти... Основной внутренней целью революции была нс отмена прежнего государственного строя, а радикальная трансформация мышления людей (курсив автора)». В этом контексте лучшим доказательством этого тезиса звучат слова А.М. Горького, который писал: «Наш самый страшный враг — не капиталистическое окружение, не остатки белогвардейцев, не шпионы и диверсанты. Наш самый страшный враг — образ жизни этих людей, который должен быть выкорчеван до основания. А если они не захотят, то они будут полностью исключены (выделено автором)» / Пятигорский А.М. Что такое политическая философия: размышления и соображения: цикл лекций. М., 2007. С. 131, 135.
  • [17] См., например, статью М.В. Лазарева, который трактует легитимность в качестве процесса по достижению лояльности, социальной терпимости и толерантности в обществе между всеми его членами. При этом лояльность (читай как легитимность) выступает в политической организации общества в качестве фундаментальной характеристики, имеющей системообразующие и системосохраняющие связи / Лазарев М.В. Политическая лояльность // Социально-гуманитарные знания. 2003. № 5. В том же духе рассуждает и М. Дю-верже, полагая, что легитимен тот политический режим, который хотя бы в неявной форме соответствует народным устремлениям, иными словами, легитимен любой режим, отвечающий народному консенсусу / Дюверже М. Политические институты и конституционное право // Антология мировой политической мысли. М., 1997. Т. II. С. 647.
  • [18] См., например, статью М.В. Лазарева, который трактует легитимность в качестве процесса по достижению лояльности, социальной терпимости и толерантности в обществе между всеми его членами. При этом лояльность (читай как легитимность) выступает в политической организации общества в качестве фундаментальной характеристики, имеющей системообразующие и системосохраняющие связи / Лазарев М.В. Политическая лояльность // Социально-гуманитарные знания. 2003. № 5. В том же духе рассуждает и М. Дю-верже, полагая, что легитимен тот политический режим, который хотя бы в неявной форме соответствует народным устремлениям, иными словами, легитимен любой режим, отвечающий народному консенсусу / Дюверже М. Политические институты и конституционное право // Антология мировой политической мысли. М., 1997. Т. II. С. 647.
  • [19] Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1998. С. 17.
  • [20] Дибиров А.-Н.З. Теория политической легитимности. М., 2007. С 25.
  • [21] Чиркин В.Е. Легализация и легитимация государственной власти // Государство и право. 1995. № 8. С. 66.
  • [22] Там же. С. 26.
  • [23] Кожев А. Понятие власти. М., 2006. С. 19. 2 Там же. С. 19-20. 3 Кожев А. Указ. соч. С. 21.
  • [24] См. подробнее об этом: Турсункулов А.Б. Национально-культурная легитимация и легализация институтов российской государственной власти: авто-реф... канд. юр. наук. Ростов н/Д, 2006.
  • [25] Upset S.M. Political man. Baltimore. 1981. P. 64. Lira J. Legitimacy of democracy and the socioeconomic system // Comparing pluralist democraties: Strains on legitimacy. Boulder Westview. 1988. P. 65.
  • [26] Кожев А. Понятие власти. М., 2006. С. 19. 2 Там же. С. 19-20. 3 Кожев А. Указ. соч. С. 21.
  • [27] БурдьёП. Социология политики. М., 1993. С. 114. ' Beetam D. The Legitimating of Power. N.Y., 1991.
  • [28] Филиппов А.Ф. Политическая социология. Фундаментальные проблемы и основные понятия // Политая. 2002. № 2. С. 100.
  • [29] " Фуко М. Воля к истине. По ту сторону знания, власти и сексуальности. М., 1996. С. 188-190.
  • [30] Цит. по: Подорога В.А. Власть и познание (археологический поиск М. Фуко) // Власть: очерки современной политической философии Запада. М., 1989. С. 220.
  • [31] Справедливости ради следует отметить, что на это обстоятельство указывал и сам М. Вебер. Так, он отмечает: «Вообще следует отметить, что основой всякого господства, а, следовательно, и каждого подчинения является вера: вера в “престиж” господствующего или господствующих. Она редко до конца определена. При “легальном” господстве она никогда не бывает чисто
  • [32] легальной, но вера в легальность является “привычной”, а стало быть, даже связанной традицией — срыв традиции в состоянии ее уничтожить» / Вебер М. Хозяйство и общество. Часть I. Экономика, общественное устройство и власть. [Электронный ресурс]. URL: http://www.soc.pu.ru:8101 /pcrsons/golovin/ r_weber2.html. (дата обращения: 11.022012 г.)
  • [33] БурдьёП. Социология политики. М., 1993. С. 114. ' Beetam D. The Legitimating of Power. N.Y., 1991.
  • [34] Giddens A. GolTman as Systematic Social Theorist / Ervin Goffinan: Exploring the Interaction Order. Boston., 1988. P. 276-277.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>