Полная версия

Главная arrow Политология

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>

СУВЕРЕНИТЕТ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ: ОТ ТРАДИЦИОННОЙ К МОДЕРНИЗАЦИОННОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПАРАДИГМЕ

Впервые, как известно, термин «суверенитет» и его трактовка встречаются в работе Ж. Бодена «Шесть книг о республике (государстве)», которая вышла в свет в период междоусобиц, политических, религиозных и социальных конфликтов. Справедливо отмечается в литературе, что сама идея «государственного суверенитета создавалась Жаном Боденом для того, чтобы обеспечить необходимое, в условиях политической нестабильности во Франции, единство государства» . Достижение желаемого единства Ж. Боден видел в централизации и сакрализации верховной власти, прежде всего, воли монарха — суверена. С этой точки зрения только воля монарха способна стать единственным и обязательным законом для всех подданных, восстановить мир и преодолеть политико-правовой раскол. Неслучайно в его работе понятие «суверенный» является центральным, а термин «суверенитет», в свою очередь, становится производным, выводимым из содержания «суверенной воли монарха».

Очевидно, что теоретическое обоснование верховенства и независимости власти монарха стало ответом на спор между католиками и кальвинистами, именно сильная власть монарха, подчиняющая себе все социально-религиозные течения и политические силы, по мысли исследователя, способна была восстановить и поддержать политико- [1] правовой порядок во Франции[1]. Таким образом, светская трактовка незыблемости власти монарха, выраженная в идее суверенитета как верховного политического ценгра, связана с определенной политикоправовой и национально-культурной средой.

Так, например, по мысли К. Шмита, суверенное государство стало результатом нейтрализации конфессиональной напряженности, итогом преобладания специфического западного рационализма. Оно явилось по преимуществу продуктом «религиозной гражданской войны», которая была преодолена посредством «нейтрализации и секуляризации конфессиональных фронтов, т.е. детеологизации» ". Данный социально-духовный и политический кризис в западной цивилизации инициировался высокой политической активностью католической церкви, которая изначально противостояла государству и являлась его крупным политическим оппонентом. Д.И. Нурумов пишет по этому поводу: «Церкви постоянно приходилось бороться против светской власти. Наиболее типичным аргументом против нее стало отрицание естественного характера государственной власти, ее божественного происхождения. Но тот же аргумент использовали и светские правители, отстаивавшие свою суверенность, подчас находя аргументы непосредственно в священном писанию).

Именно идея суверенной власти формирует новые основы социальной и политико-правовой организации, новый принцип идентифи- [3] [4] кации граждан, где религиозный фактор уступает место принципу национально-государственному. Суверенная власть становится над всеми социально-политическими и духовными силами, координирует их, разрешает конфликты и т.п. Религиозные основания социальновластного взаимодействия вытесняются из публично-правовой организации, становятся делом частным, приватным, не имеющим непосредственного отношения к властной организации. Справедливо в этом плане отмечает известный историк и политолог Ю.С. Пивоваров, «...религиозное как таковое вытеснялось из сферы властных отношений. Строилась новая Вселенная — антропоцентричная. Теоцентрич-ный мир был отправлен на свалку истории. State и есть властное измерение антропоцентричной европейской цивилизации последних четырех веков». В свою очередь право на приватность религиозных убеждений и заблуждений «стало основой современного конституционного права». Другими словами, суверенная (конституционная) государственная власть «рождается там и тогда, где и когда “религиозное” в социальном отношении становится относительным» .

Таким образом, политическое (секуляризированное) обоснование принципа суверенности, верховенства государя в системе властных институтов и отношений, разграничение светской и духовной властей легли в основу формирования суверенитета государственной власти; идеи, принципиально отличающейся от политико-правового опыта иных типов цивилизаций, где доминировала взаимосвязь, неразделен-ность религиозного и светского, властного и теологического, духовного и политического, где существовал синтез публично-властной и религиозно-приватной, частной организации отношений.

Дальнейшая концептуальная эволюция категории «суверенитет» связана как с развитием политической рациональности, разворачивающейся в том или ином историческом контексте. Кроме того, доктринальные и институциональные основы суверенитета государственной власти оформляются и развиваются в конкретном национально-культурном пространстве, определяя легитимное воспроизводство государственной власти, режима и параметров ее функционирования, специфического порядка публично-властного взаимодействия.

Таким образом, суверенитет государственной власти предполагает единство источника и носителя государственной власти, которые в свою очередь отражают конфигурацию властных и общественных институтов, а также порядок их взаимодействия. Еще Г.В.Ф. Гегель отмечал, что «народ, взятый без своего монарха и необходимо и непосредственно связанного именно с ним расчленения целого, есть бесформенная масса, которая уже не есть государство и не обладает больше ни одним из определений, наличных только в сформирован- [5] ном внутри себя целом, не обладает суверенитетом, правительством, судами...»

Можно без преувеличения сказать, что определение суверенитета, данное государствоведом Г. Еллинеком, не только стало классическим, но и во многом определило интернациональную направленность современного политического мышления в трактовке данного феномена. В своем фундаментальном труде «Общее учение о государстве» он формулирует, что суверенитет государственной власти следует трактовать, как «способность юридически не связанной внешними силами государственной власти к исключительному самоопределению, а потому и самоограничению путем установления правопорядка, на основе которого деятельность государства только и приобретает подлежащий правовой квалификации характер» .

Именно на основании этой дефиниции строятся современные интерпретации данного термина. Например, отмечается, что «суверенитет государства — это такое общее свойство государства, в силу которого оно осуществляет самостоятельную и верховную власть внутри своих границ и является независимым на международной арене»3. Ту же трактовку суверенитета можно встретить не только в научной и учебной литературе, но и в официальном толковании этой категории. Так, в Постановлении Конституционного суда Российской Федерации отмечается, что «суверенитет, предполагающий, по смыслу статей 3, 4, 5, 67 и 79 Конституции Российской Федерации, верховенство, независимость и самостоятельность государственной власти, полноту законодательной, исполнительной и судебной власти государства на его территории и независимость в международном общении, представляет собой необходимый качественный признак Российской Федерации как государства, характеризующий ее конституционно — правовой статус» .

Основания суверенитета заключают в себе, прежде всего, соотношение источника суверенной власти и носителя суверенитета (суверена). В свою очередь, комплекс оснований суверенитета государственной власти для более эффективного и практического исследования целесообразно проанализировать в ряде взаимосвязанных измерений: нормативно-аксиологическом, технологическое и политическо-территориальном.

I. Нормативно-аксиологическое измерение представляет собой специфическую систему норм и ценностей, опосредующих институционализацию взаимоотношений носителя суверенитета и его источника, а также способов их взаимодействия и функционирования. В рамках данного измерения можно выделить четыре основных подхода к концептуализации суверенитета власти: теологический, рационалистический, естественно-правовой, этатистский.

1. Теологический подход к содержательной трактовке термина «суверенитет» представляет собой первый теоретический проект концептуализации этого понятия. Ключевым основанием данного подхода является божественное происхождение государственной власти, а ее легитимирующими основаниями выступают религиознотрадиционные основы. Здесь обосновывается, что источником власти суверена является Бог, а различные сакральные (священные) тексты и трактаты выступают «координирующим образцом» воли монарха в формировании и развитии политико-правового устройства. При этом властно-политическое пространство осмысляется и институционализируется по принципу “монарх — подданные”: «Он означает отдельную и трансцендентно верховную власть — находящуюся не на вершине, но над вершиной»г. Следовательно, власть монарха сувсрснна потому, что она верховна и независима по отношению к существующей светской и религиозной организации, он творец и высший источник всякой институционально-властной активности.

Однако политическая независимость суверена вовсе не означает фактической ограниченности его действий требованиями морали, нравственности, справедливости". Отсутствие жесткой политической связи между монархом и народом, предполагает, что существуют два политических тела — суверенный монарх и подданные, а духовнонравственные и традиционно-культурные нормы и доминанты являются ориентиром и критерием их взаимодействия. Поэтому осознание того, что: «нравственные нормы, как и моральные, не имеют обязательной силы и их несоблюдение не влечет юридической ответственности», позволило многим правоведам отождествлять суверенитет с абсолютной властью '. Отсюда в последующих интерпретациях суверенитета в рамках теологического подхода обосновывается необходимость контроля за социально-властной деятельностью монарха со стороны церковных институтов.

При этом утверждается, что институт церкви опосредует и освящает действия главы государства, оформляет религиозно-политический порядок. Все это привело к утверждению, что «единственным инсти- [6] тутом, способным поддержать на Западе хоть какое-то подобие общественного порядка и сохранить культуру, оказалась Церковь, а «епископ римский», будучи традиционно духовным главой имперской метрополии, постепенно прибрал к рукам целый ряд привилегий и полномочий, коими ранее были облечены римские императоры. Церковь не только взвалила на себя груз разнообразных правительственных функций, но и стала единственной покровительницей знаний и искусств: духовенство стало единственным образованным сословием, а папа — верховным и священным авторитетом, который своею властью мог санкционировать и помазание, и отлучение королей и императоров»[6].

Эти теоретические модификации термина «суверенитет», политическая конфронтация между монархическим институтом и церковью в конечном итоге, уже в контексте теологического подхода, обусловили смещение в сторону светского обоснования права суверенности. Суверенность обосновывается уже не только с точки зрения божественного права, но и в контексте действующего позитивного права. Так, например, данная тенденция отчетлива видна в высказывании Карла I: «Помните, я ваш король, ваш законный король. Мои полномочия унаследованы по закону, вручены мне самим Богом. Я не передам их новой незаконной власти» .

2. Абсолютический подход. По мере вытеснения религиозного в область частного, приватного, субъективного опыта политическое устройство высвобождается от теологической интерпретации различных явлений и процессов общественной жизни и приобретает рациональный характер.

Неоформленность национального государства в политической рефлексии и институциональной практике не позволяла еще помыслить политическое единство в пространственных (государственнотерриториальных) абстрактных терминах, поэтому суверенитет, а именно тело суверена, стало политическим фактором объединения, единства нации. Суверенитет (суверен) начинает мыслиться как инстанция, обеспечивающая мир и единство, проводящая в жизнь законы природы и Бога. В то же время суверенность становится противоположностью феодальной сюзсренности: «Она отныне не опирается на идею imperium или dominium. Dominium был основан на господстве хозяина над рабом, то есть на феодальных отношениях. Imperium был совокупностью гражданской и военной власти, которой обладали римские цари и императоры... Абсолютистский суверенитет XVII века, однако, в основном зависит от идеи Правосудия, и однозначно связан не с войной, но с миром. Уже в политический утопии Данте выс- [8] ший суверен легитимизируется через установление мира. У Гоббса это положение играет роль краеугольного камня политической философии» .

Таким образом, идея суверенности в абеолютическом подходе интерпретирует суверена, его власть как инструмент обеспечения единства и безопасности общества, с коими связывают свободу и права подданных. В этом плане достаточно вспомнить известное выражение Ш.Л. Монтескье, который отмечал, что «свобода политическая заключается в нашей безопасности или, по крайне мере, в нашей уверенности, что мы в безопасности» . Т. Гоббс также писал, что «суверен имеет право предпринять все, что он считает необходимым, в целях сохранения мира и безопасности путем предупреждения раздоров внутри и нападения извне, а когда мир и безопасность уже утрачены, предпринять все необходимое для их восстановления» . Суверенная власть призвана обеспечить общественное спокойствие посредством верховного права распоряжения людьми и их достоянием. Соответствующее право простирается столь далеко, сколь это необходимо «для осуществления государственных целей»4.

В этом ракурсе суверен олицетворяет необходимое начало, приводящее в движение весь государственный организм («суверен выражает отношения государства ко всему тому, что находится внутри него самого» — О. фон Гирке). Верховная власть (монарх) связывает общество и образует из него единое целое, которое именуется суверенным государством. Достаточно четко эту мысль выразил политический теолог Ж. Маритен, отмечая, что «король имел право на верховную власть, которая была естественной и неотчуждаемой, неотчуждаемой до такой степени, что свергнутые с престола короли и их наследники сохраняли это право навсегда, совершенно независимо от волеизъявления подданных» .

В рамках абсолютистской концепции суверенитета впервые встает вопрос о его постоянности и временности. Если суверенитет власти связан с его постоянностью, то понятие «суверенитет народа» стало означать верховенство и независимость народа в естественном состоянии (догосударственном, догражданском состоянии), причем временно. Так, суверенитет народа не является постоянным, так как народ осуществляет свою власть в период участия в делах государством. Сам народ не мог бы объединиться и составить целостную поли- [9] тичсскую единицу без передачи своей власти монарху. «Говорят, что за народом сохраняется верховенство в государстве, так как дающий власть всегда выше получающего ее. Но, — возражает Г. Гроций, — последнее применимо лишь к тому случаю, когда действие установления находится в постоянной зависимости от воли учредителя. Что касается избрания правителя, то последствия такого акта хорошо охарактеризованы в речи римского императора Валентиниана, обращенной к солдатам: “Избрать меня вашим императором, солдаты, было в вашей власти, но после того, как вы меня избрали, то, чего вы требуете, зависит не от вашего, но от моего произвола. Вам в качестве подданных надлежит повиноваться, мне же следует соображать о том, как мне действовать”» .

3. Естественно-правовой подход, формировался в эпоху Нового времени. В политико-правовой мысли этого периода преобладают натурфилософские взгляды на политико-правовую организацию. Многие мыслители того времени проводят аналогии и параллели между естественной организацией природы и человеческим порядком. Природное, естественное становится новым источником истины, с которым сверяется развитие человеческого устройства. В свою очередь, по справедливому замечанию Г. Рормозсра, «для эпохи Нового времени основной вопрос политики формулируется следующим образом: “Кто вправе интерпретировать истину, принимать обязательные для всех решения?”» .

Здесь взаимоотношения носителя и источника власти характеризуются десакрализацией власти, переносом источника суверенитета с божественной персоны монарха на государственное сообщество, народ, понимаемого как консолидированный субъект, являющегося естественным первоисточником, суверенным обладателем власти. Однако, возникает вопрос, что объединяет этих индивидуумов в единое политическое сообщество. Для объяснения этого формулируется новая категориальная сетка, в последующем ставшая основанием суверенитета народа: «общественный договор», «общее благо», «воля народа», имеющие в своем основание частный, экономический интерес. Именно он становится, с одной стороны, фактором атомизации индивидов, их свободы и независимости, а с другой — основанием для договорного общественного единства.

На вершине этого единства располагается экономически, политически и морально независимый, свободный индивид, отсюда государ- [10] [11] [12] ство и право интерпретируются сугубо в утилитаристском контексте, а суверенность — как институционально оформленный договор между свободными индивидуумами. По этой причине, как показал Д. Рац, концептуализацию многих понятий в это время — «суверенность», «государство», «право», «свобода», «права человека» — невозможно отделить от полемики по проблемам благосостояния или процветания человека, от проблемы частной собственности .

Многие теоретики государства и права того времени в своих трактатах как раз и проводили идею природного, естественного основания всяких форм государственности, законности, властности, адаптировали сформировавшуюся к тому времени государственную теорию к естественному праву. Так, например, фон Гирке писал, что суверенность («величество», «верховенство») с точки зрения теории естественного права начинает интерпретироваться не только как специфическая форма или качество политической власти, но и означает саму политическую власть в сс собственной сущностной субстанции.

Кроме того, в рамках естественной концепции суверенности на уровне теоретического осмысления происходит слияние двух политических субъектов, или «двух политических тел» в той терминологии, — тела суверена (олицетворяющего государственную власть) и тела общественного (народа). Так, например, Ж.-Ж. Руссо пишет: «Итак, поскольку суверен образуется лишь из частных лиц, у него нет и не может быть таких интересов, которые противоречили бы интересам этих лиц; следовательно, верховная власть суверена нисколько не нуждается в поручителе перед подданными, ибо невозможно, чтобы организм захотел вредить всем своим членам... он не может причинять вред никому из них в отдельности. Суверен уже в силу того, что он существует, является всегда тем, чем он должен быть»".

В дальнейшем, как известно, естественно-правовые основы суверенности трансформировались в иную плоскость, сам концепт суверенитета под воздействием естественно-правовой аксиоматики логично переносится с монарха, на народное сообщество. Русский философ и государствовсд Н.Н.Алексеев по этому поводу отмечал: «что утверждалось, что суверен един, неделим, неограничен и неотчуждаем. Представляется весьма любопытным, как эти свойства суверенной власти, выставленные сторонниками теории монархического суверенитета, потом перенесены были на суверенный народ. Менялся субъект, но качества утверждались старые, что указывает на одинаковость способов проведения политических тенденций, безразлично, в чью пользу они проводились»[12]. [14] [15] [16]

Действительно, в течение XVII-XIX вв. в Западной Европе шла борьба между народным представительством и королевской властью. Самой значительной идеей этой эпохи становится идея народного суверенитета, верховенства (от фр. souverain — носитель верховной власти) власти народа[17]. В этом же русле продолжает рассуждать Ж.-Ж. Руссо, обосновывая, что если народ может заключать договор, то он может его и изменить посредством выбора суверена. Общественный договор дает политическому организму, т.е. субъекту власти, абсолютную власть над всеми членами, и эта власть, управляемая общей волей, называется суверенитетом.

Следовательно, изменение концептуального вектора «суверенитет» связано не только с изменением доктринальных основ политической рефлексии, но и с определенной политической обстановкой, необходимостью поиска альтернативы “религиозной законности”. Поэтому «применительно к политике концепция “сокровенной народной мудрости” создает специфическую предустановку, которую необходимо отличать от общедемократической идеологии народного суверенитета, сформулированой в классической западной политической науке. Идеология народного суверенитета была обусловлена, с одной стороны, логической необходимостью постулировать для системы нисходящего авторитета высший источник законности, с другой — демократическими убеждениями ряда ее теоретиков»“.

4. Этатистский подход анализирует суверенность как исключительное свойство государства, оно неразрывно связано с феноменом государственной власти, ее политическими механизмами принуждения. Суверенность вплетена в саму сущность государства, без нее оно немыслимо, как, впрочем, нс мыслима и политико-правовая организация общества. Являясь необходимым атрибутом государственного бытия суверенитет обеспечивает независимое (самостоятельное) развитие государства, его политической организации, развертывание внутренних политико-правовых и национально-культурных процессов.

Данный подход основан на абсолютизации социальной роли и значения государства как самостоятельной сущности, совпадающей с социальной реальностью, представляя весь социальный порядок в государственных институтах и структурах. Здесь государство, его интересы, ценности и потребности являются основой и непоколебимым идеалом существования организованного социума. Ярким примером последней доктрины являются теоретические взгляды Б. Муссолини на сущность и социальное значение государства. Так, он отмечает, что государство «принимает индивидуальное лишь настолько, насколько его интересы совпадают с интересами Государства, которое олицетворяет совесть и универсальную волю человека как исторической сущности... вне его не существует ни человеческих, ни духовных ценностей, либо они имеют ценность значительно меньшую... Государство — синтез и объединение, включающее в себя все ценности, — объясняет, развивает и придаст силу всей жизни народа» .

С точки зрения этого подхода государство устанавливает должный, искусственный политический порядок, который аккумулирует и репрезентирует публично значимые интересы и потребности, направляет волю и сознание всех граждан к достижению определенных ценностей и задач. При этом происходит организация всей социально-политической жизнедеятельности общества по государственно установленным приоритетам развития, а частное, индивидуальное и коллективное, а также международные требования и стандарты выстраиваются или нивелируются суверенным государством. И как следствие, все общественные институты и структуры выстраиваются «возле» государства, являются его продолжением на уровне организации гражданского общества, следовательно, государственные стандарты и приоритеты доминируют в функционировании и развитии любого общественного или политического института.

Перманентным категориальным рядом в обосновании суверенной власти является стабильность, безопасность, порядок. В данном случае устанавливается исключительное право суверенной власти на определение границ своих действий и ограничений. Так, например, с точки зрения этатичсского мировидсния «... стабильность социума, прежде всего, зависит от той его части, которая осуществляет реализацию управленческих функций и своей фактической деятельностью определяет природу долженствования в социальной сфере. При этом именно власть заинтересована в самоограничении, поскольку неограниченность власти является объективной предпосылкой ее кризиса и неизбежной гибели в дальнейшем» .

Этатистский подход, сформированный в рамках западноевропейской цивилизации, основан на противопостановлении двух политических тел: суверенного главы государства, являющегося институциональным представителем всей государственной организации — с одной стороны, и общества — с другой. Справедливо в этом плане отмечает А.Н. Кольев: «В европейском политическом менталитете укоренялось обыкновение извлекать институты публичной власти (вме- [18] стс с занятыми в них лицами) из пространства политического сообщества, противопоставлять властвующих подвластным, возносить институт публичной власти над всем политическим сообществом — часть над целым, институты государства над нацией» .

II. Технологическое измерение суверенитета основной акцент делает не на абстрактные категории (суверен, государство, народ, воля), с которыми связывается качество «суверенности», а на институциона-лизированые отношения, протекающие в государственно-правовом сообществе. М. Хардт и А. Негери, что «народ», «народная воля» есть, по сути, формы «суверенной силы, борющейся за замещение правящей государственной власти и захват властных полномочий. Даже если мы имеем дело с революционными движениями, — продолжают исследователи, — такая современная легитимация суверенитета в действительности есть продукт узурпации». Так, например, категория «народ» достаточно «часто служит для обозначения чего-то среднего между согласием, которое дано населением, и управлением, осуществляемым суверенной властью. Но в самом общем плане это слово всего лишь символизирует претензию на подтверждение положения правящего руководства». Поэтому, делают вывод авторы неоднозначность, а в некоторых случаях и противоречивость идеи суверенности народа, народной воли «оборачивается некоторой двойственностью, поскольку развитие отношений, обеспечивающих легитимацию, всегда ид,ет к тому, чтобы отдать приоритет власти, а не населению в целом» .

Другими словами, в данном измерении обосновывается, что сущность и содержание суверенитета невозможно понять только из анализа конкретного источника, за которым «числится» суверенное право или властно-правовая воля, напротив, утверждается, что реальным суверенитетом обладают конкретная система институтов и свойственные им специфические отношения, разворачивающиеся в обществе. Если в первом случае речь идет о статике, т.е. об «институциональном источнике» суверенитета, то во втором — о динамике, т.е. процессе, в контексте которого реально осуществляется суверенитет. Он осмысляется в данном ракурсе не через всеобщие, абстрактные категории, а посредством существующих институтов власти и специфических отношений между ними [19]

С этой точки зрения правомерно выделить следующие подходы к трактовке понятия «суверенитет» в контексте технологического измерения: функциональный, моноцен гричный, системный.

1. Функциональный подход связывает суверенитет государственной власти с политическими технологиями обеспечением жизненно важных функций, которые выражают публично-властную обязанность всей системы органов государства. Эта обязанность предполагает, что если последние не будут выполнены, общественная система не сохранится, соответственно, «растворится» и сам суверенитет государственной власти. В свою очередь, суверенность означает государственную монополизацию определенных общественных функций , т.е. невозможность существования каких-либо иных (негосударственных, теневых) функциональных альтернатив или функциональных эквивалентов, заместителей . Именно данная функциональная необходимость и неальтернативность выступают не только системой оценки суверенности государства, но и его жизнеспособности, а также его кризисных, неустойчивых режимов функционирования.

Так, например, сегодня достаточно весомое развитие получают теоретические выкладки по исследованию теневого политического взаимодействия (теневая юстиция — функциональный заместитель реальных институтов правосудия, правоохранительной деятельности; функциональные альтернативные — неправовые формы политического давления, лоббирования корпоративных интересов и т.п.), которое, по сути, становится альтернативным заменителем действующих официальных структур и институциональных отношений, предоставляющим более эффективные способы, методы и процедуры реализации социальных интересов и потребностей.

Таким образом, суверенитет государственной власти распространяется на систему государственных органов и учреждений, выполняющих специфические функции в обществе, являющиеся исключительной политической обязанностью государства. Функциональный подход суверенитета государственной власти отражает идею о том, что носителем суверенитета являются только органы государственной власти, которые являются высшей инстанцией в управлении общест- [20] венными процессами. Данный подход позволяет снять теоретическую неопределенность в концептуализации суверенитета государственной власти.

Однако при всей, казалось бы, конкретности и практичности данного подхода именно функциональный подход стал теоретической основой для ограничения суверенного права государственных органов по управлению обществом. Тезис о том, что суверенитет государственной власти вытекает из необходимости реализации жизненно важных функций и обеспечение безопасности сообщества, выражающие его публично-властную обязанность, интерпретируется сегодня как основа не только для ограничений суверенности, но и наложения международных, политических и экономических санкций. В современных геополитических условиях суверенное право государственных органов связывают уже не столько с политической обязанностью перед обществом, сколько с их обязанностью перед международным сообществом. Так, например, глава отдела политического планирования в государственном департаменте США поясняет суть современного понимания суверенитета государства следующим образом: «Суверенитет влечет за собой обязательства. Никому не позволено развязывать бойню против собственного народа. Нельзя также ни в какой форме поддерживать терроризм. Если государство не выполняет эти обязательства, оно лишается некоторых обычных преимуществ суверенитета»

2. Моноцснтричный подход раскрывает содержание государственного суверенитета через сложный механизм властеотношений. В данном случае полагается, что суверенитетом обладает лишь одна властная инстанция, имеющая всю полноту властных полномочий, которые затем транслируются другим государственным институтам и структурам. Суверенная инстанция (первичные органы государства) является первопричиной создания и функционирования всех других (вторичных) органов государства, которые находятся в поле ее политического и правового влияния и контроля. В различных государственных устройствах, соответственно, этой властной инстанцией выступает либо парламент, либо глава государства (президент), либо правительство. В данном случае суверенная государственная власть персонифицирована через институт главы государства (парламента, правительства).

Суть данного подхода заключается в том, что «суверен — не функция общества. Общество — его функция. И народ без суверена— толпа, рассеянная, несамоидентифицирующаяся. Народ только тогда субъект истории, когда он видит свою субъективность в некоем субъекте. Без суверена нет суверенитета. Он знает, что надо делать, и без оглядки и сомнений делает это» . Можно сказать, что подобная [21] [22] трактовка суверенности государственной власти представляет сооои модифицированный (светский) концепт теологического суверенитета, где также утверждается наличие двух «символических тел» политического взаимодействия: суверенный правитель, олицетворяющий всю систему государственных органов, и его подданные. Естественно, остальные публичные институты власти мыслятся как производные и подконтрольные суверенной власти правителя. Как правило, такой подход к пониманию суверенитета власти распространен и жизнеспособен в авторитарных, персонифицированных политических режимах.

Персонификация суверенной государственной власти означает, что вся высшая власть сосредоточена у суверена, который в свою очередь создает и организует вторичные органы государственной власти. Данные органы производны от главы государства, но не суверенны, так как суверенитет государственной власти рассматривается, как свойство самого главы государства быть верховным и независимым правителем.

3. Системный подход предполагает, что суверенитетом государственной власти обладает вся институциональная структура и весь механизм государственной власти. При этом суверенность рассматривается как определенное качество системы государственной власти, которое отличает ее от иных систем властвования (политической, общественной, религиозной и т.п.), а также выделяет ее как самостоятельного и независимого агента в международных публично-правовых отношениях. Причем данное качество предполагает высший политический статус и неограниченность государственной власти со стороны иных внутренних или внешних систем. Именно с точки зрения суверенитета система государственных органов выступает «системой систем», что обусловливает функции представительства всего общества, его отдельных организаций и учреждений, единственным выразителем национальных интересов, стержневым фактором формирования и функционирования внутриобщественных институтов и структур.

Внешняя независимость системы государственной власти реализуется на основе принципа международного межгосударственного сотрудничества — jus cogens — взаимного уважения суверенитета государств. Таким образом, в рамках данного подхода суверенитет представляет собой комплексное качественное явление, распространяющееся на все органы государственной власти, где только государственно-правовая целостность обладает этим системным свойством, не принадлежащее (принцип неделимости суверенитета) отдельным ее частям и элементам.

III. Политико-территориальное измерение суверенитета предполагает анализ последнего в территориально-географической системе координат, выражая геополитическое и географическое пространства функционирования государственной власти, т.е., условно говоря, те физические (территория страны с ее физическими, географоклиматическими характеристиками) и символические (пространство социальных, политических, экономических, культурных и иных связей, отношений, коммуникаций и т.д.) границы в рамках которых реализовывается суверенитет. Так, например, известный французский социолог политики П. Бердьё указывал, что эти два пространства в государстве немыслимы друг без друга, что социально-политическое пространство нс репрезентируется без географического, оно «разворачивается» и «располагается» в географическом и «легитимирует себя через легитимацию своей проекции на это последнее» .

Политико-территориальный концепт в отличие от вышерассмотренных измерений суверенитета выражает статику суверенного качества государственной власти. Политико-территориальный концепт предполагает наличие нескольких подходов, отражающих особенности территориального обоснования суверенного качества государственной власти: целостный, функциональный и глобальный.

  • 1. Целостный подход обосновывает суверенитет с точки зрения территориальной целостности, т.е. суверенитет отражает качество органов государственной власти, осуществляющих верховное управление определенной территорией. Другими словами, целостность — это режим функционирования системы государственной власти, при котором суверенитет не распределяется между различными уровнями государственного управления, а представляет собой качество, свойственное всем государственным институтам как целостности. В рамках данного подхода постулируется, что не может быть в одном государстве двух и более суверенитетов, суверенное качество государствен- [23] ной власти одно и принадлежит оно всем государственным органам без исключения.
  • 2. В рамках дифференцированного (компетентностного) подхода суверенитет понимается как властно-правовая компетенция, а не как свойство власти быть верховной и независимой. Структура государственного устройства в рамках данного подхода предполагает, что существуют неотъемлемые полномочия центральной и региональной властей, суверенитет рассредоточен между федеральным и региональными центрами, т.е. властные полномочия и предметы ведения каждого властного звена предусматривают соответствующий уровень (компетенцию) суверенитета. В.Л. Цымбурский характеризует проблему “распределенного суверенитета“ как проблему, связанную со структурой федераций, где “неотъемлемые полномочия” рассредоточены между федеральным центром и правительствами штатов, округов, кантонов, в рамках данного подхода суверенитет принадлежит и штатам, и федеральному правительству, согласно их компетенции.

При этом полагается, что в одном государстве могут сосуществовать два суверенитета. Такой подход получил в специализированной литературе название разделенного (ограниченного) суверенитета. Сложность такой политико-правовой трактовки обусловлена гем, что в ней осуществлен раздел суверенитета между союзом и его территориальными частями. В рамках данного подхода суверенитет принадлежит и федерации, и ее субъектам. В одном государстве существуют два государственных суверенитета, что с точки зрения классической теории суверенитета недопустимо.

3. В рамках глобалистского подхода категория суверенитета утрачивает свое доминирующее положение в обосновании верховенства политического управления определенной территорией, поскольку легитимируется практика международного вмешательства в политикоправовые и социально-экономические процессы, протекающие на определенном территориальном пространстве. В данном случае институты государственной власти встраиваются в иерархический международный порядок в качестве «среднего управленческого звена», осуществляющего регулирование и развитие политического и правового пространства в соответствии с универсальными демократическими стандартами.

В рамках данного подхода постулируется, что Вестфальская система полностью утратила свое действие в постоянно глобализирующемся мире. При этом полагается, что эпоха интернационализации мирового хозяйства, формирование наднациональных экономических сетей, международных институтов и структур инициируют процессы интеграции государственно-правовых пространств. Отсюда обосновывается, что в современном мире если и сохраняется суверенное качество, то только за глобальным сообществом. Суверенитет в данном случае принадлежит нс отдельным национальным государствам, а глобальной политической общности (например, Евросоюз), тем международным и надгосударственным институтам, которые эту общность выражают и организуют. Традиционный государственный суверенитет «размывается» и перестает быть ключевым основанием в международной политике, на его основе возникает новая качественная характеристика, адекватная современной мировой ситуации, — глобальный (международный) суверенитет.

Таким образом, вышерассмотренные измерения и подходы отражают различные аспекты в концептуальной интерпретации суверенитета государственной власти. По нашему мнению, суверенитет отражает свойство, одну из качественных характеристик государственной власти, которая, без сомнения, может варьироваться в зависимости геополитического положения страны, тем нс менее, сохраняя свои базовые характеристики. Причем данная качественная характеристика является основой международного взаимодействия, обеспечения «межгосударственной толерантности», а также внутриполитической стабильности, реализации и защиты правокультурных, этнополитических и этнических прав и свобод.

  • [1] Батиев Л.В. Единство и разделение властей в учениях Нового времени // Проблемы истории государственного управления. СПб., 2002. С. 203-206.
  • [2] Батиев Л.В. Единство и разделение властей в учениях Нового времени // Проблемы истории государственного управления. СПб., 2002. С. 203-206.
  • [3] Данные политические и, прежде всего, социально-религиозные процессы обусловили именно национально-культурное измерение концепции суверенной власти, которая достаточно долгое время не воспринималась иными цивилизациями. Подобная теоретико-практическая «глухота» связана с тем, что первоначально концепт суверенности не подходил для описания политикоправовых процессов в иных государствах. Так, если с течением времени категория «суверенитет» и стала использоваться в европейской науке, то лишь потому, что на западноевропейском пространстве протекали схожие тенденции в государственно-правовой и социально-религиозной сферах. Однако попытки «привить» данный концепт к незападным обществам не имели успеха, поскольку был непонятен из-за отсутствия реального, схожего политикоправового опыта, либо если и использовался в редких исключениях, то совершенно в ином смысле. Например, справедливо отмечает Т.В. Смирнова, что: «В то время как для средневековой Европы характерны были политическая конкуренция, острая борьба между государством и церковью за первенство, то на Руси стремились к гармонизации разума и веры, прочному союзу, даже слитности церкви и государства» (Смирнова Т.В. Влияние истории отношений христианских церквей и государства на формирование социально-политических традиций // Философия права. 2004. №2. С.59), отсюда и разное обращение в дипломатической переписке — «суверенный король» и «Великий царь» и проч.
  • [4] Шмитт К. Политическая теология. М., 2000. Нурумов Д.И. Кризис западного мировосприятия и права человека // Право и политика. 2000. №3.
  • [5] Пивоваров Ю.С. Русская политическая традиция и современность. М, 2006. С. 12, 13. | Гегель Г.В.Ф. Философия права. М., 1990. С. 190. 2 ЕллинекГ. Общее учение о государстве. СПб., 2004. С. 460. 3 Любашиц В.Я., Мордовцев А.К)., Тимошенко И.В. Теория государства и права. Ростов н/Д, 2002. С. 17. 4 Постановление Конституционного суда Российской Федерации «По делу о проверке конституционности отдельных положений Конституции Республики Алтай и Федерального закона «Об общих принципах организации законодательных (представительных) и исполнительных органов государственной власти субъектов Российской Федерации» №10-П от 07.06.2000 г.
  • [6] Маритен Ж. Человек и государство. М., 2000. С. 41. 2 См. подробнее об этом: Хеффе О. Справедливость: философское введение. М„ 2007. 3 См. подробнее: Маритен Ж. Указ. соч. С.53.
  • [7] Маритен Ж. Человек и государство. М., 2000. С. 41. 2 См. подробнее об этом: Хеффе О. Справедливость: философское введение. М„ 2007. 3 См. подробнее: Маритен Ж. Указ. соч. С.53.
  • [8] Тарное Р. История западного мышления. М. 1995. С.65. ‘ Цит. по: Серебрякова М.Ю. Судебный процесс над Карлом 1 Стюартом // Правоведение. 1989. №3 .
  • [9] Ямпольский М. Физиология символического. Книга 1. Возвращение Левиафана: Политическая теология, репрезентация власти и конец Старого режима. М„ 2004. С. 91. ' Монтескье Ш.Л. О духе закона. М., 1999. С. 165. 3 Гоббс Т. Левиафан. М., 1991. 4 См. об этом: Гроций Г. О праве войны и мир. Кн. 1. М., 1956 .гл. IV, § II, 1.М. 1956. 5 Маритен Ж. Человек и государство М. 2000. С. 45.
  • [10] Гроций Г. О праве войны и мира. М., 1956. С.
  • [11] Рормозер Г. Кризис либерализма. М., 1996. С. 86.
  • [12] Неслучайно и само появление концепта «индивид», что в переводе с лат. означает атом, т.е. индивидуум трактуется как независимый (атомизироваи-ный) субъект политического сообщества, чья независимость обеспечивается институционально, прежде всего экономически — через институт частной собственности.
  • [13] Неслучайно и само появление концепта «индивид», что в переводе с лат. означает атом, т.е. индивидуум трактуется как независимый (атомизироваи-ный) субъект политического сообщества, чья независимость обеспечивается институционально, прежде всего экономически — через институт частной собственности.
  • [14] См.: Raz J. Ethics in the Public Domain; Essays in the Morality of Law and Politics. Oxford: Clarendon Press, 1994.
  • [15] Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре, или Принципы политического права. М., 1998. Книга 1. С.
  • [16] Алексеев Н.Н. Русский народ и государство. М., 2000. С. 461.
  • [17] Дворник В.В. Народное представительство: понятие, структура, функции // Философия права. №2. 2004. С.40. “ Бирюков И.И., Сергеев В.М. “Соборность” как парадигма политического сознания // Политические исследования. 1997. №3. С. 65.
  • [18] Муссолини Б. Доктрина фашизма / Мухаев Р.Т. Хрестоматия по теории государства и права, политологии, истории политических и правовых учений. М., 2000. С. 659. “ Ромашов Р. А. Закон, правило, норма, долженствование // Правоведение. 2001. №6.
  • [19] Кольев А.Н. Нация и государство. Теория консервативной реконструкцию М., 2005. С. 231. 2 Хардт М., Негры А. Множество: война и демократия в эпоху империи. М., 2006. С. 106. 3 Например, Н.А. Бердяев отмечал, что становление технико-юридического подхода к пониманию различных политико-правовых явлений и процессов связано, прежде всего, с формированием убеждения о том, что «народ не может сам собой править, он нуждается в правителях. В демократических республиках правит совсем не народ, а незначительное меньшинство вожаков политических партий, банкиров, газетчиков и т.п. Так называемый народный суверенитет есть только мгновение в жизни народа, лишь разлив народной стихии» / Бердяев Н.А. Новое средневековье //[Электронный ресурс]. 1Ж1д www.philosophy.ru/library/bcrd/midl.html. (дата обраще-ния:10.10.2010 г.).
  • [20] Например, монополия на формирование и издание общеобязательных правил поведения, монополия на применение легитимного насилия, монополия на формирование вооруженных сил и проч. 2 Теоретические разработки о функциональности и дисфукциональности различных институтов и структур, см.: Мертон Р. Социальная теория и социальная структура. М., 2006.
  • [21] Цит. по: Хардт М., Негры А. Указ. соч. С. 438.
  • [22] Гггель Г.В.Ф. Философия права. М., 1990.
  • [23] Например, о связанности, как символической, так и фактической, этих двух пространств социолог говорит в самом начале своего известного труда, отмечая, что «в иерархизированном обществе нс существует пространства, которое не было бы иерархизировано и не выражало бы иерархии и социальные дистанции в более или менее деформированном и в особенности замаскированном виде посредством действия натурализации, вызывающей устойчивое занесение социальных реальностей в физический мир... Социальное пространство — не физическое пространство, но оно стремится реализовать в нем более или менее полно и точно». Поэтому «физическое пространство есть социальная структура в объективном состоянии (как например, кабильский дом или план города), объективация и натурализация прошлых и настоящих социальных отношений» / Бурдъё П. Социология политики. М., 1993. С. 36, 39^Ю. Из этого постулата вытекает важное теоретическое следствие, а именно: федерализм представляет содой принцип организации, прежде всего, социального пространства (поскольку обусловливает определенную форму, систему и модели поли/пико-правового и социально-культурного взаимодействия частей в рамках специфической целостности), объективированное через физическое (территориальное) пространство (т.к. система федеральных институционально-властных отношений хотя и строится на территориальном фундаменте, однако представляет собой главным образом социальную систему связей и зависимостей).
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>