Полная версия

Главная arrow Политология arrow Бренд в современной культуре

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>

СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ СОВРЕМЕННОЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ

ФУНКЦИОНАЛЬНЫЕ И ИНСТИТУЦИОНАЛЬНЫЕ СВОЙСТВА ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ

Очевидно, что властные отношения — это, прежде всего, отношения между социальными субъектами, однако в политической организации из ведущими характеристиками власти являются институциональ-ность и функциональность. Эту отличительную особенность государственной власти подчеркивал, например, известный государство вед Н.Н. Алексеев, отмечая, что, с одной стороны, «государство можно определить, как властное отношение между личностями. Этот элемент власти есть одно из самых обычных явлений в междуличных отношениях. Эмпирически мы его наблюдаем повсюду», а с другой — эти властные отношения в большей степени, чем какие-либо другие, характеризуются институциональностью и четко определенной функциональностью, которые рассматриваются в качестве неразрывных и взаимосвязанных свойств государственной власти, «образуя так называемые учреждения властвования, приобретая разумную, нравственную и правовую форму»1.

В данном контексте любой субъект, реализующий государственную власть, характеризуется, прежде всего, четкой институционально-правовой оформленностью своей «властной позиции» и однозначным закреплением функционального характера «властной активности» в законодательных актах[1] [2] [3]. Так, например, по мнению известного дореволюционного правоведа Н.М. Коркунова, «те, за кем признаются права на распоряжение властью, суть органы (т.е. воспринимаются не как личности, а как представители безличных институтов, органов власти — Прим, автора) власти; выполняемые этими органами действия составляют функции государственной власти» . В современных исследованиях вообще говорится о сверхинституциональном характере государственной власти, эта «сверхинституциональная власть, в значительно большей степени, чем другие формы власти, то есть институциональная власть»1; она «является организацией организаций», «институциональной организацией институтов»[4] [5].

В контексте эволюции политической организации общества — от раннеклассовых городов-государств до современных политических организаций — трактовка сущности государственной власти, се форм и содержания рассматривалась именно через институциональные и функциональные характеристики, причем преимущественно как безличное или, скорее, сверхличное начало. В данном случае следует сделать одно важное теоретико-методологическое замечание, связанное с тем, что даже в патриархальном, теократическом и монархическом понимании власти, где личностному аспекту уделялось наибольшее значение, государственная власть трактовалась в сверхличностном, институциональном плане.

Здесь важно не отождествлять власть отца, священника, жреца, монарха с собственно с политическим управлением, поскольку власть, которой наделялся любой из вышеобозначенных, по своей сущности и содержанию не совпадала с пониманием власти, реализуемой в управлении государством. Неслучайно одними из фундаментальных признаков государственной власти являются публичность и специализи-рованность. Мы знаем, например, что уже в раннеклассовых организациях государственная власть оформляется через «отделение» от общества, превращение ее в относительно самостоятельный (уровень которой, т.с. границы этой самостоятельности, в каждую эпоху разный, определяется конкретно-историческими социальнонормативными регуляторами, ценностями, целями, задачами и т.п.[6]) публичный аппарат (институт) управления, который функционально специализируется только на регламентировании общественных процессов[7].

В свою очередь, рассмотрение институциональнофункциональных характеристик государственной власти имеет как теоретическую, так и очевидную практическую ценность, поскольку последние не только уточняют, конкретизирую социальную сущность, роль и назначение государственной власти, характер деятельности механизма государства (системы органов и структур), но и отражают ее разнообразные направления, приоритеты функционирования и разносторонние виды деятельности. Однако здесь следует сделать ряд важных теоретико-методологических замечаний.

Во-первых, институт и функция неразрывны, взаимообусловлива-ют друг друга. И институт, как стандартизированная и устойчивая социально-культурная форма взаимодействия людей в различных сферах (политической, юридической, экономической, духовной и Т.П.), всегда связаны с реализацией, определенной «жизненно важной функции» (Б. Малиновский) . Поэтому, с точки зрения известного исследователя Р. Мертона, анализ функций и институтов должен представлять собой «единый системный процесс», поскольку любое общество институционально и функционально едино. В том же ключе размышляет и профессор В.Я. Любашиц, указывая на то, что в государственно-властном измерении функция должна рассматриваться как элемент единой системы функций в определенной институциональной публичной организации общества, вне этой системы и организации «понятие функции не имеет реального смысла»[8] [9].

Поэтому существующие функции и реализующие их институты являются важными и обязательными для общественной системы, т.к. «если они не будут выполнены, общество не сохранится» Перефразируя Мертона, можно сказать, что институциональность и функциональность государственной власти — это необходимые признаки ее существования и непременные условия сс функционирования в обществе. Следовательно, институциональность и функциональность государственной власти — это те социально-культурные и политикоправовые формы, которые необходимы для ее «социальной репрезентации».

Во-вторых, в политической, юридической и социологической теории функции государственной власти как токовые вообще не анализируются, поскольку проблема функций государственной власти, как правило, рассматривается как разновидность вопроса о формах и направлениях деятельности государства. Лишь эпизодически исследователи, анализирующие сущность государственной власти и ее функционирование, ставят вопрос: а «есть ли необходимость выделять функции власти, поскольку давно устоялось понятие функции государства?»[10]. В большинстве случаев, конечно, вопрос решается в пользу отождествления функций государственной власти и функций государства. В редких случаях утверждается обратное, а именно, то, что государственная власть находит свое проявление в присущих ей функциях, которые не совпадают, содержательно отличаются от функций государства".

С нашей точки зрения вопрос должен стоять иначе: изначально не следует сосредоточивать внимание на различии функций государственной власти и государства. Думается, вернее начать анализ с рассмотрения функциональных свойств (как определенных качественных характеристик явления) последних, а по ним очевидно, что функциональные характеристики государственной власти и государства не совпадают по содержанию и объему (о чем будет более подробно указано ниже).

В процессе эволюции государственной власти условно можно выделить шесть основных (родовых) и четырнадцать видовых концептуально-политических установок к интерпретации ее институциональных и функциональных характеристик. Данные установки концептуализируют теоретико-методологические представления о сущности институтов государственной власти, их назначении и роли, которые выступают в качестве теоретического фундамента при анализе институционально-политических и структурно-функциональных характеристик власти, принципов ее организации и функционирования в обществе.

Отметим, что данная типологизация основных концептуально-политических установок является условной и опирается на сложившуюся в политической науке классификацию основных парадигм политической науки, которые представляют собой несовпадающие ло- [11] [12]

гические модели постановки и решения познавательных задач ; истолковывают природу и сущность политического, источники формирования и развитие политической организации общества, наиболее важные и существенные черты и свойства политической действительности, оформляя все эти представления о политической сфере в целостную теоретико-концептуальную модель мышления, развивающуюся (воспроизводящуюся) в относительно схожих (по теоретикометодологической направленности, стилю политического мышления, способам постановки и решения политических проблем и т.п.) политических теориях и доктринах".

Во-первых, это так называемая концептуально-политическая установка «разделенных воль», в содержании которой обосновывается, что государственная власть — это специфические отношения между различными институционально оформленными политическими волями. При этом институциональную целостность этим различным «управительным волям», наполняющим политический процесс, придает «наи высшая», верховная воля либо правителя, либо духовного лидера. Причем единство государственной власти, да и вообще само политическое единство, рассматривалось в качестве публичной фикции, т.е. заведомо ложного теоретико-методологического представления об институциональном единстве последних. Например, русский государство вед Н.Н. Алексеев характеризует данный подход к пониманию институциональной конфигурации государственной власти следующим образом: «Личность государства понималась здесь, как фикция, за которой всегда стояло реальное множество конкретных отношений»3.

Данную концептуальную установку политического мышления на государственную власть и ее институциональную компоновку представляют теократические и монархические учения о государственной власти . Первые политические учения и доктрины акцентируют вни- [10] мание на важности религиозно-нормативных и властно-теологических начал, которые доминируют в политической организации общества, поскольку обеспечивают институционально-политическое единство различных воль, организуют их в должный властно-иерархический порядок. Как справедливо указывает Е.Н. Салыгин, «политическое лидерство духовенства в таком случае выступает уже как производный от религиозного регулирования признак... Главное в таком государстве — религиозное учение, содержащее в себе представление об отношении человека к Богу и миру, нравственные нормы и правовые начала для государства и общества. Таким образом, теократия как система религиозно-политических властеотношений... характеризуется не столько властью религиозных лидеров, о чем упоминается во всех дефинициях теократии, сколько верховенством религиозных норм» .

Теократия как политическая идея предполагает активное участие различных «духовных воль» в осуществлении любой публичноправовой, а нередко и частной власти. При этом следует учитывать, что «теократическая идея получает реальный смысл, если рассматривается на почве веры в действительно существующего Бога. В этом случае она выражает непосредственное управление Бога человеческим обществом, именно Бога, а не какого-либо сословия жрецов, духовенства или священства»^. Именно поэтому в теократическом политическом режиме доминирующее положение занимает идея Бога, а сама государственная власть, как в качестве идеи, так и как политический и правовой институт, отходит на второй план, воспринимается в качестве инструментальной, подчиненной (обусловленной целью): «При таком условии (теократическом развитии государства), — отмечает Л.А. Тихомиров, — у народа, строго говоря, нет государства. Но идея Богоправления может войти в государственность, если является в форме какой-либо делегации Божественной Верховной власти» .

Теократическую политическую установку венчает понятие трансцендентальной реальности, иными словами, теократия направлена именно на реализацию трансцендентального идеала, в отличие от иных, светских форм организации государственные институты и властное взаимодействие в обществе выходят (или по крайне мере стремятся) за пределы мира рационального.

При этом для теократического государства, совершенно справедливо отмечает Е.Н. Салыгин, в принципе, не обязательны не только абсолютная бесконтрольность и непогрешимость власти, но и выполнение высшими политическими лидерами религиозных функций. Религиозно-политические властеотношения могут существовать без верховного политического руководства священнослужителей. Для этого достаточно наличия религиозно-правовых норм, которые будут претворяться в жизни общества институтами публичной власти [14] [15]. При этом реализация власти этими публичными институтами носит исключительно служивый характер, чем в целом и обеспечивается институциональное единство теократического политического режима. Например, государственная власть в Средние века по заверению историка и политолога Бертрана де Жувенеля, «являет нам Власть наименее свободную и наименее самоуправную — насколько только мы можем себе это представить. Ибо она связана одновременно человеческим законом, обычаем и Божественным законом. И ни с той, ни с другой стороны она не полагается только на свое чувство долга». Общий средневековый политический дискурс направлен на заботу о том, чтобы Власть оставалась «ревностной служительницей небесной монархии, наставлениям которой она должна следовать абсолютно во всем» [16].

В свою очередь, монархическая концептуально-политическая установка исходит из гипотезы разделения публичной власти в государстве на два основных типа — это единая, неделимая верховная власть и власть «разделенных воль» — управительная государственная власть. Власть верховная антиномична по своей природе. Она является, с одной стороны, центром политической организации, легитимирующей и легализующей функционирование разделенных властных воль, выражая единство и целостность публичной власти в государст-

ве1, а с другой — это власть, находящаяся за рамками политической организации, поскольку ее источник находится вне рамок политического процесса.

Так, Л.А. Тихомиров утверждал, что институт верховной власти един и неразделен, выступает в качестве центрального, в котором сосредоточены идея и смысл монархической государственности. В свою очередь правительственная (или, точнее, управительная, организованная на принципе разделения властей на законодательную, исполнительную и судебную) власть, напротив, основана на разделении политических воль и специализации. Причем данный институт, по его утверждению, прост в своем единстве, поскольку верховная власть «всегда проста и основана на одном из трех вечных принципов: монархии, аристократии или демократии. Наоборот, в управлении никогда не действует какой-либо один из этих принципов, но замечается всегда одновременное присутствие всех их, так или иначе организуемых Верховной властью» ". Разделение властей управитсльных совершенно неизбежно, по его мнению, поскольку в политической жизни общества реализация государственной власти с необходимостью предполагает специализацию, и чем более управительная власть разделена, тем более она совершенна.

В свою очередь, единение различных политических воль воплощается, конечно же, в верховной власти, которая и направляет их деятельность ради общественного блага и единства нации. Необходимость унравительных властей, по утверждению Тихомирова, состоит в ограниченности действия верховной власти, при усложнении государственной системы требующей делегирования власти управитель-ным учреждениям. Поэтому, будучи юридически неограниченной, верховная власть фактически ограничена своим количественным содержанием. Делегируя управительным властям свою «централизован- [17] [18] ную силу», институт верховной власти получает возможность действовать далеко за пределами своих физических возможностей . При этом Тихомиров отмечает, что современная теория государства и политическая практика на самом деле не представляют в этом контексте ничего принципиально нового и исключительного, а лишь в различных сочетаниях воспроизводят «вечный закон политического строения общества», а многие ошибки порождаются лишь забвением того, что «организация верховной власти и организация управления вовсе не одно и то же, и по самой природе слагаются неодинаково» .

Другой известный теоретик государства и политический деятель П.Е. Казанский отмечает, что в самодержавной политической организации действуют как верховная власть, так и власть управительная, которые не следует смешивать в их определении, поскольку первая может передавать сс различным государственным органам, разграничивать их по полномочиям. При этом верховная власть реализует всегда и исключительно правообразующую, учредительную и чрезвычайную власть, т.е. это власть «главных решений» в делах государства и жизни народной и состоит в установлении общих правил и решении чрезвычайных ситуаций: «Государю Императору принадлежит, во-первых, власть правообразующая (путем указов и законов в формальном смысле слова), в том числе, с одной стороны — учредительная, а с другой — крайняя и чрезвычайная. Во-вторых, Ему же принадлежит право решений относительно всех главных явлений государственной жизни, как, например, война и мир, замещение главных государственных должностей и пр., которые правом наперед регламентированы быть нс могут»[19] [20] [21]. В свою очередь текущее администрирование осуществляют органы государственной власти, разделенные по полномочиям, т.е. с одной стороны, это вертикальное разделение — по территории; а с другой по горизонтали — разделение властей на законодательную, судебную и правительственную.

Однако с точки зрения П.Е. Казанского, это лишь институционально-нормативное измерение верховной власти, здесь она не ограничена и самодержавна, поскольку всякая власть в государстве черпает свою легальность и легитимность из верховной. Другое измерение данного института имеет социально-психологические основы, которые ограничивают верховную власть повсюду. Именно здесь «те пределы Императорской Власти, которые она находит в области, так сказать, психологической, или духовной: в национальных стремлениях русского народа и его религиозно-нравственных идеалах... Право есть творение национальной жизни народа и ближайшим образом граничит с религиозно-нравственными установлениями. Национальные и религиозно-нравственные грани Царского всемогущества постоянно смешиваются даже с нормами права и считают юридическими ограничениями Верховной власти. Некоторые основания к подобному смешению понятий разной природы имеются, положим, в том, что наше законодательство... устанавливает пути к поддержанию национального и религиозного единения Царя и народа». Тем не менее, по мысли Казанского, эти явления необходимо различать, поскольку они разного порядка. При этом он отмечает: «Было бы крупной ошибкой, если бы мы, увлекаясь юридическими формулами, просмотрели то, что главным основанием и двигателем жизни является не право, а национальное самосознание, религия и нравственность» .

Вторая теоретико-концептуальная установка политического мышления связывает институционально-функциональные характеристики государственной власти с гипотезой о «субстанциональном единстве» властвующей воли, которую выражают конкретные политические институты. Смысл и характеристика этих институтов соответственно напрямую связаны со спецификой этого субстанционального единства. В данном аспекте сущность и назначение институтов государственной власти интерпретируются на новом качественном уровне, где их происхождение и смысл имеет характер не исторический, а логи-чески-абстрактный, рационалистически сконструированный.

Таким образом, здесь политический дискурс государственной власти связан не с конкретно-историческими конфигурациями институтов, организующих властное взаимодействие в обществе, а с абстрактно-формалистическими конструкциями, в контексте которых формулируется гипотеза о субстанциональном институциональнофункциональном единстве властвующей воли. Иными словами, все действующие публично-властные институты наделяются собственной, внутренней волей, «подобно той воле, которая живет внутри каждой действующей и разумной человеческой личности, управляемой в своих поступках внутренним, автономным законом своей совести (или, точнее, в соответствии со своей субстанциональной политической рациональность — Прим, автора). Подобная автономная воля в государстве и есть его власть»^ — отмечает по этому поводу Н.Н. Алексеев.

Так, известный государствовед Лоренц Штейн'’ формирует одну из наиболее известных и фундаментальных теорий государственной вла-

|Там же. С. 441.

  • 2 Алексеев Н.Н. Очерки по общей теории государства. С. 161.
  • 3 Взгляд на государственную власть как на особое субстанциональное целое и ее институциональные характеристики характерен для всех натурфилософских политических концепций Нового времени. Например, характеризуя сти своего времени, в рамках которой обосновывает, что последняя выражает посредством своих институтов единство политического организма. Сущность данной органической субстанциональной воли, выраженной в государственно-властной организации, состоит в том, что она находит свое собственное высшее развитие не в развитии одной части, не в согласовании различных политических воль, но лишь в развитии всех элементов. И при этом мера и степень развития этой единой воли «определяется мерой и степенью развития единичных элементов». В социальной организации всегда, по мнению Штейна, недостает такого организма, который бы выражал и защищал интересы всех и конкретной личности в частном, который функционирует ради интересов всех отдельных личностей, в качестве доминанты политического мышления и реализации власти ставит интересы общего, а не отдельных политических воль. Этим организмом в системном виде выступают, по его заключению, органы государственной власти, которые «являются абсолютно необходимыми для человеческого обустройства» .

В наиболее полном и системном виде субстанциональные характеристики институтов государственной власти представлены в трудах О. Гирке, который утверждал, что «государственная власть есть волевая мощь мыслимого как личность нравственного организма. Она не является результатом искусственного и механического складывания многих отдельных воль, но есть нравственная соборная сила, обладающая самосознанием народа. Ее существование и природа вытекают не из произвольного установления и сознательного творчества, но суть продукты природной силы, изначально содержащейся в государстве» .

В наше время данная субстанциональная политическая установка к трактовке институциональных характеристик государственной власти представлена в социологических и этических концепциях государства. В социологическом подходе система государственной власти предстает в качестве коллективного субъекта, которого отличает способность [22] [23] к «мыслсдеятельности». Так, А.В. Дахин, исходя из того, что государственная власть, даже тоталитарная или монархическая, осуществляется более или менее институционализированным коллективом людей, отмечает, что и государственное мышление носит коллективный характер, а мыслительный процесс внутри системы государственной власти выстроен примерно так же, как и в других антропомегамашинах .

Согласно данному подходу, государственная власть как единый социально-политический субъект имеет возможность не только действовать, но и воспринимать, мыслить, помнить коллективно . Мыслительный процесс внутри системы государственной власти складывается из совокупности взаимодействий, связанных с получением, обработкой и хранением информации. Государственная власть представляется в идее единого социального организма, коллективно мыслящего, принимающего решения и использующего институциональные ресурсы для реализации поставленных целей. Фундаментальной основой государственного организма является коллективное профессиональное формализованное мышление, опирающееся на правовые нормы или традиции, имеющее отлаженную систему учреждений, использующее творческую потенцию группового и индивидуального мышления и публичное частично формализованное мышление, выступающее сферой совместной рефлексии общества и власти.

Так, известный французский политический философ М. Фуко фундаментально исследовал данный стиль политического мышления и концептуально-логическую схему интерпретации сущности и функционального назначения государственной власти. С его точки зрения данное направление анализа сформировалось в эпоху Просвещения, которая характеризовалась, прежде всего, процессами детеологизации мышления и десакрализации политического. Именно с этого времени стали считать, что «искусство управлять не должно искать обоснование в трансцендентальных законах, в космологической модели или в неком философском или моральном идеале, оно должно вывести принципы своей рациональности из того, что составляет особую реальность государства. Таковы основополагающие моменты наипервейшей государственной рациональности» .

Система государственной власти в политических трактатах начинает осмысливаться, как «нечто такое, что существует для самого себя», в качестве особой рациональной сущности. При этом она сама по [24] [25] себе представляет определенный порядок вещей и специфическую область политического знания. Причем, настаивает Фуко, это политическое знание о публичной власти «имеет дело не с правами народа и не с человеческими или божественными законами, а с природой государства, которое должно быть управляемо». В свою очередь, «разум государства не отсылает ни к мудрости Бога, ни к разуму или стратегиям Государя. Он соотносится с государством, с его собственной природой и собственной рациональностью». Государственная рациональность в этом контексте рассматривается как определенное «искусство», «то есть как некая техника, сообразующаяся со специфическими рациональными правилами. Эти правила касаются не просто обычаев или традиций, они касаются определенного разумного познания» .

При этом доминирующим функциональным принципом развития публичной власти «является принцип государственного интереса: и, некоторым образом, “совершенно естественно”, что она занимается проблемами населения, которое должно быть по возможности более многочисленным и активным — для усиления государственной мощи; следовательно, здоровье, рождаемость и гигиена без проблем обретают в “полицейской науке” свое важное место»[26] [27] [28] [29].

Причем институциональное развитие системы государственной власти, как и любой социальный организм, должно осуществляться на принципах исторической преемственности, воспроизводства, реконструкции и сохранения (эффективных, адекватных, полезных и проч.) политических, правовых и социальных институтов. Другими словами, социально-политическое развитие должно опираться, прежде всего, на историческую память, обеспечивая высокую степень преемственности, поскольку «места памяти — это останки, крайняя форма, в которой существует коммеморативное сознание в истории... Эго то, что... создает, декретирует, поддерживает с помощью искусства и воли сообщество, глубоко вовлеченное в процесс трансформации и обновления»'[30].

В рамках этического подхода к анализу государственной власти институционально-нормативные, организационно-административные и материально-технические структуры публичной власти рассматриваются в качестве средства создания и охранения духовнонравственной культуры общества. В свою очередь, функциональные характеристики государственной власти, по утверждению известного теоретика государства Н.Н. Алексеева, связаны с этическим служением последней, т.е. она должна «максимально служить проявлению национальных, племенных и местных особенностей населения евразийского культурного мира» . Этическое измерение государственной власти в наиболее полном и развернутом виде представлено в концепции «гарантийного государства», разработанной Н.Н. Алексеевым. С точки зрения исследователя функциональная обязанность государственной власти выражается в его способности создать «максимальное количество культурных и духовных благ, предпочтение и выбор которых предоставляется свободе всех и каждого».

Этическую концепцию государственной власти развивает также отечественный исследователь В.А. Шемшук“. Опираясь на исторический материал и современные представления, автор показывает направление эволюции, приводит примеры живых социальных конструкций и делает прогноз будущего развития России. Этические принципы, вытекающие из народной философии и национальной морали, помогут восстановить веру российского человека, с которой тысячелетиями жила Россия. Моральные принципы институциональной организации и функционирования государственной власти «превращают» ее из аморфной массы в живой организм, присущи общинному образу жизни. Автор перечисляет семь принципов этического устройства государственной власти, претворение которых в законотворчестве и в жизни одухотворит государство и придаст ему силу. Среди них, терпимость, уважение, преемственность, соответствие, соизмеримость, сотрудничество. Эти принципы способствуют выживанию государства в экстремальных, кризисных условиях и являются источником внутренней силы и эволюционных преобразований.

При этом отличие правового государства от этической формы организации государственной власти, по мысли политолога, в гом, что законы, устанавливаемые в правовом государстве, поддерживаются полицией, в то время как в этической системе организации действуют не законы, а принципы морали, которые совпадают с общественной моралью и поддерживаются общественным мнением . Функциональная цель этического государства — создание общества с условиями существования, приспособленными для решения любых социальных противоречий, дающими возможность человеку реализовываться и эволюционировать, т.е. способствующими достижению Общего Блага. Обращаясь к институциональным принципам организации государственной власти, автор отмечает, что в государстве должны быть независимые друг от друга функционально разделенные центры всех [31] [32] [33] типов власти, и у каждого должна быть своя функциональная роль (трактуемая, конечно, в этическом плане).

Третья теоретико-концептуальная установка политического мышления интерпретирует институциональные и функциональные свойства государственной власти в контексте механистического, рационально организованного политического процесса. Данную установку с нашей точки зрения можно условно обозначить как «рациональнотехнологическую», т.е. особую публичную технологию политического управления. Впервые данная теоретико-логическая модель описания политического процесса и интерпретации сущности институтов государственной власти и ее назначения в системном и оформленном виде представлена в трудах Н. Макиавелли. Он отстаивал, как известно, взгляд на политику как на технологический процесс. Причем область институциональных действий власти в его политической концепции «затемняет область смысла, эффективность и успешность завершения начинания намного перевешивают ценностносодержательный его аспект... Макиавелли рассматривает политические процессы в отрыве от ценностей, религиозной модели. С его точки зрения, в политике хорошо все то, что способствует эффективности политического процесса» .

Для Н. Макиавелли организация государственной власти — это особое «институционально-процессуальное ремесло», «публичное искусство», связанное с технологиями осуществления публичной власти и управления. Для него институциональные свойства государственной власти обосновываются через способность последних обеспечить порядок, эффективное решение потребностей и интересов народных масс, целостность и единство государства. Эти институты власти главной своей задачей, конечно, имели обеспечение сильной и централизованной государственной власти. Но в то же время эта главная задача, т.е. формирование сильной и централизованной власти не является самоцелью функционирования институтов публичной власти, поскольку у Макиавелли данные институты выступали в качестве технологии достижения определенных целей политического развития общества: «После того как сильная власть сыграет революционную роль в деле уничтожения феодальной знати, организации единого государства, установления некоторых политических свобод, гражданского равенства и т.п., необходимо заняться организацией свободного государства. Таким образом, мыслитель хочет использовать сильную власть правителя лишь как средство для достижения цели — объединение страны и затем создание республики»“. [34]

В настоящее время данная концептуально-политическая установка воспроизводится в институционально-технологических доктринах организации и функционирования государственной власти. В данном случае институциональные характеристики публичной власти анализируются в инструментальной направленности, выражая имеющиеся ресурсы (материальные, физические, организационные, символические и иные) и политико-правовые инструменты упорядочения и стабилизации общественных процессов, достижения социально значимых целей и задач. При этом главным в политическом анализе выступают эффективность и адекватность используемых инструментов в государственном управлении, а также оптимальность применяемых властно-правовых ресурсов для достижения общественных, национальных и государственных целей. Это прагматическое направление анализа функционирования институтов государственной власти, в рамках которого последняя отождествляется, прежде всего, с аппаратной функцией управления.

Неслучайно в западноевропейской специализированной литературе институционально-технологический подход применяется именно в контексте анализа «аппаратного функционирования» государственной власти. Да и сама государственная власть, а также государство, напомним, в западноевропейском подходе анализируется в двух аспектах: первый — узкий, где «государство» совпадает с административно-правовым аппаратом управления. Сгрого говоря, понятие «государство» здесь не используется для описания функционирования процессов управления и отправления государственной власти, а применяется понятие government administration; второй — это широкий контекст, где государство рассматривается в качестве особого политикоправового состояния общества (например, в англ, государство — state). В этом плане понятие «институты государственной власти» относится именно к первому контексту, т.е. характеризует функционирование government administration.

В этом направлении сила, насилие, господство и иные концепты связаны с публично-властными отношениями между государством (government administration) и обществом (гражданским обществом). Суть институтов заключается в том, что они устанавливают правила игры, формируют структурно-функциональную модель взаимодействия . При этом эффективность и легитимность институтов государственной власти напрямую связаны с реальной и потенциальной возможностью обеспечения ими стабильности общественного взаимодействия и политического порядка в обществе. Данный институционально-инструментальный характер власти связан с тем, что дейст- [35] вующие в обществе «институты включают формальные правила, писаные законы, формальные социальные соглашения, неформальные нормы поведения, а также разделяемые убеждения о мире и средствах принуждения к исполнению этих правил и норм» .

Таким образом, эффективность, стабильность, адекватность (или слабость, нестабильность, неадекватность) институциональных инструментов упорядочения общественных и политических процессов влияют на структурирование, баланс (или дисбаланс) публичновластного взаимодействия, на ограниченность (или безграничность, неподконтрольность, абсолютность насилия) поведения и применения форм принуждения; устойчивость и развитость (неустойчивость, переходность, аномичность политических и правовых убеждений, деформация и неразвитость политико-правового сознания) убеждений, представлений и поведения политических субъектов. Например, стабильность институтов и эффективность их регулятивного воздействия «налагают на чиновников систему сдержек и противовесов. Подобные ограничения нивелируют масштабы возможных переворотов, а также применения насилия» . Другими словами, если институты сильны и стабильны, то минимизируются различные формы и способы злоупотребления публичной властью, а общество защищено от драматических социально-экономических, политических, экономических,

~ 3

правовых потрясении и кризисов .

В том же ключе отмечает и известный американский теоретик С. Хантингтон, полагающий, что при институциональнотехнологической слабости государственной власти происходит «ослабление политического порядка, подрыв авторитета, эффективности и легитимности власти». Кроме того, данная слабость неминуемо ведет, по мысли исследователя, к существенному снижению уровня гражданственности и патриотизма, поскольку у политических институтов нет инструментов «способных придать общественному интересу значимость и направленность. Характерной чертой такой ситуации является не политическое развитие, а политический упадок»4.

С этой точки зрения инструментально-технологический подход в теоретико-логических построениях Хантингтона является ключевым в институциональных и функциональных характеристик государственной власти, развития различных учреждений, политического порядка [36] и социальной общности в целом: «Уровень общности в сложном обществе зависит, в первом приближении, от прочности (устойчивости и стабильности в стремительно изменяющемся мире, постоянно трансформирующейся социальной реальности — Прим, автора) и силы его политических институтов»

Причем такие характеристики политического развития, как эффективность, стабильность, легитимность и т.п., выступают в свою очередь объясняющими, содержательно конкретизирующими институциональными характеристиками государственной власти. При этом в реформируемых обществах и политических системах, по его мнению, вопрос об ограничении (социально-политическом и юридическом) власти, а также проблемы ее легитимности, авторитетности, эффективности не должны предшествовать, опережать вопрос о наличии самой власти и ее институциональной силы: «Прежде чем ставить вопрос об ограничении власти, должна существовать сама власть, а именно власти (в данном контексте ее институциональной организации — Прим, автора) не хватает в тех модернизирующихся странах, где она является заложницей оппозиционной интеллигенции, мятежных полковников, бунтующих студентов, некомпетентных чиновников и т.п.» .

Очевидно, что характеристика государственной власти в данном случае опирается на инструментально-технологическую пригодность (или непригодность) и компетентность (или некомпетентность) публично-правовых органов власти, а также устойчивость (или неустойчивость) институционально-политических структур. Следует отметить, что эта идея в основном опирается на сложившиеся в середине XX в. концепции «слабой управленческой способности государства (state capacity)», предполагающей оценку способности государственных организаций и институтов «формулировать всеобщие правила и внедрять их в политику, управление, экономику и общество с минимальными отклонениями от политических намерений».

При этом к основным характеристикам государственной власти добавились: институциональная стабильность и сила институционального воздействия на различные общественные процессы (политические, правовые, экономические, культурные и проч.); степень и уровень гарантированности (прежде всего, институционально-правовой) прав и свобод; демократической компетентности правительства; степень предсказуемости развития государственного законодательства, а также уровень коррупции и этнополитической и иной социальной напряженности .

Другой пример описания инструментально-технологического характера государственной власти представлен в известной работе западноевропейского политического аналитика Ф. Фукуямы. С его точки зрения все без исключения «системы государственной власти» должны быть подразделены на сильные и слабые. Причем в содержание характеристик силы и слабости включаются не традиционные представления о военной, финансовой, культурной мощи и независимости государства, а институционально-административная стабильность. Утверждается, что слабые — это, прежде всего, неконтролируемые, нестабильные и демократически некомпетентные правительства. При этом доказывается, что вопросы международной безопасности в этом случае требуют постоянного и активного «решения проблем внутри слабых государств, ... смены их режимов для предотвращения дальнейшей угрозы с их стороны» .

В рамках этой политической установки развивается также и институционально-процессуальный подход к интерпретации характеристики государственной власти. В данном случае акцент делается не на функционирующие органы власти и иные политические институты, а на процедуры согласования интересов, разрешение различного рода конфликтов и т.п. Поэтому насколько прочны сложившиеся в обществе и воспроизводящиеся из поколения в поколение процедуры и средства защиты, согласования, упорядочения и проч., настолько высок уровень гармоничности и бесконфликтности политической организации.

Например, политический проект «Федералистов» исходил именно из институционально-процессуального аспекта функционирования государственной власти. С их точки зрения только устойчивые политические процедуры позволят обеспечить поступательное развитие американской системы политической организации. При этом «главной задачей была выработка средств и методов защиты существующего самодеятельного общества от чрезмерного давления государственной власти. Именно для этого была обоснована и создана практическая система сдержек и противовесов, разделение трех ветвей власти», которая основывалась на процедурных правилах и требованиях, «ритме» и режиме функционирования политической организации". По меткому выражению английского премьер-министра У. Черчилля, демократия есть «царство формальных процедур», при которой эффективное функционирование государства и общественных институтов обеспечивается именно силой и стабильностью этих процедур. В свое время в журнале «Федералист» (№ 51 1788 г.) обосновывалось созда- [37] [38] нис такой системы процедур, которая позволит обеспечить саморегуляцию в институциональной организации власти, где функционирование властного «механизма» независимо от мнений, страстей, индивидуальных и групповых интересов.

Кроме того, в рамках этой политической установки можно выделить и формально-бюрократический подход к анализу институциональных характеристик государственной власти. Нельзя отрицать, что все современные государства бюрократически организованы, т.е. основаны на иерархически структурированном управленческом аппарате, осуществляющем формализованное делопроизводство в целях исполнения строго определенных задач. В терминологии М. Вебера, основоположника современной теории бюрократии, бюрократическое господство — это господство, опирающееся на административный аппарат, легитимность которого основана на вере в законность правил, что в свою очередь обеспечивает строгое подчинение чиновников по вертикали власти. Бюрократический аппарат, согласно веберовой концепции рациональной бюрократии, составляет ядро государственности . Бюрократический аппарат выступает одновременно и источником, и инструментом государственной власти (причем речь здесь идет об эффективном и дееспособном бюрократическом аппарате), который является не только ключевым звеном, связующим государство с г ражданами и решающим государственные задачи, но выступает актором в международных политических отношениях. Административный аппарат управления — это не просто статическая система власти, это колоссальная движущая сила изменений, способная, тем не менее, выйти из зоны политического контроля или, напротив, попасть под воздействие сиюминутных политических интриг.

Бюрократический аппарат является одновременно и олицетворением институциональной стабильности государственной власти, и, собственно, проводником его политических решений, и международным актором, позиционирующим государство на международной арене. Очевидно, что институциональные характеристики государственной власти, понимаемые в формально-бюрократическом контексте, связаны, прежде всего, с эффективно действующим административным аппаратом управления, способным поддерживать политикоправовой порядок, процесс стратегического и текущего управления общественными процессами и проч.

Четвертая теоретико-концептуальная установка политического мышления интерпретирует институциональные и функциональные характеристики государственной власти в контексте биополитической доктрины. Данная установка политического мышления развивается в трех основных направлениях — индивидуалистическом (бихевиори- [39] стеком), коллективистском (биологизаторском и психологизаторском) и институциональном.

В рамках индивидуалистической (бихевиористской) установки (Ю. Скиннер, Э. Торнадайк, Дж. Уотсон и др.) политического мышления трактовка иституциональных и функциональных характеристик государственной власти базируется на чувственных, эмоциональных и других факторах, определяющих политические мотивы и поведение субъекта. Это индивидуальное поведение выступает первоосновой не только политического процесса, но и условием развития институциональной организации, где в задачи функционирующих институтов вменяется сохранение биологической первоосновы. Доминирующими факторами и механизмами, определяющими развитие институтов и политического порядка в целом, объявляются физиологические индивидуальные особенности.

Бихевиористы утверждают, что человек получает определенные врожденные «схемы поведения», над которыми в процессе социализации (политической, правовой, социально-культурной и проч.) надстраиваются более сложные «репертуары поведения». В свою очередь, «закрепление “репертуаров поведения” происходит по “закону упражнения”, т.е. благодаря повторению одних и тех же реакций в ответ на одни и те же или иные стимулы. Первичный поиск реакций на те или иные стимулы идет методом проб и ошибок» .

При этом политический анализ направлен на реконструкцию и интерпретацию различных стилей властного взаимодействия (гендерных, возрастных и т.п.), описание национальных, расовых, этнических политических и правовых архетипов ". В данном случае предполагается, что архетипические темы и сюжеты в развитии политической культуры и политического поведения можно выявить и выделить, как неизменные доминанты, присутствующие на всех этапах ее трансформации, несмотря на различные повороты в эволюции данной культуры. Несмотря на то, что конкретное содержание политической культуры, ее институционально-властной конфигурации, процессуального и деятельностного аспекта может сильно варьироваться, архетипическая форма их развития сохраняется и воспроизводится из поколения в поколение[39]. В этом аспекте, в теоретико-практическом плане возникает вопрос о соотношении архетипического кодирования и непосредственного политического опыта. [41] [42] [43]

Таким образом, архетипические структуры и модели — это кристаллизация социально-политического опыта, с течением времени фиксирующего базовые сценарии политического мышления, режим-ность властного взаимодействия между личностью, обществом и государством, формообразующие тенденции в институциональной организации социума. При этом данные структуры и модели сосредоточивают опыт в соответствии с врожденными схемами и санкционируют опыт последующий. В свою очередь, образы, представления, система ценностей и оценочных характеристик, происходящие из архетипических структур, вовлекают нас в поиск аналогий в окружающем мире. Взаимодействие между этими врожденными структурами и окружающей нас политической действительностью приобретает положительное или отрицательное (правовой нигилизм, политическая аномия и т.п.) значение в зависимости от того, насколько удачно, адекватно соответствие между ними1.

В контексте коллективистской (биологизагорской и психологиза-торской) установки политического мышления в принципе используются те же теоретико-методологические установки в интерпретации сущности политических институтов и их функциональных характеристик, однако основной акцент делается на доминантах и факторах, обусловливающих коллективное поведение. Так, в биологизаторском направлении обосновывается, что институциональная политическая организация закрепляет и воспроизводит сложное и динамическое взаимодействие врожденного и приобретенного в обществе, а этнический, биологизаторский барьер является «самым мощным фактором дифференциации населения в процессе его исторического и биологического развития»“.

Здесь речь идет главным образом об инстинктах, «то есть моделях, составляющих самоочевидное (неосознанное и нерефлексируемое) изначальное основание человеческого восприятия и поведения. Более того, выясняется, что эти инстинкты этнически дифференцированы, то есть отличаются у разных народов. Это значит, что, хотя нам кажется, будто мы видим мир и действуем в нем естественным для человека вообще образом, в действительности мы воспринимаем и осваиваем его в манере человека определенной национальности. И это различие запрограммировано в силу его врожденности» [44] [45] [46]. Так, например, отмечается, что «во всех русских группах вне связи с географической дифференциацией отмечаются близкие варианты» поведений, реакций, эстетически воспринимаемой красоты и внешности, справедливости и т.д.1

Следовательно, различные социальные, политические, правовые и иные культурные факторы находятся в определенном «синергетическом (взаимоусиливающем) воздействии с биологическими... Возникающие вследствие дивергенции сравнительно небольшие генетические различия между двумя группами людей проецируются в культуру и социальность, формируя групповую дифференциацию по культурным, лингвистическим и хозяйственным признакам. В свою очередь, накапливающиеся культурно-лингвистические и социальные различия усиливают склонность к сотрудничеству со “своими” и враждебность к “чужим”... Общая схема такова: биология — культура — биология» . Кроме того, разница между типами политического мышления, поведения и взаимодействия связывается с преимущественной активностью различных полушарий головного мозга, правого и левого полушария. Так, например разность восточного и западноевропейского политического мышления обосновывается тем, что в первом варианте высокая активность левого полушария детерминирует пространственно-образное мышление, а во втором — логикодискурсивное" .

В контексте психологизаторской установки (Б. Бажанов, Л. Гумп-лович, Э. Дюркгейм, Н.М. Коркунов, Г. Лебон, Л.И. Пегражицкий, Г. Тард, Э. Фромм, К. Хорни, А.Г. Чернявская, Е.Б. Шестопал и др.) выявляются и интерпретируются различные психологические «склонности», «установки», «влечения», «предрасположенности» и т.п., которые выступают в качестве источников, первичных элементов социального, политического, правового и иного взаимодействия, затем опосредуются вторичными институциональными формами взаимодействия — религия, право, мораль, государство и т.п. Другими словами, фундаментальным источником становления и устойчивыми факторами развития социально-политической организации здесь объявляются психологические свойства людей, малых групп и больших общностей. Например, Г. Тард обосновывает, что все политические и общественные институты можно однозначно свести «к первичным психологическим элементам, возникающим под влиянием примера и в результате подражания» . Э. Фромм полагает, что основанием различных политических режимов и их особенностей являются психологические факторы, «действующие в качестве активных сил процесса [47] [48] [49] [50] общественного развития». Все это, по его мнению, актуализирует научный анализ проблем «взаимодействия психологических, экономических и идеологических факторов» .

С точки зрения Л.Я. Гозана и Е.Б. Шестопала, «психологические закономерности могут быть обнаружены и в большой политике, и во взаимоотношениях рядовых граждан». При этом авторы подчеркивают, что психологическому подходу к властным отношениям свойственно «восприятие институтов власти, установки по отношению к властным фигурам, адекватность осознания степени зависимости от носителей власти и т.п.». Главный вопрос в психологической трактовке властных институтов — реконструкция «психологических механизмов власти: почему люди готовы принимать одну власть, подчиняться одним людям или правилам, но решительно, иногда жертвуя жизнью, отвергают другую?»[51] [52].

В отечественной государствоведческой мысли существует целый комплекс фундаментальных исследований, раскрывающих психологические основания формирования и функционирования государственной власти. Безусловно, одними из наиболее известных психологических интерпретаций институтов государственной власти являются концепции Н.М. Коркунова, Л.И. Пстражицкого и П.А. Сорокина. Так, указанные исследователи основу как различных социальных явлений (власти, права, морали и т.п.), и функционирующих институций (государственная власть, законодательство и проч.) усматривали в психике людей. Известно, что Н.Н. Коркунов, анализируя содержание публично-властных и частных властных отношений, приходит к убеждению, что их основой, ядром выступает осознание зависимости: «Власть есть сила, обусловленная нс волею властвующего, а сознанием зависимости подвластного... государство может властвовать, не обладая ни волею, ни сознанием, только бы составляющие его люди сознавали себя зависимыми от государства» [53]. Причем степень осознания подвластными своей зависимости, по Коркунову, формирует не только социальные признаки государственной власти, ее характер и функциональное назначение, но и задаст меру и границы власти государства. Поэтому и систему государственной власти он характеризует как качественное «состояние установившегося властвования».

Сходные мысли высказывает русский правовед Л.И. Петражицкий: «Государственная власть есть... социально служебная власть. Она не есть “воля”, могущая делать что угодно, опираясь на силу, как ошибочно полагает современное государствовсдснис, а представляет собой приписываемое известным лицам правовой психикой этих лиц и других общее право повелений и иных воздействий на подвластных для исполнения долга заботы об общем благе»[54]. При этом «весь психический материал, необходимый для существования хотя бы и самой элементарной государственной организации, накапливается веками»". Поэтому и нельзя так просто отмежеваться силой только разума от сложившихся вековых народных переживаний, сформировавших психические установки и национальный образ власти, перестроить весь институционально-властный каркас и саму государствоведческую практику .

Институциональная установка политического мышления получила свое развитие в произведениях французского методолога М. Фуко, у социально-политических философов М. Хардта, А. Негри, итальянского мыслителя Д. Агамбена и др. В данном случае институционально-функциональные характеристики государственной власти связаны с организацией и управлением жизненными процессами индивида. Здесь обосновывается, что институты власти берут под свою правовую регламентацию пропорцию рождений и смертей, уровень воспроизводства, роста населения, внутренние и внешние миграционные процессы, индивидуальное и коллективное страхование и т.д.: «Именно на рождаемость, заболеваемость, на различные формы биополитической ущербности (мигранты, безумцы, различные иные социальные девиации и отличия от социальной нормы — Прим, автора), на воздействие среды, на все это биополитика начнет распространять свое знание и определять соответственно область вмешательства своей власти»[55] [56] [57] [58] [59].

Таким образом, биополитика, по мысли Фуко, имеет дело прежде всего с населением, которое рассматривается «как юридическая и политическая проблема». Население и процессы его развития становятся не только объектом знания, но и пристального наблюдения и управления. При этом основополагающей задачей является установление регулирующих механизмов, «которые в проблематичной области глобального населения смогут установить равновесие, поддержать его, установить род гомеостаза, обеспечить компенсацию; короче, внедрить механизмы безопасности в ту область случайного, где проживает население... оптимизировать, если угодно, состояние жизни».

М. Фуко подчеркивает, что в отличие от дисциплинарных форм господства биополитическое господство и свойственная ему политическая рациональность ориентированы на достижение социального равновесия, обеспечение упорядоченности в глобальном социальном развитии и «биологической гомогенности» (установление и поддержание единого стиля жизни). Это знания и технология власти, которые направлены на регулирование нс индивидуальных тел, а на способ жизни, они «заново группируют присущие населению массовые действия. Стремятся контролировать серию случайных событий, могущих произойти в живой массе; стремятся контролировать (при случае модифицировать) вероятности, во всяком случае, компенсировать ее последствия. Такая технология стремится не к индивидуальной дрессировке, а к глобальному равновесию... к сохранению целого по отношению к внутренним опасностям» .

При этом типе публично-властного взаимодействия происходят процессы так называемой «медикализации» власти и политического процесса. Фуко отмечает, что если раньше классическая мысль различала законное и незаконное, то в современной политической действительности, кроме вышеназванной бинарной оппозиции, привносится [54] еще и разделение на нормальное и ненормальное. Так, замечает он, именно благодаря процессам «медикализации» в политическую мысль вторгаются категории «нормальности», «полезности» и проч., что выстраивает «своего рода иерархию более или менее способных индивидов: тех, кто соблюдает определенную норму; тех, кто отклоняется от нее; тех, кого можно исправить; тех, кого нельзя исправить; тех, кого можно исправить таким-то средством; тех, для кого следует употреблять иные средства» .

Следовательно, по мысли Фуко, данный тип властно-правовых отношений формирует такую модель, при которой под видом учреждений, ответственных, на первый взгляд, за защиту и безопасность, в «социальное тело встраиваются» властные технологии господства, с помощью которых жизненный мир и потребности индивидов становятся объектом управления и подчинения. Поэтому государство, гарантирующее безопасность, есть государство, которое обязано вмешиваться во всех случаях, когда течение повседневной жизни нарушается каким-либо исключительным событием. И «сразу же закон оказывается неприемлемым; и сразу же оказываются необходимыми упомянутые разновидности вмешательства, исключенный и незаконный характер отнюдь нс должен выглядеть знаком произвола или избытка власти, но выглядеть, напротив, знаком заботы» .

В то же время, по мнению М. Фуко, важно в настоящей политической действительности взаимно развиваются и поддерживают друг друга два последних типа публично-властных отношений. Дисциплинарный тип властного господства составляет как бы фундамент современного государственно-правового режима, «верхние этажи которого занимает центральная государственная власть. Здесь государственное насилие в отношении граждан имеет скрытую форму, оно запрягало под оболочкой закона». Ниже уровня центральной власти «в обществе царит сила, действующая не от имени закона, а при опоре на правила внутреннего распорядка, характерные для таких институтов, как тюрьма, школа, армия, клиника»3. В свою очередь биополитиче-скос господство действует на другом уровне, оно берет под свой контроль все население и обеспечивает ему социальную безопасность, опираясь при этом она на бинарную оппозицию нормальное — ненормальное . Следовательно, обратной стороной государственной рациональности и законности оказывается сила, действующая посредст- [61] вом дисциплинарных принуждений и приведения к норме, т.е. «нормализующая» власть, развиваемая в гражданских институтах.

Пятая теоретико-концептуальная установка политического мышления связывает институциональные и функциональные характеристики государственной власти с социально-культурными условиями и структурно-процессуальными аспектами общественного взаимодействия. В данном варианте сущность и функции институтов государственной власти неразрывно связываются с социальным опытом, нормативно-ценностной моделью конкретного общества, спецификой и характером общественного взаимодействия. При этом ее функционирование напрямую связано с условиями и социальным контекстом, которые способствуют институционализации определенной модальности властных отношений, специфической конфигурации публичноправовых институтов власти и системы социальных представлений о них, требований и ожиданий от функционирования последних. Все это в совокупности образует определенный культурный текст эпохи, внутри которого «считывается», развивается и изменяется институционально-властная практика.

Так, функции власти, и в частности государственной власти, для Т. Парсонса связаны с тем, что она является обобщенной способностью, поддерживаемой действующими институтами (выражающими коллективные цели, интересы, потребности), которая состоит в том, чтобы «добиваться от членов коллектива выполнения их обязательств, легитимизированных значимостью последних для целей коллектива, и допускающей возможность принуждения строптивых посредством применения к ним негативных санкций, кем бы ни являлись действующие лица этой операции»[61]. Здесь сущность как самой власти, так и ее институциональной конфигурации, и функциональной направленности связывается с социальными отношениями, являющимися источниками возникновения всяких институций, реализуемых ими функций в обществе, а также выступающими факторами эволюционной динамики институциональной организации общества. Например, с позиции современного политического исследователя Горана Тербо-на в социологическом варианте осмысление власти и функционирования организующих и реализующих ее публичных институтов связывается напрямую с социальными отношениями, которые снимают традиционные властные проблемы" (например, какие классы стоят у [63] власти, кто кем управляет, как ограничить власть определенных субъектов и т.п.) и акцентируют внимание на ресурсе обмена и постоянного перераспределения1, на качестве властных отношений и проч.“ Политического социолога П. Бердьё, в противовес традиционному принципу политического мышления, больше интересует не сам субъект властных отношений как элемент определенной институциональной структуры, а условия и институциональные практики, обусловливающие его действия. Как правило, при традиционном подходе исследователь встает в объективную позицию, интерпретируя и комментируя субъекта как частицу (элемент) структуры, абстрагируя его от социального действия и лишая на уровне обобщенного анализа познавательной активности и роли случайных отклонений в его деятельности. У Бердьё социальный актор выступает как сознательно действующий в рамках определенного социального поля, подчиняясь конкретным институциональным правилам и социально-властным стратегиям. Такая социальная диспозиция (габитус) актора в конкретном поле со-циоментальной структуры позволяет классифицировать и продуцировать специфические виды властных практик. Эта включенность в политический дискурс, с одной стороны, способствует процессу успешной политической социализации, а с другой — создает возможность для эффективного действования и принятия решений [64] [65] [66].

С точки зрения П. Бергера и Т. Лукмана, в функциональные характеристики государственной власти входит не только поддержание определенного социального порядка и сложившейся институциональной структуры общества, но и, главным образом, обеспечение посредством властных институций интерсубъективного социального мира с присущим ему «объективным»/«признанным» корпусом знания. Значимость последнего обусловлена тем, что «реальность повседневной жизни содержит схемы типизации, на языке которых возможно понимание других и общение с ними в ситуациях лицом-к-лицу... Наше взаимодействие лицом-к-лицу будет упорядочено этими типизациями» .

Любой институт, обеспечивающий социальный порядок, по утверждению исследователей, это опривыченная мыследеятельность людей, именно она выступает источником становления различных социальных институтов и фактором их общественного генезиса: «Всякая человеческая деятельность подвергается хабитуализации (т.е. оп-ривычиванию). Любое действие, которое часто повторяется, становится образцом, впоследствии оно может быть воспроизведено с экономией усилий и ipso facto осознано как образец его исполнителем... Институционализация имеет место везде, где осуществляется взаимная типизация опривыченных действий деятелями разного рода, иначе говоря, любая такая типизация есть институт» .

С этой точки зрения любой политический институт, политический порядок в целом всегда историчен и уникален, формируется в конкретных социально-культурных условиях и функционально определен именно этими условиями: «Институты всегда имеют историю, продуктом которой они и являются. Невозможно адекватно понять институт, не понимая исторического процесса, в ходе которого он был создан. Кроме того, институты уже благодаря самому факту их существования контролируют человеческое поведение, устанавливая предопределенные его образцы, которые придают поведению одно из многих теоретически возможных направлений» .

Данные теоретико-методологические установки являются основой и в политической концепции Джона Грея, который утверждает, что проект обустройства политической жизни общества — это не просто набор эффективных принципов, средств и институтов, утверждающих рационально организованный порядок отношений, но, прежде всего, целостный образ жизни. Поэтому с его точки зрения не может суще- [67] [68] [69] ствовать единой, годной для всех идеально-типичной модели политических, государственных, экономических и социальных институтов, способных организовать эффективный и стабильный порядок: «Есть разнообразие исторических форм, каждая из которых коренится в плодотворной почве культуры, присущей определенной общности». И, следовательно, институты, «не отражающие национальную культуру или нс соответствующие ей, не могут быть ни легитимными, ни стабильными: они либо видоизменяются, либо будут отвергнуты теми народами, которым они навязаны» .

Другими словами, стабильность и легитимность политических и государственных институтов будут зависеть от того, насколько данные формы организации и результаты их функционирования остаются этически, культурно и экономически приемлемыми для основной массы населения. Причем процесс государственно-правовой преемственности, по мнению Дж. Грея, «позволяет приверженцам различных культурных традиций обеспечить отражение этих традиций в правовых порядках, которым они должны подчиняться, не прибегая к сепаратистским действиям, неизбежным там, где единое государственное образование или поселение, охватывающее множество народов, устанавливает абстрактный, унифицированный правопорядок, коему все должны подчиняться» .

Другое направление в рамках данной установки политического мышления характеризует институциональные и функциональные характеристики государственной власти со структурно-процессуальных позиций. Этот теоретико-методологический подход базируется на рассмотрении политического порядка в качестве объективной структурно-процессуальной тотальности: «Здесь основной акцент делается на исторических социальных контекстах и модальностях власти», и этот взгляд на властную организацию общества, по мнению Г. Тербо-на, сформировался в рамках диалектико-материалистической методологии .

В данном случае обосновывается, что «содержание» властных отношений, их институционализация в определенные политические структуры, детерминирующие процесс государственного управления, зависят от типа общества, основанного на конкретно-исторической специфике социально-экономических отношений. В этом аспекте «власть в обществе, конечно, следует изучать не только с точки зрения неспецифической, надорганизованной власти организованных элит, но и с точки зрения самой формы организации, особенно формы организации груда, который различается но типу и объему господства [70] и независимости, но марксистский акцент на эксплуатации и классе связан с рассмотрением власти лишь в общем понимании последней... Определение власти с точки зрения ответственности, выбора и согласия и разграничения между судьбой, принуждением, авторитетом, манипулированием и властью присущи субъективистскому дискурсу и как таковые лежат за рамками собственно марксистского анализа. Последний начинается нс “с точки зрения действующего лица”, а с точки зрения разворачивающихся социальных процессов» . Кроме того, в рамках данного направления важны не только структуры, обеспечивающие определенную конфигурацию властных институций и функциональную направленность, но и процессы воспроизводства властных отношений в обществе". Иными словами, в функциональные обязанности институтов государственной власти, как особой структуры, порожденной сложившейся системой социально-экономических отношений, входят производство и воспроизводство публичных отношений, поддержание определенной формы господства и типа государственно-правовой организации.

При этой политической установке исследовательская практика, направленная на анализ институциональных и функциональных характеристик государственной власти, связана с такими вопросами как: «какое общество, какие фундаментальные отношения воспроизводятся? При помощи каких механизмов? Каковы роль структуры и действия (или бездействия) государства (или местных органов власти) в этом процессе воспроизводства — способствуют ли они ему, просто делают его возможным или мешают ему? Анализ воспроизводства даст возможность ответить на вопрос о том, как связаны между собой в обществе различные проявления власти, даже если нс существует никакой осознанной межличностной связи... факт воспроизводства особой формы эксплуатации и господства служит свидетельством классового правления и важным аспектом власти в обществе» 3.

Стержневой проблемой в рассмотрении институциональных и функциональных характеристик государственной власти при этом подходе являются вопросы влияния государства на производство и воспроизводство определенных типов властных отношений. Поскольку в государственной структуре механизмы этого (воспроизводства получают официальное закрепление и нормативную поддержку, само правление одного класса, элитарной группы и т.п. осуществляется по- [71] средством институтов государственной власти. И по убеждению Г. Тербона в этом подходе главным итогом исследовательской практики является формирование типологии государственного вмешательства и типологии государственных структур, обеспечивающих это (вос)производство отношений и типа организации.

В завершении отметим, что анализ институциональнофункциональных характеристик государственной власти имеет очевидную теоретико-практическую ценность, поскольку они не только уточняют, конкретизирую социальную сущность, роль и назначение государственной власти, характер деятельности механизма государства (системы органов и структур), но и отражают ее разнообразные направления, приоритеты функционирования и разносторонние виды деятельности. При этом институт и функция неразрывны, взаимообу-словливают друг друга, а институциональность и функциональность государственной власти — это необходимые признаки ее существования и непременные условия ее функционирования в политическом процессе, обусловленные социально-культурными и политикоправовыми формами.

  • [1] Алексеев Н.Н. Очерки по общей теории государства. Основные предпосылки и гипотезы государственной науки. М., 2008. С. 151.
  • [2] Поэтому, исследовать государственную власть следует не только в качестве политического феномена, но и в контексте ее институциональноправовой организации. Именно политико-правовой срез проблемы позволяет адекватно описать институциональные и функциональные характеристики ее функционирования в современном политическом процессе.
  • [3] Коркунов Н.М. Лекции по общей теории права. СПб., 2003. С. 456.
  • [4] Гомеров И.Н. Государство и государственная власть. М., 2002. С. 545.
  • [5]Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М., 1997.
  • [6] Справедливо в этом плане отмечает В.Я. Любашиц, что в качестве «маркера» этих границ в эволюционных стадиях служит смена кода нормативных структур. Это своего рода институционализация кодов нормативного порядка, определяющих границы функционирования государственной власти и управления. Причем смена системы социальных функций ведет к модификации как этих нормативных кодов, так и границ функционирования государственной власти, в конечном итоге «к модификации или появлению нового политико-правового режима. Политико-правовые режимы тем самым концептуализируются через системы социальных функций» (См.: Любашиц В.Я. Эволюция государства как политического института общества. Ростов н/Д, 2004. С. 47-50).
  • [7] См. об этом: Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности, государства // Маркс К., Энгельс Ф. Избранные произведения: в 3-х т. М., 1986. Т.З.
  • [8] В этом плане институт, и в частности те или иные властные институты, трактуются с точки зрения «широкого подхода», разрабатываемого в исследованиях так называемого неоинституционального направления (или нового институционализма) анализа политического процесса. В этом контексте под институтом понимается не только формальные и устойчивые правила, процедуры и нормы, но и последний воспринимается в качестве символической системы, когнитивных сценариев и духовно-нравственных образцов (например, публичного взаимодействия личности, общества, государства), которые воспроизводят «рамки значения», управляющие мыследеятельностью человека, их взаимодействием / См. подробнее об этом: Hall Р., Taylor R. Political science and three new institutionalisms // Political studies. 19%. Vol. 44. 947.
  • [9] Любашиц В.Я. Указ. раб. С. 37. См.: Мертон Р. Социальная теория и социальная структура. М., 2006. С. 122-123.
  • [10] Кун Т. Логика и методология науки. Структура научных революций. М., 1977. 2 См. об этом: Дугина А.Г. Философия политики М., 2004; Миронова Н.И. Три парадигмы мышления - три подхода к государству - три культуры управления // Стратегии динамического развития России: единство самоорганизации и управления: материалы Первой международной научно-практической конференции // под общ. ред. проф. В.Л. Романова. М., 2004. Т. 2. Ч. 2. С. 203-214.; Соловьев А.И. Политология: Политическая теория, политические технологии. М., 2006. С. 31-50. 3 Алексеев Н.Н. Указ. соч. С. 160. 4 Хотя данный тип политического мышления свойственен в целом теологическому миросозерцанию и монархическим воззрениям в частности, однако в истории политической мысли существовали и рационалистические доктрины, обосновывающие институциональное строение государственной власти из вышеуказанной теоретической гипотезы, т.е. исходя из парадигмы разделения властвующих воль. Например, доктрина Т. Гоббса, по сути являющаяся «переходной» от божественного понимания политического устройства к рационалистическому; копвергациопная - т.е. совмещающая средневековую логику обоснования политических феноменов, и прежде всего государственной власти, с натурфилософскими гипотезами социального устройства. Так, Гоббс настаивал на мысли, что государственная власть является специфическим общественным целым, образующим единую волю из множества воль политических атомов; а само государственное единство, есть «persona artifi-cialis» или «corpus fictitium». Примечательно, что и классические теории «общественного договора» также использовали эту формулу - «corpus fictitium», в их содержание обосновывалось, что государство как политический союз и государственная власть являются продуктами договора, а не естественными, самостоятельно «выросшими организмами», имеющими самостоятельную политическую сущность (См. об этом: Алексеев Н.Н. Идея государства. СПб., 2001; Чичерин Б.Н. История политических учений. Новое время. М, 1872. Ч. 2)- , Салыгин Е.Н. Теократическое государство. М., 1999. С. 25. 2 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. М.,1998. С. 128.
  • [11] Витченко А.М. Теоретические проблемы исследования государственной власти. Саратов; М., 1982. С. 57.
  • [12] См. об этом: Григорян Л.А. Социалистическая государственная власть и представительная форма ее осуществления // Советское государство и право. 1969. №3. С. 89- 90.
  • [13] Кун Т. Логика и методология науки. Структура научных революций. М., 1977. 2 См. об этом: Дугина А.Г. Философия политики М., 2004; Миронова Н.И. Три парадигмы мышления - три подхода к государству - три культуры управления // Стратегии динамического развития России: единство самоорганизации и управления: материалы Первой международной научно-практической конференции // под общ. ред. проф. В.Л. Романова. М., 2004. Т. 2. Ч. 2. С. 203-214.; Соловьев А.И. Политология: Политическая теория, политические технологии. М., 2006. С. 31-50. 3 Алексеев Н.Н. Указ. соч. С. 160. 4 Хотя данный тип политического мышления свойственен в целом теологическому миросозерцанию и монархическим воззрениям в частности, однако в истории политической мысли существовали и рационалистические доктрины, обосновывающие институциональное строение государственной власти из вышеуказанной теоретической гипотезы, т.е. исходя из парадигмы разделения властвующих воль. Например, доктрина Т. Гоббса, по сути являющаяся «переходной» от божественного понимания политического устройства к рационалистическому; копвергациопная - т.е. совмещающая средневековую логику обоснования политических феноменов, и прежде всего государственной власти, с натурфилософскими гипотезами социального устройства. Так, Гоббс настаивал на мысли, что государственная власть является специфическим общественным целым, образующим единую волю из множества воль политических атомов; а само государственное единство, есть «persona artifi-cialis» или «corpus fictitium». Примечательно, что и классические теории «общественного договора» также использовали эту формулу - «corpus fictitium», в их содержание обосновывалось, что государство как политический союз и государственная власть являются продуктами договора, а не естественными, самостоятельно «выросшими организмами», имеющими самостоятельную политическую сущность (См. об этом: Алексеев Н.Н. Идея государства. СПб., 2001; Чичерин Б.Н. История политических учений. Новое время. М, 1872. Ч. 2)- , Салыгин Е.Н. Теократическое государство. М., 1999. С. 25. 2 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. М.,1998. С. 128.
  • [14] ' Там же. С. 128.
  • [15] Салыгин Е.Н. Указ. раб. С. 125.
  • [16] Жуве цель Б. де. Власть: естественная история ее возрастания. М., 2011. С. 62. '
  • [17] Данная политическая установка проявляет устойчивость и в современном политическом и правовом мышлении, получив своеобразное институционально-правовое оформление на конституционном уровне. Так, действующая Конституция РФ, определяя в ст. 10 основы политической организации государственной власти, устанавливает, что последняя разделяется на исполнительную, законодательную и судебную; однако в ст. 11 КРФ (отражающей принципы реализации публичной власти в государстве, т.е. какие органы реально осуществляют государственную власть) отмечается, что власть реально осуществляют Президент РФ, Федеральное собрание РФ, Правительство РФ и суды. При этом из текста Основного закона очевидно, что власть Президента РФ является центральной, символически выражающей единство системы публичной власти и целостность политического режима (См. об этом подробнее: Любашиц В.Я., Мордовцев А.Ю., Мамычев А.Ю., Морошкина О.И. Государственная власть: теоретико-методологические и правокультурные аспекты. М., 2012).
  • [18] Тихомиров Л. А. Монархическая государственность. М., 1998. С. 51.
  • [19] См. об этом подробнее: Смолин М.Б. Россия и демократия: «Если нам суждено жить, мы должны искать иных путей» // Тихомиров Л.А. Россия и демократия. М., 2007. С. 13.
  • [20]Тихомиров Л. А. Указ. соч. С. 52.
  • [21] Казанский П.Е. Власть Всероссийского Императора. М., 2007. С. 342.
  • [22] институциональные свойства государственной власти как политическую волю, направленную на выражение общественного блага, защиту частной собственности, поддержания порядка и т.п. {Локк Дж. Соч.: в Зт. М., 1988. Т. 3. С. 263). Ж.-Ж. Руссо отмечал, что «каждый из нас передает в общее достояние и ставит под высшее руководство общей воли свою личность», а «общественное соглашение дает Политическому организму неограниченную власть над всеми членами». Поэтому, по Руссо, государственная власть и ее решения имеют всеобщий характер, «формируют законы, выражающие общую волю» и т.п. {Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М., 1969. С. 161, 171, 180).
  • [23] См. об этом: Блок А. Государственная власть в европейском обществе. Взгляд на политическую теорию Лоренца Штейна и на французские политические порядки. СПб., 1880. С. 4-6. 2 Цит. по: Алексеев Н.Н. Очерки по общей теории государства. С. 161-162.
  • [24] Си.: Дахин А.В. Альтернативные метаморфозы глобализации // Космополис. 2003. № 3. С. 148-158.
  • [25] См.: Йейтс Ф. Искусство памяти. СПб., 1997; Nora Р. Between Memory and History: Les Lieux de M?moire // Representations. Berkeley, CA, 1989. №. 26. Фуко M. Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью. М., 2005. Ч. 2. С. 189.
  • [26] Фуко М. Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью. М. 2002. Ч. 1. С. 366-367.
  • [27] Фуко М. Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, вы
  • [28] ступления и интервью. М., 2006. Ч. 3. С. 152-153.
  • [29] Нора II. Проблематика мест памяти // Франция-память. СПб., 1999. С.
  • [30] 26.
  • [31] Алексеев Н.Н. Русский народ и государство. М., 1998. С. 373.
  • [32] См.: Шемшук В.А. Этическое государство: прошлое, настоящее, будущее. М., 2001.
  • [33] Шемшук В.А. Указ. соч. С. 33. •*
  • [34] Дугин А.Г. Философия политики. М., 2004. С. 277. “ История политических учений / под ред. нроф. К.А. Мокичева. 2-е изд., испр. М., 1971. Часть 1. С. 114.
  • [35] Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М., 1997. С. 17-19.
  • [36] Норт Д., Уоллис Д., Вайнгаст Б. Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества. М„ 2011. С. 59. 2 Там же. С. 443. 3 См. об этом подробнее: Агафонова Т.П., Гдалевич И.А., Мамычев А.Ю., Мордовцев А.Ю. Злоупотребление публичной властью и антикоррупционная политика в современной России. М., 2011. 4 Хантингтон С. Политический порядок в меняющихся обществах. М., 2004. С. 23. | Там же. С. 30. 2 Там же. С. 27. 3 См. об этом: Государственная политика и управление: в 2 ч. Ч. 2: Уровни, технологии, зарубежный опыт государственной политики и управления / под ред. Л.В. Сморгунова. М., 2007. С. 433.
  • [37] Фукуяма Ф. Сильное государство: Управление и мировой порядок в XXI веке. М., 2007. С. 5-7, 159.
  • [38] Соколова Р.И., Спиридонова В.И. Государство в современном мире. М., 2003. С. 168.
  • [39] См.: Ведер М. Хозяйство и общество / пер. с нем. под науч. ред. Л.Г. Ио-нина. М., 2007.
  • [40] См.: Ведер М. Хозяйство и общество / пер. с нем. под науч. ред. Л.Г. Ио-нина. М., 2007.
  • [41] Чернякин В.Г. Политические институты: методология исследования: монография. М., 2006. С. 43.
  • [42] См. об этом подробнее: Соловьев А.И. Политология: политическая теория^ политические технологии. С. 40.
  • [43] См. об этом: Большакова А.Ю. Архетип — миф — концепт (рубеж XX-XXI вв.). Теории архетипа7 Ульяновск, 2011.
  • [44] См. подробнее: Овчинников А.И., Мамычев А.Ю., Манастырный А.В., Тюрин М.Е. Юридические архетипы в правовой политике России. Ростов н/Д, 2009. С. 22-26.
  • [45] Хить Г.Л., Доли нова И. А. Расовая дифференциация человечества (дерма-тоглифические данные). М., 1990. С. 5.
  • [46] Соловей В.Д. Кровь и почва русской истории. М„ 2008. С. 62.
  • [47] Восточные славяне. Антропология и этническая история. 2-е изд. М., 2002. С. 234.
  • [48] Соловей В.Д. Указ. раб. С. 59.
  • [49] См.: Ротенберг В.С., Аршавский В.В. Межполушарная асимметрия мозга и проблема интеграции культур // Вопросы философии. 1984. № 4.
  • [50] Тард Г. Законы подражания. СПб., 1982. С. 38.
  • [51] Фромм Э. Бегство от свободы. М., 1995. С 14.
  • [52] Гозман Л.Я, Шестопал Е.Б. Политическая психология. Ростов н/Д, 1996. С. 62-64.
  • [53] Коркунов Н.М. Русское государственное право. СПб., 1909. Т. 1. С. 246.
  • [54] Так, например, поясняя это, П. Мейер в беседе с М. Фуко отмечает, что городская организация в современных западноевропейских государствах предполагает деление на блоки, где «к каждому кварталу приписан наставник, социальный работник, полицейский... которого в квартале должен знать каждый и который должен как справляться с поручениями старых женщин, так и обезвреживать нарушителей... Подобные наставники и социальные работники размещены гам для стимулирования социальности, для контроля и надзора» (См. об этом: Фуко М. Интеллектуалы и власть: избранные политические статьи, выступления и интервью. М., 2005. Ч. 2. С. 17). Причем социальные службы, некогда находившиеся в области функционирования гражданского общества, становятся сегодня институтами, связанными и зависящими от государства, выражающими и проводящими политику государственных интересов. В свою очередь, государственные интересы трактуются Фуко как практика «или скорее, рационализация практики, ситуирования между государством, представленным как данность, и государством, представленным как созидание и строительство (курсив автора)». При этом правом «начинают пользоваться совсем не как точкой опоры какого-либо лица», а для обоснования и защиты государственных интересов (что, кстати, приводит к формированию такого феномена, как «бюрократизация права»). Кроме того, ни теория права, ни фундаментальные права не являются критериями государственной деятельности, а «успех или поражение, и именно они оказываются теперь критериями правительственных действий, а вовсе не легитимность или иллегитимность (успех вместо легитимности)» (См. об этом: Фуко М. Рождение биополитики. С. 16-17; 24-25; 30-31). Опасность данного принципа — «успех вместо легитимности», особенно в переходных обществах, в транзитивном состоянии права и государства — в том, что он активизирует действие так называемых эффектов «плавающих рамок законности» и «ситуативности легитимирующих принципов».
  • [55] Петражицкий Л.И. Теория права и государства в связи с теорий нравственности. СПБ., 1910. В 2 т. Т. 1. С. 217.
  • [56] Там же. С. 35
  • [57] См.: Петражицкий Л.И. Теория и политика права. СПб., 2010.
  • [58] См.: Агамбен Д. Homo sacer. Суверенная власть и голая жизнь. М., 2001; Фуко М. Рождение биополитики, курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1978 - 1979 учебном году. СПб., 2010; Xapdm М, Негри А. Множество: война и демократия в эпоху империи. М., 2006.
  • [59] Фуко М. Нужно защищать общество: курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс. СПб., 2005. С. 256-257.
  • [60] Так, например, поясняя это, П. Мейер в беседе с М. Фуко отмечает, что городская организация в современных западноевропейских государствах предполагает деление на блоки, где «к каждому кварталу приписан наставник, социальный работник, полицейский... которого в квартале должен знать каждый и который должен как справляться с поручениями старых женщин, так и обезвреживать нарушителей... Подобные наставники и социальные работники размещены гам для стимулирования социальности, для контроля и надзора» (См. об этом: Фуко М. Интеллектуалы и власть: избранные политические статьи, выступления и интервью. М., 2005. Ч. 2. С. 17). Причем социальные службы, некогда находившиеся в области функционирования гражданского общества, становятся сегодня институтами, связанными и зависящими от государства, выражающими и проводящими политику государственных интересов. В свою очередь, государственные интересы трактуются Фуко как практика «или скорее, рационализация практики, ситуирования между государством, представленным как данность, и государством, представленным как созидание и строительство (курсив автора)». При этом правом «начинают пользоваться совсем не как точкой опоры какого-либо лица», а для обоснования и защиты государственных интересов (что, кстати, приводит к формированию такого феномена, как «бюрократизация права»). Кроме того, ни теория права, ни фундаментальные права не являются критериями государственной деятельности, а «успех или поражение, и именно они оказываются теперь критериями правительственных действий, а вовсе не легитимность или иллегитимность (успех вместо легитимности)» (См. об этом: Фуко М. Рождение биополитики. С. 16-17; 24-25; 30-31). Опасность данного принципа — «успех вместо легитимности», особенно в переходных обществах, в транзитивном состоянии права и государства — в том, что он активизирует действие так называемых эффектов «плавающих рамок законности» и «ситуативности легитимирующих принципов».
  • [61] Фуко М. Интеллектуалы и власть: избранные политические статьи, выступления и интервью. М., 2006. Ч. 3. С. 15. ' Там же. С. 46-47. 3 Самарская Е.А. Генеалогия против истории // Фуко М. Нужно защищать обн^ество. С. 8-9. 4 См. об этом подробнее: Фуко М. Ненормальное: курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1974-1975 учебном году. СПб., 2005.
  • [62] Фуко М. Интеллектуалы и власть: избранные политические статьи, выступления и интервью. М., 2006. Ч. 3. С. 15. ' Там же. С. 46-47. 3 Самарская Е.А. Генеалогия против истории // Фуко М. Нужно защищать обн^ество. С. 8-9. 4 См. об этом подробнее: Фуко М. Ненормальное: курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1974-1975 учебном году. СПб., 2005.
  • [63] Парсонс Т. О понятии «политическая власть» // Антология мировой политической мысли. М„ 1997. Т. 2. С. 479. Г. Тербон отмечает по этому поводу: «В социологическом варианте власть производится и действует в социальных отношениях... в ней проблемы класса и власти испаряются» / Тербон Г. Что делает правящий класс. Когда он правит? Некоторые размышления о различных подходах к изучению власти в обществе // Логос. 2003. № 6. С. 76.
  • [64] Например, политологи Дж. Бьюкенен и Д. Таллок в этом контексте указывают, что «этот подход включает политическую деятельность как специфическую форму социального обмена... взаимная выгода для всех сторон предположительно вытекает из коллективных отношений. Поэтому во вполне реальном смысле политическое действие считается средством, которое позволяет увеличить власть всех участников, если мы определяем власть как способность управлять вещами, желательными для человека» / Buchanan J., Tullok G. The Calculus of Consent. Ann Arbor: Univ. of Michigan Press, 1962. P. 23.
  • [65] 1 Так, в своей известной книге, посвященной политической власти и порядку известный американский политолог С. Хантингтон пишет, что «самое политическое различие между странами связано не с формой правления, а с его степенью (исходя из контекста работы, предпочтительней, на наш взгляд, сказать качеством публичной власти - Л.М.). Различие между странами, политика которых воплощает согласие, общность, легитимность, организацию, эффективность, стабильность, и странами, политика которых лишена этих качеств». В целом, по его мнению, все политические системы можно различать по уровню их политической институционализации, качеству властных институтов, организующих властные отношения в обществе, и уровню вовлеченности населения в политику /Хантингтон С. Политический порядок в меняющемся обществе. М„ 2004. С. 94-95.
  • [66] дарства, обладателя монополии на легитимное символическое насилие» / Бур-дъё П. Социология политики. М., 1993. С. 72
  • [67] Бергер П., Лукиан Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. М., 1995. С. 55.
  • [68] Там же. С. 90-92.
  • [69] Там же. С. 94.
  • [70] Грей Дж. Поминки по просвещению: политика и культура на закате современности. М., 2003. С. 115. 2 Там же. С. 264. 3 Тербои Г. Указ. раб. С. 77.
  • [71] Там же. С. 78. 2 Например, известный исследователь природы власти и властных отношений С. Льюке по этому поводу замечает, что «капиталистический процесс производства, рассматриваемый в общей связи или как процесс воспроизводства, производит не только товары, нс только прибавочную стоимость, он производит и воспроизводит само капиталистическое отношение» // Льюке С. Власть: Радикальный взгляд. М., 2010. С. 183. 3 Тербои Г. Указ. раб. С. 83.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>