Полная версия

Главная arrow Политология

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>

«ВНЕПРАВОВЫЕ», «НЕФОРМАЛЬНЫЕ» И «ТЕНЕВЫЕ» ФОРМЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ

Традиционно деятельность государственной власти в политической системе общества рассматривают в институционально-нормативном и структурно-функциональном аспектах, безусловно, важных для ее функционирования. Посредством их анализа выявляются сущность, основные функции и задачи, социальное назначение и роль государственной власти в политической жизни общества. Однако очевидно, что это не единственное измерение, форма деятельности государственной власти и ее взаимодействия с иными политическими субъектами. Конечно, традиционно государственная власть исследуется либо в качестве основного субъекта, центрального элемента (подсистемы) политической системы , либо в качестве системы государственных органов", специфической организационно-правовой формы деятельности3 или системы властных полномочий4 и проч. Другими словами, если систематизировать различные специализированные исследования, посвященные государственной власти, нетрудно увидеть, что именно институционально-правовой и структурно-функциональный подходы превалируют в интерпретации понятия, особенностей и содержания данной формы публичной власти.

Вместе с тем анализ государственной власти в современном политическом процессе предполагает рассмотрение различных форм ее функционирования, которые далеко не исчерпываются вышеуказанными аспектами. Более того, следует констатировать, что развитие [1] общественной системы, форм ее организаций, усложнение структуры потребностей, возникновения новых рисков и угроз на различных этапах эволюции социально-политической жизнедеятельности позволяют говорить о все возрастающей роли государственной власти и публичного управления в жизни людей. При этом современные процессы глобализации, социально-культурной типизации и политикоправовой стандартизации значительно увеличивают рискогенность функционирования локальных (провннциональных), национальных и региональных жизненных пространств, ставят в «жесткую» зависимость от деятельности государственной власти (например, обеспечение национальной безопасности, охрана национально-культурной, этнической и иной уникальности, государственные гарантии и защита от мировых военных, экономических, политических, др. нестабильностей, рисков, угроз и проч.). Все эти нестандартные ситуации, непредвиденные риски, возникающие нетипичные угрозы и т.д. создавали и создают как в прошлом, так и особенно в настоящем политическом процессе нестандартные формы деятельности, институты публичной власти, способы и методы государственного управления, режимы регламентирования общественных отношений.

Поэтому существует целый спектр форм репрезентации государственной власти в политической жизни общества, которые сегодня исследованы недостаточно. К ним, прежде всего, следует отнести «вне-правовую», «неформальную» и «теневую» деятельность государственной власти в современном политическом процессе. Справедливо в этом плане отмечает А.И. Соловьев, что систему государственной власти и государственного управления, место и роль этой публичной власти и специфику ее функционирования в политической системе рассматривают, «как правило, через перечень ее организационных принципов и функций (дисфункций), деятельность бюрократии, особенности институциональной структуры и ее параметры, в конечном итоге раскрывающие политическую и административно-правовую природу этого явления. Однако при таком в общем-то вполне правомерном подходе в первую очередь исследовалось легальное пространство государственного управления, а все иные его проявления едва ли не автоматически относились к частным девиациям и вкраплениям изживаемых его эволюцией “родимых пятен”» . Вообще, по справедливому замечанию известного политического аналитика Стивена Льюкса, достаточно важно при анализе феномена «власть», властных отношений, разворачивающихся в обществе «учитывать те аспекты, [2] которые менее всего поддаются наблюдению, ибо власть, без сомнения, тем эффективнее, чем менее она заметна» .

Многие исследователи современного политического процесса констатируют, что подобного традиционного понимания форм государственной деятельности, основанной на «субьект-объектной» структуре властно-правового веления, реально не существует, а является скорее формальной матрицей интерпретации данного феномена, смоделированного и используемого в большей степени для «публичной симуляции»“. Так, в контексте институционально-правового понимания сущности государственной власти порой складывается впечатление, что научный анализ часто как бы «не замечает» окружающего его социального бытия, а просто подгоняет последнее под содержание корпуса знаний. Рассмотрение форм деятельности государственной власти зачастую протекает в точном соответствии с принятыми в науке теоретическими постулатами и эвристическими схемами, в рамках которых остальные социальные формы так или иначе не принимаются в расчет, и традиционный институционально-правовой и структурнофункциональный анализ властных отношений от них полностью абстрагируется. В итоге возникает вопрос, а что если мы действительно «вступаем в такой тип общества, где юридическое все менее и менее способно кодировать власть и служить ей системой представлений?»[3] [4] [5].

Такой анализ (или особый тип политической рациональности) задает ограниченный «список» возможных объектов познания, игнорируя ге социокультурные формы, факторы, национальные духовные и нравственные доминанты функционирования государственной власти, которые не вписываются в «дискурсивный эталон». Данный тип навязывает исследователю определенный взгляд на реальные процессы и явления политической действительности, на источники тех или иных форм государственной деятельности, классифицирует знание на полезное, значимое для «истинной» науки и политической практики, соответствующим образом определяет сферы и направления развития политических исследований (инвестирования знания), интеллектуальную позицию и функцию исследователя в этой области и т.п.

Другой ракурс проблемы на исследование форм государственной власти предложил французский аналитик М. Фуко. С точки зрения его методологической позиции деятельность данного субъекта политической системы следует рассматривать не в традиционных теоретико-методологических координатах, в контексте которых уделяется внимание лишь «позитивным феноменам», а в контексте «негативных структур» — того, что не признается, не вписывается в доминирующий тип политико-правовой мыследеятельности, в рамки формирующегося общественного порядка в целом .

Итак, представляется, что «внеправовая» форма деятельности государственной власти является более комплексным и широким (в содержательном плане) понятием по отношению к таким формам, как «неформальная» и «теневая» деятельность, поскольку последние по определению являются внеправовыми, т.е. не урегулированными правом или нарушающими правовые установления. Это, безусловно, не означает, что данные формы деятельности являются негативными факторами развития политического процесса". Напротив, довольно часто внеправовые формы деятельности ведут к позитивным эффектам — к развитию системы государственной власти, форм, режимов, способов государственно-правового воздействия на политическую систему, общественную организацию в целом. Иными словами, вне- [6] [7] правовая деятельность выражена в различных видах формальной и неформальной деятельности государственных органов, их должностных лиц, которая или не опосредована правом (действующим законодательством), или противоречит ему (нарушает действующее законодательство).

«Внеправовая форма» — это деятельность государственной власти, нс связанная и нс опосредованная правом (хотя в некоторых случаях она может быть не урегулирована правом, но соответствовать действующему конституционно-правовому сэрою и духу институционально-правового порядка), которая может иметь как формальнопубличный, так и неформальный, теневой и неправовой характер. В свое время в рамках советской политэкономической теории государства данному аспекту уделялось значительное исследовательское внимание. Конечно, нельзя сказать, что это было одно из ведущих, актуальнейших направлений анализа сущности и специфики функционирования государственной власти, но все же внеправовая деятельность была частью исследовательской программы данного феномена . Так, в трактовке сущности, структуры и динамики государственной власти данный аспект имел важное значение в теории и практике государственного строительства, поскольку выражал в более «ярком», предметном аспекте проявление классовой природы властеотноше-ний.

Совершенно справедливо отмечалось, что внеправовая форма государственной власти так же важна и значима, как и правовая: точно так же как и правовая форма деятельности, она выражает сущность и назначение этого политического института, конкретизирует его классовую сущность, опосредует способы, методы и средства государственного воздействия на общественные процессы и т.д. С точки зрения А.М. Вигченко реальная политическая практика «свидетельствует, что не все государственные веления оформляются правом. Если признать, что государство функционирует только в рамках права, то придется допустить, что отсутствие правового установления в какой-либо сфере общественной жизнедеятельности неминуемо повлечет бездействие государства в тех случаях, когда государственная задача не мо- [8] жст быть решена в связи с тем, что она не вписывается в ранее изданный нормативный акт. Правовое оформление государственной деятельности не является всеобъемлющим фактором» .

Внеправовая деятельность государственной власти в политическом процессе исследовалась с различных сторон и в разных аспектах. Например, Имре Сабо рассматривал данный вид функционирования государственной власти в аспекте целесообразности и эффективности государственного управления теми или иными сферами общественной жизнедеятельности, полагая, что «у государственного органа всегда остается сфера “свободной” деятельности, определяемой принципом целесообразности, который иногда закрепляется в правовой сфере. Конечно, такая “свободная” деятельность не свободна в том смысле, что она детерминирована как внеправовыми факторами, так и общей правовой регламентацией порядка деятельности государственных органов»“.

Безусловно, наиболее известными и фундаментальными исследованиями, анализирующими внеправовую деятельность государственной власти, являются работы немецкого политолога и юриста К. Шмитта. Для него внеправовая деятельность вообще выступает критерием «подтверждения» верховенства власти в государстве, а способность к внеправовым формам осуществления власти является атрибутивным свойством всякой государственной воли, ее отличительным признаком от иных форм политической власти. Немецкий политолог считает, что правовые нормы, обеспечивающие режим законности и правопорядка, нуждаются в однородной ситуации, поскольку норма, как известно, регламентирует уже сложившиеся, типичные общественные отношения: «Норма нуждается в усредненной, однородной ситуации. Эта нормальность на самом деле не является просто внешней предпосылкой, которую юрист может игнорировать; напротив, она имеет прямое отношение к имманентной деятельности нормы. Не существует норм, применяемых к хаосу. Сначала должен быть установлен порядок: только тогда правовая система имеет смысл»

В этом плане смысл и назначение верховной, суверенной государственной власти заключаются в создании этой «нормальной ситуации», хаос, нестабильность, переходность и т.гг должны быть сначала упорядочены суверенной властью. Именно государственная власть в своей внеправовой деятельности (внеправовой, поскольку норма права не предусматривает и не может предусмотреть формы, способы и режимы функционирования власти в период нестабильности, хаоса, чрезвычайных ситуаций, здесь она бессильна), и только в ней, «созда- [9] [10] [11] ст нормальную ситуацию». Другими словами, только государственная власть принимает окончательное властно-волевое решение — действительно ли воцарится это состояние нормальности и определенный политический порядок, выражающий эту «ситуацию нормальности». При этом «каждое право является “правом, применяемым к ситуации”». Следовательно, сущность государственной власти, по мысли К. Шмитта, «правильно было бы определить нс как монополию санкции или власти, а как монополию решения... Исключительный (читай, внеправовой — Прим, автора) случай делает очевидной и более ясной сущность государственной власти. Здесь решения отличаются от правовой нормы, и власть демонстрирует, что не нуждается в праве, чтобы создать право... Исключение интереснее нормального случая. Последний ничего не доказывает, а исключение доказывает все; оно не только подтверждает правило: само правило живет исключением»1.

Даже в относительно устойчивом режиме функционирования политической системы, т.е. когда сложилась, например, демократическая конфигурация публично-властного взаимодействия между личностью, обществом и государством, возникают периоды так называемого «внеправового согласия» по поводу стратегии государственного развития, приоритетных целей правовой политики и т.п., формирующие «политический коридор возможностей», основанный на гражданском доверии и признании политической повестки. Это общественное согласие и доверие может легитимировать законодательно не оформленные виды деятельности, направленные на скорейшее решение острых национальных задач, удовлетворение потребностей и интересов: «Получая от граждан тот или иной мандат доверия, государство формирует некий политический коридор возможностей для своего административного аппарата, в рамках которого и осуществляется оперативное и непосредственное управление общественными отношениями» [10].

Причем в дальнейшем (в контексте стратегического уровня государственного управления) реализуемые внеправовые, но легитимированные обществом формы государственного воздействия на общественные процессы могут получить (в силу своей успешности, эффективности, полезности, адекватности социально-политическому развитию общества) институционально-нормативное оформление. В этом контексте целесообразно подчеркнуть, что на государственном уровне национальные интересы (сбалансированные и гармонизированные интересы личности, общества и государства) являются сами по себе достаточно абстрактными, содержание их подобно «плавающим рамкам интерпретации», что позволяет государственной власти не только «субъективировать» управленческие акценты и приоритеты, но и вы-

2

Там же.

Соловьев А.И. Указ. раб. С. 74.

бирать более эффективные и экономически целесообразные формы и методы их реализации с точки зрения технологического, бюрократического типа политической рациональности. Который по справедливому замечанию академика Г.В. Мальцева, «утверждает примат средств над целью, жертвует смыслом действия ради его эффективности, предпочитает частный интерес, легко фиксируемый технологически, интересам общим, публичным, государственным, в отношении которых возможны различные интерпретации. Заслуживает внимания, с точки зрения данной идеологии, только го, что можно включить в программу действий, техническую структуру, представить в технологическом системном единстве» г.

Отметим, что для русского политического мышления внеправовые формы деятельности государственной власти, практики создания временных, чрезвычайных и иных публичных институтов власти для решения возникающих проблем, рисков, угроз являются вполне традиционными. Так, например, по мнению известного историка и политолога, одним из характерных и важнейших свойств русской системы политического управления является ее внеправовой или, точнее, не-институционально-правовой характер. Здесь «основным элементом, “актором” администрации является не “институт”, а всякого рода “чрезвычайные комиссии” (ЧК). Разница между институтом и ЧК состоит в том, что первый орган конституционный, его существование закреплено в основополагающих нормативных актах; он действует в границах правового поля, его функционирование не ограничено во времени, полномочия четко определены и известны обществу... Вторые создаются тогда, когда задачи управления не решаются посредством институтов. Существование ЧК не закреплено в фундаментальных нормативных актах. Для этих органов возможен выход за пределы права; их действия нередко носят полусекретный (или даже секретный) характеру во всяком случае, общество знает о деятельности ЧК далеко не все»[13] [14].

В отечественной политической традиции анализировалась также внеправовая деятельность государственной власти, связанная, прежде всего, с идеократическим элементом ее функционирования. В ней традиционно политические, юридические и экономические институты и учреждения не имели самоценного и самодостаточного статуса, как наблюдается в западной политико-правовой традиции (где происходит фетишизация политических и правовых институтов), а по большому счету были ценностями вторичными, прикладными, обеспечивали в социальной действительности представление и реализацию ценностей первичного характера, таких как социальная правда, справедливость, порядок, гармоничность, духовная и нравственная свобода и т.п. При этом эффективность государственной и правовой жизни обусловливалась верой в правду, в социальную справедливость, т.к. уважение к правде значило намного больше, чем разумные законы и рационально организованные юридико-политические и социально-экономические институты.

Так, например, известный государствовед профессор М.В. Шахматов утверждал, что деятельность государственной власти по установлению и реализации народного идеала политического и социального устройства нс может быть регламентирована правом, поскольку позитивное законодательство не «нечувствительно» к сфере идеалов, чаяний, воззрений и т.п. С его точки зрения именно высокий государственный идеал давал публичной власти «силу и достоинство в глазах народа», опосредовал развитие конкретно-исторической политической формы и правового устройства 1. Болес того, например, такая устойчивая ценностная установка и политическая практика, как «подвиг власти», по мнению русского государствоведа, вообще не вписывалась в формально-нормативные рамки, всегда выходила за нее, была выше и важнее любых конкретных правовых установлений. Подобные ценности и положения национальной политической культуры следует, по утверждению профессора Шахматова, воспринимать в качестве «формы особой идеально-государственной доктрины», формирующей «рамки» эволюции российской государственно-правовой организации. Причем эти ценности и положения выступают национальным властно-правовым порядком «аналогично порядку естественного права» .

По мнению П.Е. Казанского, «вековые политические убеждения и навыки имеют гораздо более реальное, жизненное значение, чем постановления даже крупнейших государственных законов», и реализуя их, государственная власть может выходить за пределы действующего государственного права. Здесь, конечно, следует отметить, что русский ученый говорит, прежде всего, о власти верховной (императорской), в свою очередь, власть управительная (законодательная, исполнительная, судебная) должна реализовываться в строго установленном законом порядке, хотя этот порядок и может быть преодолен решением суверенной, верховной власти . При этом верховная власть реализует всегда и исключительно правообразующую (создает право вообще, «гарантирует его существование и действие» — как у Шмита), учредительную (учреждает собственно определенный порядок и

| Шахматов М.В. Государство правды. М.,2008. С. 9.

  • 2 Там же. С. 13-14.
  • 3 Казанский П.Е. Власть всероссийского императора. М., 2007. С. 24.

нормальную ситуацию) и чрезвычайную (ситуация, связанная исключением, о чем говорилось выше) власть, т.е. это власть «главных решений» в делах государства и жизни народной, и состоит в установлении общих правил и решений чрезвычайных ситуаций: «Государю Императору принадлежит, во-первых, власть правообразующая (путем указов и законов в формальном смысле слова), а в том числе, с одной стороны — учредительная, а с другой — крайняя и чрезвычайная. Во-вторых, Ему же принадлежит право решений относительно всех главных явлений государственной жизни, как, например, война и мир, замещение главных государственных должностей и пр., которые правом наперед регламентированы быть не могут» [15].

В свою очередь текущее администрирование осуществляют органы государственной власти, разделенные по полномочиям, т.е. с одной стороны, это вертикальное разделение — по территории; а с другой — по горизонтали, разделение властей на законодательную, судебную и правительственную. Кроме того, по его убеждению, в исследовании государственной власти не следует правовой вопрос ставить в качестве основного, доминирующего, это «было бы крупной ошибкой, если бы мы, увлекаясь юридическими формулами, просмотрели то, что главным основанием и двигателем жизни является не право, а национальное самосознание, религия и нравственность»".

Эти методологические воззрения к внеправовой деятельности государственной власти основываются на том, что существующие социальные, политические и правовые ценности неравнозначны и разнохарактерны, имеют различное социокультурное и духовнонравственное содержание и значение. Например, конкретный политический и правовой порядок устанавливает и поддерживает посредст- [16] [17] вом юридических и политических институтов, механизмов и средств определенную упорядоченность, желаемое социально-правовое состояние (замиренную среду — Б.А. Кистяковский), в контексте которого взаимодействуют политические субъекты, удовлетворяя частные и публичные интересы и потребности.

Однако в этом случае социокультурной ценностью является сам порядок отношений, а конкретные правовые, социальные, политические институты и механизмы выступают лишь средством, инструментом его воплощения и поддержания, т.е. представляются в качестве ценностей второго порядка. В силу этого политические институты и государственные учреждения, модели и механизмы взаимодействия формируют (должны формировать!) на уровне публичного дискурса единую публично-властную среду развития и функционирования общественных отношений, которая, в свою очередь, обеспечивает упорядоченность социальных отношений и отражает специфику и закономерности развития социокультурной системы.

В теоретико-практическом плане внеправовую деятельность государственной власти можно рассматривать в различных аспектах. Связано это в первую очередь с тем, что правовая регламентация, как справедливо отмечает А.М. Витчснко, нс поглощает вес без исключения веления государства. Возможность свободного усмотрения государственной власти имеется во многих сферах ее жизнедеятельности. Государство повелевает и в тех случаях, когда “молчит право”. Обусловлено это не только сложностью и многогранностью государственной деятельности, но и динамичностью, а порой и неповторимостью общественных отношений, с которыми имеет дело государство. Вот почему в общественной жизни иногда возникает такая ситуация, при которой не всякий случай властного решения бывает предопределен правовой нормой» .

Развитие внеправовой формы деятельности государственной власти связано и с организационно-правовой структурой ее функционирования, а именно с возникающими деформациями в политическом и правовом мышлении граждан, должностных лиц; с низкой эффективностью и легитимностью деятельности органов внутренних дел и иных правоохранительных органов; с возникающими в переходный период политической организации эффектами правовой и политической аномии и дисномии. При эти деформации выражается в массовых явлениях политического, правового и духовно-нравственного инфантилизма (несформированность и пробельность правовых и нравственных, этических взглядов, знаний, установок, представлений, идеалов и т.п.), нигилизма (игнорирование нравственных ценностей, требований закона, отрицание социальной значимости и ценности социально-нормативных систем и проч.), криминализации (сращивание [15] правового сознания граждан, сотрудников правоохранительных и иных органов с преступными структурами)[15].

Кроме того, деформации обуславливаются также процессами стс-реотипизации — формирования политических клише и стереотипов в процессе публично-властной деятельности. Как отмечает П.ТТ. Баранов, наиболее характерными для данной формы деформации являются шаблоны, например, обвинительного уклона во властно-правовом взаимодействии уполномоченных должностных лиц с гражданами; презумпция собственной непогрешимости в решении профессиональных вопросов; стереотипы закрытости (практически «юридической сакральности») внутренней властно-правовой деятельности и жесткая внутренняя психологическая «самоцензура»; ориентация на ужесточение наказания и прочС

Данные деформации порождают, по мнению исследователя, не только все сферы, но и уровни политической культуры и правосознания. Они вторгаются в область специализированных знаний, которыми пользуются граждане и должностные лица, разрушают политические, правовые и нравственные установки, чувства, убеждения, искажают политико-правовое и духовно-нравственное мировоззрение. Современные деформации политико-правового мышления во многом связаны с транзитивностью социально-политической организации российского общества, ломкой традиционных ценностей и мировоззренческих ориентиров развития, духовно-нравственной дезориентацией и социальной аномией. Все это обусловливает нигилистическое отношение к праву и существующей политической действительности. Нигилистическое отношение к политическому порядку и праву, бесспорно, является деструктивным фактором, разрушающим как саму политическую организацию общества, так и ее ценность, и активизируют процесс искажения политического и правового сознания и т.д.

Общеизвестно, что субъективный состав нигилистических отношений включает отдельных индивидов, склонных в своем политическом мышлении и поведении к делинквентной и криминальной форме реализации своих интересов и потребностей, социальные группы, организованные с целью достижения своих идейных и материальных целей неправомерными, неформальными или аморальными средствами, а также и должностных лиц государства, чиновников, ведомственных управленческих подразделений и т.п. [20] [21]

Иногда к этим группам относят в целом и «управленческо-бюрократический аппарат, руководствующийся легистскими принципами этатиского неправа» . Вспомним в этом контексте цивилитар-ную концепцию В.С. Нерсесянца, в которой он обосновывал, что закон, принятый в этатиских целях, нарушающий формальную свободу, справедливость и равенство, нарушает само существо права, его ценность“. В свою очередь, действия государственных служащих представляют собой именно нигилистическое отношение к праву, к правовой реальности, инициирующие развитие различных форм внеправо-вой деятельности органов государственной власти и их должностных лиц.

Кроме того, по мнению известного политолога Д.Е. Фурмана, на постсоветском пространстве закономерно сложились и достаточно успешно воспроизводятся авторитарные имитационные демократические политические системы (Россия, Белоруссия, Туркменистан, Таджикистан, Грузия, Казахстан и др.), довольно часто использующие внеправовые формы государственной деятельности, в которых для легитимации власти осуществляется «ритуализация» избирательной системы, поддерживаются иллюзии всенародных выборов и т.п. В этих системах, с одной стороны, повышается влияние спецслужб на политику, экономику и проч., а с другой — происходит уменьшение формально-правового пространства властных практик, что активизирует и расширяет внеправовую деятельность государственной власти.

При этом активность государственной власти в публичной сфере все больше напоминает «политические спецоперации», реализующиеся «где-то на грани законного и незаконного (формируя так называемые «плавающие рамки законности» или развивая феномен «ситуативной законности» во властной деятельности и «индикативный ха-

з

рактер правовой активности» , законность по индикаторам или «сга- [22] [23]

тистичсскую законность»1Прим, автора) или вообще за пределами закона (формирование неправового пространства властной деятельности — Прим, автора)... контроль над высшей бюрократией, олигархами и региональными “баронами”, их проверки на лояльность... — все эти необходимые для поддержания системы действия по сути своей представляют “тайные операции”. Они становятся не чем-то исключительным, а постоянным и важнейшим аспектом любого политического действия» .

Вообще, по заключению известного политолога В.Б. Пастухова, российский конституционализм весь пронизан «политически оправданной» внеправовой деятельностью государственной власти. Современная Конституция РФ, по его мнению, «в чистом виде продукт политической власти, ее атрибут. Она представляет собой акт рационализации власти путем се институционально-нормативного структурирования. Принятие такой конституции способно сильную власть сделать еще сильнее. Но как продукт власти, вне власти она не имеет никакого самостоятельного значения... источник ее устойчивости не в обществе, а в государстве», она выступает в качестве политического инструмента оправдания и легитимирования властно-управленческих решений, которые нс всегда соответствуют букве и духу права. И поэтому дискуссии, связанные с изменениями конституционных основ российского общества и принципов функционирования государственной власти, по убеждению исследователя, носят скорее инструментально-властный характер, обеспечивая правовую институционализацию или изменение политических стратегий власти. Так, сегодня «инструментарий (конституционно-правовой), созданный в свое время для первого российского президента, не способен обеспечить интересы политической элиты на новом этапе перехода власти из одних рук в другие. Нужен новый юридический каркас, в который будет облечена новая политика»[24] [25] [26].

Обращаясь к пониманию сущности неформальных отношений в системе государственной власти, следует отметить, что вообще властные отношения в институционально-политическом плане следует классифицировать на формальные (точнее формально-нормативные в аспекте реализации государственной деятельности), т.е. открытые, публично-властные отношения между государством, его органами и иными политическими субъектами, находящиеся на виду, под постоянным социальным контролем, и, соответственно, неформальные отношения — отношения частного, субъективного характера, приватные, являющиеся закрытыми (скрытыми) для публичного наблюдения, обсуждения и лишь косвенно поддающиеся (в той или иной степени) социальному влиянию.

При этом формальные практически всегда обладают институционально-нормативными и структурно-функциональными характеристиками, поскольку к ним, как правило, относятся, с одной стороны, формы и модели политического взаимодействия, которые установлены (зафиксированы) в действующем законодательстве; а с другой — публично-властные отношения, уже сложившиеся в обществе, «опри-выченные», т.е. вошедшие в ткань социально-политического взаимодействия как наиболее типичные, эффективные, позитивные формы и модели взаимоотношений в системе личность — общество — государство.

По сути, становление формальных отношений, — это становление самих социально-властных институтов, организующих и контролирующих организацию власти и ее осуществление, политическое взаимодействие между различными акторами публичного пространства. Справедливо в этом плане отмечают П. Бергер и Т. Лукман, что «институционализация имеет место везде, где осуществляется взаимная типизация опривыченных действий деятелями разного рода. Иначе говоря, любая такая типизация есть институт. Что здесь следует подчеркнуть, так это взаимность институциональных типизаций и типичность нс только действий, но и деятелей в институтах. Типизация опривыченных действий, составляющих институты, всегда разделяются; они доступны для понимания всех членов определенной социальной группы, и сам институт типизирует как индивидуальных деятелей, так и индивидуальные действия»[27].

Таким образом, формальные властные отношения — это отношения уже институционализированные в политической жизни общества, в подавляющем большинстве своем законодательно урегулированные и находящиеся под социальным контролем. Причем «важно подчеркнуть, — отмечают П. Бергер и Т. Лукман, — что этот контролирующий характер присущ институционализации как таковой, независимо от и еще до того, как созданы какие-либо механизмы санкций, поддерживающих институт. Эти механизмы (совокупность которых составляет то, что обычно называют системой социального контроля), конечно же, существуют во многих институтах и во всех агломерациях институтов, которые мы называем обществом. Однако эффективность их контроля — вторичного, дополнительного рода... первичный социальный контроль задан существованием института как такового. Сказать, что часть человеческой деятельности была институционализирована, уже значит, сказать, что часть человеческой деятельности было подвергнуто социальному контролю. Дополнительные механизмы контроля требуются лишь в том случае, если процессы институционализации не вполне успешны» .

С другой стороны, неформальная властная деятельность, представляющая собой такой вид отношений, которые либо складываются и затем институционализируются в политическом пространстве, дополняя (обогащая) существующую институционально-нормативную структуру властвования (например, вследствие появления новых секторов социально-властного взаимодействия, т.е. являются результатом развития самой политической системы, ответом на возникающие потребности), либо те отношения, которые не могут быть институционализированы по разным причинам.

К таковым причинам следует отнести, во-первых, го, что многие отношения не приобретают публичный характер и остаются в приватной сфере, разделяются только узкой группой людей (например, скрытый характер информационного, ресурсного и иного обмена в функционировании властного аппарата). Во-вторых, некоторые отношения могут быть оценены как негативные с точки зрения политического и общественного развития и будут оставаться на периферии, скрыты от официального взаимодействия субъектов. Так или иначе, существование в обществе формальных и неформальных властных отношений является нормальным, закономерным явлением развития политической системы, функционирования самой системы государственной власти. При превалировании первых или вторых в реальном политическом процессе, кроме всего прочего, основываются на определенных этнокультурных доминантах, традициях, обычаях, которые формируют «политический коридор» допустимости, «нормальности» тех или иных властных практик.

Отношения между политическими субъектами всегда имеет очевидную внешнюю, официальную, техническую форму и неочевидное, неофициальное внутреннее содержание. В той или иной политической среде существуют обе составляющие властного общения (коммуникации) субъектов. Однако в контексте той или иной среды одно из начал политической коммуникации берет верх, превалирует над другой. Так, политическое взаимодействие, где преобладает официальное (формально-нормативное) начало, может быть названа, формальной, механической или эксплицитной коммуникацией. Данные вид взаимодействия базируется на доминировании внешних инструментов и средств взаимопонимания и взаимодействия с целью достижения индивидуальных, коллективных или национальных целей, задач. В свою [28] очередь, властно-политическое взаимодействие, основанное на внутренних целях, идеалах, можно обозначить как имплицитную коммуникацию. В тех политических культурах, где преобладает имплицитная модель политического взаимодействия, оформляется идея синтеза индивидуальных целей и потребностей со сверхличностными интересами, доминирующей является внутренняя связь политических субъектов, а внешним средствам и механизмам отводятся второстепенные, вспомогательные роль и значение.

Так, если в западноевропейских государствах трансформация политической системы связывалась в первую очередь с институционально-правовыми изменениями, т.е. с переустройством внешних, институциональных основ общества, то в отечественной специфике никакое изменение юридических и политических институтов не может подорвать сложившийся неформальный принцип властнополитической организации. При этом изменения всегда должны были идти от внутренних, деонтологических, мировоззренческих и проч. изменений, а затем оформляться в тех или иных институциях . Вообще говоря, противопоставление этих двух начал общественной жизнедеятельности возникает только в кризисные, переходные периоды развития общества, когда происходит конвергенция различных начал общественного устройства, традиционных, устойчивых, сложившихся и получивших легитимность, а с другой стороны — новых форм и способов, еще не прошедших апробацию в социально-правовом и этнополитическом опыте нации, но необходимых для ответа на вызов новых, изменившихся внутренних и внешних условий жизни общества как целого.

В свою очередь, теневые отношения существуют и развиваются в различных секторах политической жизнедеятельности, которые, так же как и неформальные отношения, характеризуются информационной закрытостью определенных видов и моделей властных взаимоотношений субъектов от наблюдения, от общества, государства. Однако их отличие заключается в том, что если официальные и неформальные властные отношения являются органическими процессами развития общества, усиливая друг друга (естественно, порой и противореча друг другу), го теневые отношения, возникающие как следствие функционирования этих процессов, представляют собой сознательный «уход» от существующих официальных политических моделей и форм властно-правовых отношений в экономике, политике, правовой жизни общества. Другими словами, теневые властные отношения — это взаимодействие по поводу достижения определенных социально-политических целей и потребностей, осуществляемые в «теневом (скрытом) спектре событий», гам, откуда никакая информация «во- [29] вне» (за рамки самих этих взаимодействий) нс поступает и нс подастся официальной статистике и общественному контролю, т.е. в сфере информационной закрытости . Благодаря этому фактору — теневиза-ции отношений, их закрытости создается особый мир, противостоящий официальной институциональной системе. В рамках этого особого «закрытого мира» властного взаимодействия формируется такая ситуация, при которой теневые формы взаимодействия стимулируют окончательный уход чиновников и политиков «из правового пространства и создают неподконтрольные закону центры перераспределения ресурсов, в структурах власти и управления складываются теневые формы госрегулирования»-.

В рамках функционирования госаппарата появляются негласные формы сетевого теневого взаимодействия с разнообразными скрытыми формами и правилами. Причем «негласная жизнь этой системы динамична и разнообразна, “бюрократические кроты” различных пород прорыли множество подземных ходов, через которые “секторы” интенсивно сообщаются, обмениваются закрытой информацией, кадры непрерывно перетекают из господствующего аппарата в негосударственные бюрократии и обратно... Сегодня подобные факты распространены настолько широко, что не вызывают не только удивления, но даже сколько-нибудь заметного общественного интереса. Заурядность происходящего, очевидно, притупила бдительность общества в отношении любых бюрократий, юридически не являющихся государственными, но фактически составляющих с нею единое целое, поддерживающих государственную администрацию, постоянно обменивающихся с нею кадрами, информацией, технологиями»'.

Данное противопоставление официальному порядку властноправового взаимодействия в современных политических системах имеет, прежде всего, не открытое противостояние, а напротив, скрытое, т.е. «невидимые» (для официальной статистики) практики «обхода» институционально-нормативных правил. Как отмечает известный французский антрополог Н. Рулан, сегодня «откровенное нарушение закона таит в себе опасность (а по сути, является неэффективной формой реализации своих интересов и потребностей — Прим, автора). В большинстве случаев стараются все-таки обойти закон» . Соответственно, развитие и расширение теневых отношений подтачивают и в конечном итоге разрушают официальные политико-правовые основы общества, являются фактором дестабилизации и хаотизации порядка [30] властного взаимодействия во всех сферах общественной жизни. Например, в современных исследованиях, посвященных постсоветским реалиям, отмечается, что переходный период в политике, экономики, праве, государстве в большей степени связан с доминированием неформальных, теневых форм и способов властного взаимодействия на^ц формальными нормами, политическими институтами и процедурами . В этом контексте следует согласиться с позицией В. Исправникова и В.Куликова, что теневые властные формы отношений — это любая социально-политическая активность, не зарегистрированная официально уполномоченными органами, формирующая определенный уклад общественного порядка взаимодействия, складывающегося вопреки законам и формальным правилам правовой, политической, экономической и иной жизни общества". Как правило, теневые отношения возникают там, где существуют актуальные для общества проблемы, не находящие нормальных (официальных) форм и способов их решения, или там, где официальные способы вступают в противоречие со сложившимися практиками взаимодействия, разделяемыми большинством политических субъектов, а также там, где официальные способы устанавливают достаточно сложные или неизвестные (неапробированные общественным взаимодействием) процедуры реализации субъективных и коллективных интересов и потребностей.

В этой ситуации, с точки зрения В. Радаева, запускаются процессы непрерывной деформализации правил и норм, в ходе которых формальные правила и отношения в значительной мере замещаются теневыми и в конечном итоге встраиваются в устойчивую систему неформальных отношений. При этом большая часть политических субъектов нс выполняют, или выполняют эпизодически предписания формальных правил и процедур, однако это не приводит к их полному отторжению, «скорее, они встраиваются в более сложную систему енра-ничений, значительная часть которых имеет неформальный характер», а формальные правила и отношения выступают в этом случае способом и языком публичного обоснования, камуфлирования теневых отношений '. Что касается таких понятий, как «теневое право» и «неправовые практики», то они являются разновидностью теневых отношений в политической жизни общества. Очевидно, что политическая и правовая жизнь общества — это комплексные понятия, отражающие всю совокупность форм и способов политико-правового бытия нации. При этом данные сферы жизнедеятельности субъектов со- [31] держат комплекс всех политических и правовых явлении, включающих как позитивные, так и негативные составляющие, она отражает не только упорядоченные, но и неупорядоченные (случайные, стихийные и проч.) начала процессов, протекающих в обществе.

Неправовые практики властного взаимодействия своим возникновением обязаны существующим в обществе разнохарактерным и разновекторным процессам (социально-культурные, юридические, политические, экономические и проч.), которые развиваются параллельно, иногда совпадают, в других случаях идут вразрез друг другу, образуя между собой непреодолимые конфликтогенные пространства, в контексте которых взаимодействуют субъекты. Например, Л. Фридмэн убежден, что появление в политической жизни общества неправовых практик и частных неофициальных систем (теневого права) связано с формированием «пустот» или проявлением «слабости» в официальной системе публично-властного регулирования/управления общественными процессами. В большинстве случаев частные системы, конфликтующие с системой официальной, возникают из-за вакуума власти, отсутствия должной либо адекватной урегулированости определенного сектора общественного взаимодействия. Так, например, это «означает, что были некие группы людей, которые считали, что официальное право слишком слабо или попало не в те руки» .

Вообще, по мнению Л. Фридмэна, общество, как и природа, не терпит пустоты, и нарушение согласия, разрушение системы авторитетов создает вакуум. В подобных условиях существуют два этнополитических процесса: позитивный — образование вакуума в разрешении конфликтной ситуации требует отказаться от неформальных норм и сформировать формальную систему, способную справиться с возникшей ситуацией, и негативный — возникновение вакуума в официальной системе или ее неадекватность решаемым социально-политическим задачам, конфликтам, противоречиям вынуждает общество сформировать теневые структуры и механизмы в обход официальной системы.

В этом плане процесс формирования неофициальных практик и структур является ответом общества на возникшие проблемы в социальном взаимодействии, не получившие соответствующего разрешения через официальную систему. Однако этот процесс приобретает негативные характеристики в тех случаях, когда неофициальные практики трансформируются в неправовые, т.с. противостоящие официальной правовой системе. В этих случаях существующая официальная институциональная система теряет свою оправданность и легитимность, авторитетность и действенность, ее замещают стихийные процессы неформального правосудия, неформальные процедуры и инструменты разрешения конфликтов и т.д. Указывая на это, [32]

Л. Фридмэн отмечает, что народное правосудие, вышедшее из-под контроля официальных структур, может приобретать разнообразные формы, доходя до слепой, безжалостной практики судов Линча, французских народных трибуналов и т.п. Формирование и развитие неправовых практик, взятое как единое социокультурное пространство, представляет собой теневое право. Другими словами, теневые практики, как сложившаяся устойчивая и воспроизводимая система теневых отношений, формируют теневое право. В свою очередь, неправовое пространство можно определить как совокупность неправовых практик и сложившихся обычаев взаимодействия, различных способов восприятия мира права и политики, неотраженных в объективированном (позитивном) праве и официальном политическом порядке взаимодействия или противоречащих им.

Характерной особенностью неформальных практик является краткосрочность возникающих властных взаимосвязей. Например, преследуя вполне определенную цель, должностное лицо, гражданин или предприниматель может использовать иллегальный канал властной коммуникации для достижения конкретно поставленной цели. В то же время при систематических или долгосрочных контактах между участниками теневых отношений возникают достаточно прочные/устойчивые связи, приобретая форму кланового союза, почти не зависящего от внешней политической конъюнктуры или личных предпочтений членов теневых отношений. При этом подобные локальные межличностные образования способны к разрастанию, самоорганизации, иерархизации и формированию защитных механизмов.

Рассмотрение неформального права начинают с признания принципа, что государственная власть нс обладает исключительной монополией на право в обществе, что в отличие от официальных правил взаимоотношения субъектов имеется еще достаточно большой массив правил и норм, регулирующих социальные и политические отношения, разрешающих возникающие в обществе конфликты и противоречия. Тем не менее, необходимо помнить, что термин “право” может быть применен к разного рода процессам — даже в достаточной мере неформальным, очень далеким от официальной правовой системы. Так, например, отмечает Фридман — «существует достаточно большое количество неформальных судов разного рода, разбросанных по всей стране. Некоторые из них управляются аппаратом религиозных организаций. Ортодоксальные иудаисты, например, могут вынести спорный вопрос на суд раввината для урегулирования. Католическая церковь имеет развитую систему канонического права. Церковные суды сами решают, может ли быть аннулировано супружество» .

Как отмечает В.М. Баранов, «теневое право как отрицательное проявление юридического плюрализма, опасная разновидность нега- [33] тивного неофициального п^ава, свод асоциальных правил приобрело широкое распространение» . Между тем сам факт существования такого феномена, как теневое право, указывает на процессы институционализации теневых властных отношений, придания им контуров четкой, слаженной антисистемы права и официальной государственной политики. Одновременно с этим следует отметить, что теневое право, как и право официальное, возникает с целью упорядочения сложной, но не легальной, а теневой иерархической системы, обеспечивающей общественную потребность в социальном управлении. Однако в отличие от права официального теневые нормы выражают интересы отдельных социальных групп, противоречат общественному интересу, порождая разрывы в социальной ткани общества. Теневые нормы, будучи скрыты от общественности, не корректируются публично, что позволяет политическим и экономически сильным теневым субъектам формулировать криминальные правила социального взаимодействия, противоречащие морали, социальной справедливости, публичному интересу.

В силу специфики нормативно-правовой системы, при переводе на язык права тех или иных властных отношений, существующих в обществе, они не только корректируются, обобщаются и сужаются, но и в принципе за столь короткое время не могут закодировать в норме права общую модальность политического управления и нормативного структурирования общественных процессов. Поэтому современное правовое регулирование зачастую оторвано от реальной практики и по большому счету является лишь, ориентиром, желаемым результатом, а нс действительным механизмом. С теоретико-методологической точки зрения выделение и противопоставление двух данных политико-правовых пространств связывают, как правило, с конфлик-тогенноегью официально существующей институционально-властной системы, утверждающей определенный порядок отношений, и практической деятельностью субъектов, реализуемой на уровне повседневных практик.

Причины возникновения неформальных практик различны. Во-первых, это иллегальные (неформальные) отношения, возникающие вследствие невозможности урегулировать какую-либо группу общественных отношений посредством правовых норм. Во-вторых, неформальные практики могут быть следствием неадекватной институционализации публичных форм политического управления, их несоответствия сложившимся в обществе типам, моделям публичновластного взаимодействия. В-третьих, теневые практики могут возникать как реакция общества на неэффективность легальных публичновластных институтов. В-четвертых, развитие последних, по мнению А.И. Соловьева, стимулирует «слабость формальных институтов, на- [34] растанис издержек нормативной ориентации для профессиональной деятельности госслужащих, вовлеченных в решение сложных, особенно — слабоструктурированных проблем; невозможность точного согласования всех государственных стратегий и проектов (что рождает постоянные люфты, зазоры между решениями), а также наличие неформальных, патрон-клиентских отношений между представителями различных структур власти и управления» .

Кроме этого, на процессы развития неофициальных и теневых форм властного взаимодействия влияет слабость институтов гражданского общества, которая проявляется как в низком уровне гражданской активности, неразвитых формах социального контроля за функционированием госаппарата, так и в неспособности (либо по институционально-правовым — объективным, либо по субъективным — отсутствие должных навыков, традиций политического участия и т.п.) общественных институтов и структур к участию в принятии общезначимых управленческих решений, стратегических национальных программ и проектов, в обеспечении контроля за реализацией последних на различных этапах их осуществления.

В государствах со слабым социально-политическим капиталом и с высокой степенью пассивности граждан и их организаций объективно присутствует политическое давление на правящие структуры, что приводит, по справедливому заключению А.И. Соловьева, к возникновению ситуаций, «когда иллегальные стандарты распределения ресурсов получают общественное признание и становятся преобладающими в общественном мнении. И тогда общество примирительно относится и к коррупции (осуждая не явление само по себе, а конкретных коррупционеров, которые “плохо делятся” с народом), и к казнокрадству, и к семейственности во власти и т.д. В свою очередь, в государствах с низким уровнем доверия к власти теневые принципы ширятся и распространяют свое влияние на различные социальные сегменты»[35] [36].

Поэтому справедливо отмечают, что характерной особенностью неформальных практик является краткосрочность возникающих общественно-властных взаимосвязей. Следовательно, наиболее сложной и одновременно актуальной политической проблемой в современном российском государстве следует признать существование наряду с легальными механизмами публичного управления теневых регуляторов общественных отношений. В этой связи многие теоретики права и политологии признают не только сам факт существования зеркальных механизмов социального управления, включая теневое право, политику, экономику и т.п., но зачастую выносят неоднозначную оценку подобным явлениям. Так, к типичным негативным аспектам неформальных практик относят: 1) воспроизведение субъектами публичной власти теневых антисоциальных актов; 2) конкуренцию, составляемую легальным институтам публичной власти, и, соответственно, делегитимацию последних; 3) информационную закрытость теневых отношений, следствием чего является неспособность общества повлиять на процесс их институционализации ; 4) деформацию базисных политико-правовых институтов, связанную с институциональными искажениями форм, функций и социального назначения последних “.

В то же время некоторые ученые настаивают на позитивной социальной роли неформальных практик, рассматривают их в качестве своеобразной формы обычной правовой самоорганизации населения в период острейших социально-политических кризисов. Например, А.Е. Чирикова на основании проводимого ею исследования отмечает, что «анализ полученных данных показал, что не всегда неформальные практики являются злом, а в некоторых случаях являются источником стабильности в регионе» .

Соответственно, к числу позитивных моментов нелегальных каналов властной коммуникации, как правило, относят: во-первых, оперативность и гибкость неформальных практик, подменяющих нерезультативное функционирование официальных институтов публичновластного управления; во-вторых, тесную взаимосвязь неформальных практик с национальной политико-правовой ментальностью, т.е. этнополитическую и правокультурную адаптацию к внешним институциональным заимствованиям. [37] [38] [39]

  • [1] Иванников И.А. В поисках идеала государственного устройства России (из истории русской политико-правовой мысли второй половины XIX века). Ростов н/Д, 1995. 2 Любашиц В.Я. Понятие государственной власти, ее особенности и разновидности: проблемы теории // Северо-Кавказский юридический вестник. 2001. № I. 3 Гомеров И.Н. Государство и государственная власть: предпосылки, особенности, структура. М., 2002. С. 499. 4Малый А.Ф. Государс твенная власть как правовая категория // Государство и право. 2001.№ 3.
  • [2] Соловьев А.И. Латентные структуры управления государством, или И1ра теней на лике власти // Полис. 2011. № 5. С. 70.
  • [3] Льюке С. Власть: радикальный взгляд. М., 2010. С. 9.
  • [4] См., например, об этом: Фуко М. Воля к истине. По ту сторону знания, власти и сексуальности. М„ 2002.
  • [5] Так, Фуко утверждает, что институциональное, формально-юридическое понимание власти «неадекватно тому способу, каким осуществлялась и осуществляется власть; однако же оно является тем кодом, в соответствии с которым власть себя предъявляет и в соответствии с которым, по ее же собственному предписанию, ее и нужно мыслить». И там же: «Если мы хотим проанализировать власть в конкретной исторической игре ее приемов, то как раз от этого образа и нужно освободиться, т.е. от теоретической привилегии закона и суверенитета. Необходимо построить такую аналитику власти, которая уже не будет брать право в качестве модели и кода (курсив автора)» /Фуко М. Воля к истине. По ту сторону знания, власти и сексуальности. С. 188-190.
  • [6] ' В одной из своих лекций Фуко отмечает, что «если мы хотим провести работу по преобразованию и обновлению (например, правовой, политической организации, конкретных политических и юридических учреждений) — не только понять сущность этих институтов и последствия их функционирования, но также и понять, какой тип осмысления действительности лежит в их основе», то необходимо отвлечься от доминирующего способа рационального обоснования государственной деятельности. Следует, по его мнению, взглянуть на данный (позитивистский) тип политической рациональности со стороны, проблематизировать условия его появления, формы развития, практики доминирования над другими способами мыследеятельности субъектов (См. об этом: Фуко М. Истина и правовые установления // Интеллектуалы и власть. Ч. 2. С. 28).
  • [7] Например, известный политолог М. Коп выступал за создание и поддержку неформальных практик в политическом процессе, которые «могут подготовить благоприятные условия для возникновения альтернативных подходов прежде, чем такие идеи получат широкое признание». Эти внеправовые и неформальные практики, по его мнению, важный фактор качественного преобразования политической жизни общества, ее организации и т.п. Этот аспект преобразования «связан с мобилизацией и организацией политических участников, потребности и точки зрения которых считаются незаконными, несовершенными или невообразимыми с господствующих позиций» (Цит. по: Глинос Д. Радикальный демократический этос, или Что такое подлинное политическое действие? // Логос. 2003. № 4-5. С.86-87).
  • [8] Особенно в том аспекте, когда исследователи государственной власти указывали на классовый характер функционирования системы государственной власти, в которой использовались различные формы эксплуатации и подавления интересов и потребностей, угнетенных в тех или иных формационных типах государства. Например, В.И. Ленин отмечал, что господство имущего класса может использовать как открытые, прочные формы господства, так и различные опосредованные, неустойчивые формы господства. Особенно внеправовая деятельность государственной власти «увеличивается» во время неустойчивых политических процессов, угрозах существующему сгрою, в периоды революций и военных действий (,Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 22. С. 132).
  • [9] См., например, об этом: Витченко А.М. Теоретические проблемы исследования государственной власти. Саратов, 1982. С. 166.
  • [10] Сабо Имре. Основы теории права. М., 1974. С. 147.
  • [11] Шмитт К. Политическая теология. М., 2000. С. 247.
  • [12] Сабо Имре. Основы теории права. М., 1974. С. 147.
  • [13] Мальцев Г.В. Бюрократия как правовая и моральная проблема. М, 2009. С. 45.
  • [14] См. подробнее об этом: Пивоваров Ю. С. Русская политическая традиция и современность. М., 2006. С. 149.
  • [15] Витчепко А.М. Указ. раб. С. 167.
  • [16] Там же. С. 342.
  • [17] Казанский П.Е. Власть всероссийского императора. С. 441. Схожие теоретико-методологические основы рассмотрения внеправовой деятельности государственной власти в отечественной политической традиции и политико-правовых учениях отстаивали практически все крупные госу-дарствоведы. См., например: Алексеев Н.Н. Русский народ и государство. М., 2000; Он же. Очерки по общей теории государства. Основные предпосылки и гипотезы государственной науки. М., 2008; Ильин И.А. Теория права и государства. М., 2003; Катков М.Н. Империя и крамола. М., 2007; Котляревский С.А. Конституционное государство. Юридические предпосылки русских Основных законов. М., 2004; Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. М.. 1992; Он же. Россия и демократия. М., 2007; Чичерин Б.Н. История политических учений. М., 2006 и др. Из современных политологов см., например: Дугин А.Г. Философия политики. М., 2004; Мордовцев А.Ю.. Попов В.В. Российский правовой менталитет. Ростов н/Д, 2003; Пивоваров Ю.С. Русская политическая традиция. М., 2006 и др.
  • [18] Витчепко А.М. Указ. раб. С. 167.
  • [19] Витчепко А.М. Указ. раб. С. 167.
  • [20] См. об этом подробнее: Баранов П.П., Витрук Н.В. Правосознание работников милиции: мифы, деформации, стереотипы // Право и жизнь. 1992. № 1-3.
  • [21] Баранов П.П. Современные проблемы деформации и криминализации правосознания сотрудников органов внутренних дел // Проблемы теории правосознания и правового воспитания. Ростов н/Д, 2005. Ч. II. Т. 2. С. 84.
  • [22] Там же. С. 527.
  • [23] См., подробнее: Нерсесяиц В.С. Философия права. М., 1997. 1 Приведем в этом контексте политическую оценку Владимира Пастухова, который полагает, что русское право (как национальный феномен, особое социокультурное явление, специфический тип организации отношений, со своими закономерностями развития) как в прошлом, так и в настоящем, «в отличие от права западного, носит условно императивный характер. Оно не то чтобы было совсем необязательным, но его обязательность не является безусловной и зависит от большего числа внешних обстоятельств. Право в России выступает неким ориентиром желательного поведения, указывает направления движения. При этом сохраняется очень большая "вариабельность ’’моделей этого “желательного поведения”. Можно сказать, что русское право имеет "индикативный характер". Речь идет не об элементарном неисполнении права, а о его системной характеристике, где самое вечное “как-бы-исполнение” является сквозной, сущностной чертой... Русское право неопределенно и эластично. Это скорее какая-то гуттаперчевая субстанция, чем твердая матрица, как на Западе» (курсив автора)! Пастухов В.Б. Реставрация
  • [24] вместо реформации. Двадцать лет, которые потрясли Россию. М, 2012. С. 519. Например, когда о режиме законности и правопорядка судят по количественным, статистическим данным, а не по системе качественных показателей. Тенденция достаточно популярная при публичных отчетах правоохранительных органов, органов правосудия и т.п.
  • [25] Фурман Д.Е. Движение по спирали. Политическая система России в ряду других систем. М., 2010. С. 138.
  • [26] Пастухов В.Б. Указ. раб. С. 434-435.
  • [27] Бергер П., Лукман И. Социальное конструирование реальности: трактат по социологии знания. М., 1995. С. 93.
  • [28] Там же. С. 94.
  • [29] См. об этом: Пивоваров Ю.С. Русская политическая традиция и современность. М., 2006.
  • [30] Рывкина Р.В. Российское общество как теневая социально-экономическая система // Мировая экономика и международные отношения. 2001. №4. С.45. 2 Соловьев А.И. Указ. раб. С. 86. 3 Там же. С. 47 - 48. 4 Рулан Н. Указ. раб. С. 199.
  • [31] Капепюшников Р.И. «Где начало того конца?..» (к вопросу об окончании переходного периода в России) // Вопросы экономики. 2001. № 1. 2 Исправников В О., Куликов В.В. Теневая экономика в России: иной путь и третья сила. М., 1997. С. 19-21. Радаев В. Деформализация правил и уход от налогов в российской хозяйственной деятельности // Вопросы экономики. 2001. № 6. С. 61-63.
  • [32] Фридмэн Л. Введение в американское право. М., 1993. С. 27-28.
  • [33] Фридмэн Л. Указ. соч. С. 23-24.
  • [34] Баранов В.М. Теневое право. Нижний Новгород, 2002.
  • [35] Соловьев Л.И. Указ. раб. С. 88.
  • [36] Там же. С. 90.
  • [37] Рывкина Р. Российское общество как теневая социально-экономическая система // Мировая экономика и международные отношения. 2001. № 4. С. 44-51.
  • [38] Игошин И.Н. Институциональные искажения в российском обществе. М., 2003. С. 9-21.
  • [39] Второй всероссийский семинар «Социологические проблемы власти в условиях российской трансформации», 15-17 октября 2003г. СПб. Электронный ресурс. 1Л1Ь: http://www.rapn.ги/'.^шр=69&с1ос= 102
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>