Полная версия

Главная arrow Политология

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>

ТИПОЛОГИЧЕСКОЕ СВОЕОБРАЗИЕ ПОДХОДОВ К КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИИ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ

Первая трудность, возникающая при анализе различных трактовок сущности и понятия государственной власти, это проблема систематизации различных концептуально-политических подходов к ее осмыслению. Ряд авторов полагают, что подобную систематизацию можно провести посредством выявления общего смыслового ядра, на основании которого разворачиваются различные интерпретации власти, а затем в абстрактном виде отражаются в концепции. Согласно С. Льюксу, в качестве такого общего ядра могут выступать первичные идеи, лежащие в основе всех рассуждений исследователя. Одной из [1] [2] свойственных современному этапу он считает идею, «каким образом А воздействует на Б»[3].

В свою очередь, для У. Галли основой классификации выступает термин «концепт», причем следует отмстить, что «концепт» в его трактовке существенно отличается от понятия «концепция», которая по большому счету есть авторское понимание, интерпретация и развертывание «концепта». Таким образом, «концепт» выступает теоретической, а равным образом и методологической «единицей», позволяющей сформировать определенную смысловую модель, которой присуще определенное расположение элементов и их взаимоотношение“. Тем не менее, эти ученые настаивают на том, что ядро, концепт есть нечто неизменное, сущностно свойственное феномену власти, по крайне мере, на определенном отрезке времени. Различие же между концепциями власти вызвано, с их точки зрения, особенностями его толкования, хотя на самом деле все они разворачиваются вокруг одного и того же ядра.

Другие исследователи предлагают рассматривать различия между концепциями власти не с позиции того, как развертывается общее ядро понятия, а через сравнение «конфигурации кластеров идей». Данный подход в последнее время становится весьма популярным в политических и экономических исследованиях и предназначен для описания многомерных явлений. Причем кластерный подход совмещает как многомерное исследование (по разным критериям, параметрам, принципам и т.п.), так и классификацию исследуемого эмпирического или (и) практического материала, т.е. рассредоточение множества исследуемых объектов и признаков на однородные группы или кластеры. Это означает, что решается задача классификации полученной информации и выявления в ней соответствующей структуры. С этой целью в кластерном подходе применяется также факторный и когнитивный анализ, т.е. выявление структурности, связанности и взаимовлияния различных групп/кластеров.

Так, например, в определенные «кластеры идей» помещаются схожие по смысловой направленности понятия власти, которые потом, по утверждению Ф. Фрохока, ранжируются в соответствии с их значимостью’. Затем выявляется некоторая связь между ними и общая конфигурация смыслов власти. Главной задачей, по Фрохоку, является выявление «ключевых свойств», определяющих комплексное понятие власти. «К аналогичному методу прибегает и Дж. Дебман при объяснении понятия власти. Любой анализ власти, утверждает он, [4] [5] должен включать информацию о четырех ее «ключевых» свойствах (элементах) — акторе, действии, намерении и результате. Эти элементы настолько важны, что необходимо понять их роль, прежде чем рассматривать какие-либо другие факторы, определяющие многообразие и сложность властных отношений в реальном мире. Остальные компоненты власти не являются обязательными для всех ее версий, чья структура всегда сложнее набора «ключевых» элементов» . Таким образом, кластерный подход утверждает, что конфигурации кластерных свойств целесообразнее рассматривать как различные понятия (концепты), а не как вариации (концепции) одного и того же понятия, как это свойственно вышеизложенному подходу.

Однако в целях настоящего исследования следует предложить иную классификацию подходов к государственной власти, отражающую специфику стиля политического мышления исследователей. В этом ракурсе условно можно выделить три основные группы: реализм, номинализм и концептуализм, каждая из которых отражает ту или иную направленность в постижении государственной власти.

Реализм как философско-политическое направление исследования наделяет тот или иной социальный феномен онтологическим статусом, независимым от человеческого сознания. В его рамках единичное бытие субъекта выводится из «вида», «вид», в свою очередь, из «рода», а «род» — из общего принципа. «Реалистический взгляд» на государственную власть основывается на презумпции объективной реальности универсалий (Ф. Аквинский), на идеальных образах (Платон), моделях будущих отношений, наличии определенной логической сущности (Д. Дрсйк, А. Роджерс, Г. Стронг) и т.п., которые затем разворачиваются в наличной реальности. В его рамках осуществляется трактовка государственной власти и ее исторического генезиса в качестве объективной реальности, внеположенной индивидуальному сознанию. К реалистическим концепциям власти следует, на наш взгляд, отнести теологическую теорию, теорию «общей воли», институционально-нормативный и идеократический подходы.

Теологическая теория власти. Эта теория берет свое начало еще в мифологическом миросозерцании, в рамках которого все сущее рассматривается с точки зрения хаоса и космоса, сакрального и профанного, внутреннего и внешнего. Это мышление целостности, дискурс всеединства, в рамках которого нет противостояния социального мира природе, космосу и т.п. Другими словами. Политическое есть часть космичсского/божсствснного устройства. Вообще, в рамках этого мышления Политическое — это отражение космического, абсолютного. Движение и стабильность, борьба и гармония космоса есть образ существования и Политического, ибо мифологическое мышление [3] только и могло сформировать такую «оптику», через которую космическое, а за ним и социально-политическое подчинялось бы одним закономерностям, что, по сути, и формирует логику всматривания в «небесное» и подчиненное ему Политическое .

Власть здесь — орудие борьбы с хаосом, действенное средство «перевоплощения» его в порядок («замиренную среду» — М.М. Ковалевский). И чтобы сохранить последний, вес должны четко следовать определенным правилам, нарушение которых чревато утратой упорядоченности и в целом самого существования социального (ибо в хаосе ничего не может существовать — вспомним хотя бы воззрения древних греков). В этом плане власть есть сила, которая удерживает социальное бытие от проникновения в него хаоса, от скатывания порядка в «ничто» . Это без преувеличения первая модель государственной власти и се роли в социальной жизни, вошедшая затем «в плоть и кровь» ряда монархических теорий власти. Главные носители — источники земной власти. В зависимости от времени и воззрений это, соответственно, боги, духи, далекие предки, т.е. в жизни общности реально властвуют те, чей статус «ближе» к сакральному миру (к источнику власти) и просто несоизмерим с положением подвластных.

Теологическая концепция государственной власти обретает свою легитимацию, впрочем, как и легализацию (через Святое писание, иные священные тексты) от некоего сверхъестественного начала. Верховный властитель связан с высшей силой, является проводником, посредником между двумя мирами — сакральным и профанным, — утверждал А. Августин. Так, у него, например, соотносятся «мир земного государства» и «мир небесного государства», порождая в конечном итоге «мир всего — спокойствие порядка». Теологические учения о государственной власти, таким образом, это теории универсального порядка, другими словами, вся Вселенная — это своего рода «космическое государство», которое зиждется и отстраняется от хаоса единым божественно установленным порядком, в гармоничном сочетании различных его частей.

Однако именно подобные идеи А. Августина, как ни странно, заложили совершенно иную аналитику государственной власти, что привело к последующей постепенной эволюции и рационализации [7] [8] теорий государственной власти, к появлению жесткой бинарной оппозиции в мышлении, развитой затем другими западными аналитиками. В первую очередь, это связано со стремлением к прогрессивному усовершенствованию земного государства в соответствии с определенным идеалом, сначала с идеалом небесного, а затем с идеалом праведно и эффективно управляемого государства и т.п. Все это увлекает разум к сотворению земной гармонии и будущего государства благоденствия, к постепенному отказу от «гармоничного» мышления, к отходу от покоя, гармонии в сторону активного действия, преобразования.

Позднее видный представитель теологической мысли Фома Аквинский модифицирует божественную теорию государственной власти (делает ее более социальной, требующей рациональной организации), утверждая, что от Бога происходит сам принцип власти, некоторая властная сущность или иначе «божественная конституция», делом же государственной власти является ее воплощение и развертывание в земных законах. Тем самым происходит воплощение божественной сущности в конкретное устройство государства (его обожествление), обеспечивая «праведную жизнь» в нем . Фома Аквинский раскрывает суть государственной власти, назначение царя, утверждая, что «в управлении собственным королевством король должен подражать правлению природой Богам. Король должен основывать города точно гак же, как Бог сотворил мир, должен вести человека к его высшему предназначению точно так же, как Бог ведет природных тварей... человек нуждается в ком-то, кто был бы способен открыть ему путь к блаженству на небесах, блюдя здесь, в земной юдоли, то, что есть ЬопезШш (добродетель — лат.). Царская доля — вести человека к БопезШш, как к его естественному и божественному предназначению»[8].

Такое образное, по сути, мышление, строившееся на аналогиях, приводит к тому, что государственная власть, как справедливо отмечал Н.Н. Алексеев, как в лице своего властителя, так и как некоторое целое, возводится до пределов религиозного культа, что вдохновляет людей к строительству государства, к жизни для и ради государства. «Наместник Бога, земной царь: он хранитель земной жизни подданных — существо, в руках которого лежит их жизнь и смерть. Таковым же должно быть и государство: именно союзом, который призван хранить земную жизнь, в идеале, следовательно, союзом вечной и блаженной жизни на земле». [10] [11] [12]

Теория «общей воли». В рамках этого мышления власть утрачивает свое первоначальное значение сакральной данности и связывается с некоторой целостностью (общая воля, воля народа, мировая воля, разум), из которой она проистекает и для которой призвана к существованию. Религиозно-властное сознание заменяется политическим, которое «не просто истолковывает смутные импульсы, идущие из глубин социального, оно обожествляет его. Возникает некая религия социального, сопровождающаяся вполне реальной секуляризацией общества и падением его традиционных ценностей» .

С точки зрения этого подхода государство есть особое, органичное целое, обладающее самосознательным единством и выступающее в виде консолидированного субъекта, «высшей личности» (Н. Алексеев). В этом смысле государственная власть представляет собой высшую волю этого единого субъекта, «государства-личности». Поэтому ее общезначимый характер и высшее социальное положение по сравнению с индивидуальной и групповой обусловливают господство, властвование «общей воли» на всем государственном пространстве. «Воля государства, — с точки зрения приверженцев этого подхода, — не сумма воль граждан, а особая властвующая над ними воля». Однако несмотря на определенную стройность этой теории, остается все-таки невыясненным вопрос о том, «что же такое эта воля, если государство не есть особый организм и особая реальная личность»“.

Институционально-нормативная теория. Появление этой теории связывают с развитием теории «общей воли», где последняя замещается обязательным началом норм права, а воля государства и есть в таком случае совокупность норм или юридический порядок. «Нормы эти высказывают долженствование, нечто предписывают, нечто повелевают, и сила такого долженствования ощущается людьми как некая «власть» . Поэтому государство выступает как консолидированный юридический субъект, обладающий особой волей и особой высшей властью, а власть в этом свете сводится к правовому инструментарию, который регулирует общественные отношения, обеспечивая тем самым особый правопорядок. Последний же обусловливает как вектор политического развития общества, так и вид, объем и специфику властных отношений в жизнедеятельности субъектов . Другими словами, [13] государственная власть как бы априорно понимается как особый механизм (у)правления, который должен быть органично встроен в политико-правовую ткань общества и хотя бы на уровне публичного дискурса (нормативно-правовых актов, деклараций и т.д.) соответствовать юридической реальности. Так, например, И. Кант отмечал, что безусловное подчинение суверенной власти обусловлено нормативным порядком как таковым, который, по сути, и есть категорический императив . В этом смысле «над властью все более приобретает господство правовая идея, идея должного... Только если власть способствует тому, что должно быть, только если она ведет к господству идеи права, только тогда мы можем оправдать ее существование, только тогда мы можем признать ее правомерной»,2 — отмечал Б.Я. Кистяковский.

Эта проекция власти обусловливает то, что механизмы власти весьма часто совпадают с самим правовым регулированием («власть есть специальный вид права» — Ф.Ф. Кокошкин), а в некоторых случаях государственная власть вообще понимается как средство для достижения, реализации, прежде всего, правовых целей, т.е. артикулируется, получает свое выражение в системе социальных отношений посредством юридического дискурса’. Таким образом, юридический дискурс утверждает специфический принцип и ценность права, определенную идейную мощь, которая посредством государственной власти себя реализовывает . Можно вспомнить и Б.Я. К и стя ко вс кого, который отмечал, что «всякая власть должна быть носительницей какой- [14] нибудь идеи, она должна иметь нравственное оправдание. Это оправдание может заключаться или в величии и славе народа и государства ... или в упрочнении правового и общественного порядка» .

Идеократический подход базируется на совокупности объективно существующих исторических факторов, которые интерпретируются с помощью системы абсолютных идеалов и идей. Здесь источник и смысл государственной власти «находится в родственной связи с идейным содержанием того начала, которое данной нацией принимается, как начало абсолютного идеала, как надэмпирическая реальность. Этим содержанием обусловливается этический идеал нации в виде того или другого кодекса моральных требований; им же обусловливается та идея, тот аспект генезиса власти, которому нация подчиняет свою общественную жизнь в государстве»^. И.А. Ильин писал, что каждое государство имеет единую и высшую цель, без нее оно не может существовать ни как устойчивая организация, ни как духовное образование.

Государство, по своей сути, призвано служить этой общей идее, которая выработана в ходе внутренней, духовной государственной жизни общества (ибо «право и государство возникают из внутреннего, духовного мира человека, создаются именно для духа и ради духа»), и благодаря именно следованию этой общей идее оно находится на действительной высоте, в служении ей объясняется его существование и положение в обществе3. С точки зрения Н.С. Трубецкого принцип идеократической государственности заключается в наличии общности миросозерцания, особой системы убеждений, оформляющих верховную идею нации («идею-правительницу»). Смысл бытия государственной власти, таким образом, заключается в организации особого «идеологического» образа жизни народа, поддержании и сохранении оригинальности, индивидуальности национальной культуры, в полной мере соответствующей духу народа, его истории и социальному опыту.

В этом смысле Н. Трубецкой последовательно отстаивал как не-разделенность государственной идеологии и социально-культурной жизни народа, так и подчиненность всех духовных и материальных устремлений лю^цей верховному правителю как выразителю общей верховной идеи . Причем как народ, так и правитель становятся служителями этой «идеи-правительницы», и верховный правитель не возвышается над ней, а, наоборот, служит ей своим «делом и смирением». [15]

Следует отметить, что подчинение «идее-правительнице» ни в коем разе не ведет к установлению тоталитарного государства, к уничтожению свободы, напротив, в ней, как это ни странно, заложена «свобода духа народного», и в этой антиномичности есть особая черта самой русской идеи, в лоне которой и был развит наиболее полно принцип идеократического государства. Это «трансцендентальное» в государственной жизни, как справедливо отмечал Н.С.Трубецкой, заключено в принципе соборности, «трансцендентальное — соборно». Принцип соборности, который воплощается уже в определенное политическое и идеологическое следствие, представляет государство как целостную духовную действительность, где все его члены органически, а не внешне (например, на основе договора, права и т.п.) соединены друг с другом .

Поэтому совершенно естественно, «в духе свойственного для русской философии (да и обыденного мышления — Прим, автора) стремления говорить не об отдельном индивиде, — справедливо отмечает А. Дугин, — но о цельной общности, переносить антропологическую проблематику на коллектив... Воплощением такого коллективного самоопределения, самовозвышения, преображения и очищения для исполнения высшей миссии являлась идеократия, возведенная в социальную государственную норму...» . При таком государственном сгрое бытие каждого отдельного человека вовлекается в движение общего духовного восхождения, а государственные идеалы и цели воспринимаются и отождествляются с индивидуальными, облагораживаются и сакрализуются.

Внутри этого единства каждая личность сохраняет и актуализирует свою индивидуальность и свободу, а само государственное единство опирается на «переплетение» религиозного, нравственного и социально-политического начал. «Нация, — замечает Н. Алексеев, — есть соборное единство всех индивидуумов, своеобразно отражающих в своих состояниях особенности национальной жизни»3. Следовательно, верховная государственная власть должна быть отражением и служить особой «духовной субстанции» общества. Само тяготение к нравственному идеалу есть праведное (от слова «правда») бытие, оно [16] есть «... поэтическое созерцание идеала, искомого нами и чарующего нас в частных воплощениях своих, вызывающего наше преклонение и подчинение, ибо идеалом нельзя владеть, а ему можно только подчиняться, как высшему началу» . И логично, таким образом, следующее: там, где, по выражению К.П.Победоносцева, это «высшее начало» утрачивает свое «обаяние», происходит кризис властных отношений, и более — общества в целом.

Каждая из вышеперечисленных теорий по-своему ставит и объясняет вопрос о сущности суверенной власти и об ограничении государственной власти. Справедливости ради стоит отметить, что постановка этого вопроса свойственна в основном западному образу государственного мышления. Теоретиков европейской культуры, как правило, волновали истоки власти, кому должна принадлежать верховная власть в «нормальном» государстве, какими характеристиками и свойствами она должна обладать, в каких пределах осуществляться и как ее в этих пределах удержать. Сторонники теологической теории видели истоки власти в божественной воле, а ее суверенность — в монархическом принципе, ибо правитель, и только он один, наделен неотчуждаемой верховной властью. Ее ограничение, пределы функционирования установлены Богом, перед которым и несет ответственность монарх. Контролирующие функции или, точнее, корректирующие воздействия на верховную власть призвана осуществлять Святая церковь, которая освящает последнюю и не дает ей погрязнуть в мирском грехе. Теория общей воли переносит властный суверенитет на народные массы, его социально-политические требования становятся целью и смыслом существования государственной власти. Власть в свете этой теории произошла из договора между народом и верховной властью, где первый определяет объем и пределы функционирования государственной власти, контролирует и корректирует ее действия .

С точки зрения институционально-нормативной теории суверенная власть «обязывается и ограничивается» не своей собственной волей или общей (народной) волей, «... а существующей и без нее необхо- [17] димостью высшего принципа права»[17]. Истоки власти проистекают из правовго порядка, т.к. само право есть необходимый, обязательный принцип организации человеческих сообществ и поддержания их устойчивого существования. Поэтому-то государственная власть находит принцип, смысл и пределы своего существования в праве, главенствующем над ним, которое имеет статус высшего начала.

В некотором смысле обособленно от этих теорий трактует как истоки власти, так и ограничение суверенной власти идеократический подход. В свете этого подхода пределы власти не следует искать в разделах закона или в народной воле, господстве одного класса над другим, ее пределы есть уже в мышлении. Тем самым она самоогра-ничивает себя во имя какого-либо высшего начала, а изменения в мировоззрении, в представлениях о власти необходимым образом трансформируют всю систему властных институтов и отношений. «В подкладке учреждений, искусств, верований, политических правительств каждого народа, — замечает Г. Лебон, — находятся известные моральные и интеллектуальные особенности, из которых вытекает его эволюция... жизнь народа, его учреждений... суть только видимые продукты его невидимой души»“. Поэтому-то самоограничение может быть нравственным, социально-политическим, но никак не позитивно-юридическим. Таким образом, если говорим о «юридической неограниченности суверенной власти, то разумеем лишь неограниченность данной власти от всякой другой юридической власти; ни в коем случае мы не говорим об абсолютности этой власти, о ее неограниченности и независимости от общих материальных условий жизни, ни даже о ее независимости от высшего принципа нравственности» .

Полемизируя со сторонниками институционально-нормативной теории государственной власти, представители идеократического подхода были убеждены, что истоки власти и ее пределы заключены не во «внешней правде», а в «правде внутренней», где отношения и связь властвующих и подвластных зиждется на нравственном убеждении, а не на формальной юридической норме, покоится не на правовых гарантиях, а на истинно нравственном целом. «Вся сила в идеале, — говорят они, — да и что значат условия и договоры, как скоро нет силы внутренней» . Совершенно четко эту интенцию в понимании социальной сущности государственной власти выразил Э. Юнгер, который писал, что «власть, как и свобода, не есть величина, которую можно захватить где-то в пустом пространстве, величина, в отношение с которой может вступить по своему произволу любое ничто. [19] [20] [21] [22]

Скорее, она неразрывно связана с прочным и определенным жизненным единством, с неподлежащим сомнению бытием, — и именно выражение такого бытия является властью, и без него демонстрация ин-сигний лишается своего значения»1.

Номинализм. «Номиналистический взгляд» на власть утверждает лишенность общих понятий, абстрактных идеалов онтологического статуса и связывает их существование в качестве имен (государственная воля, идеал, суверенитет и т.п.) со сферой мышления, признает невозможность примата в исследовании власти общего (т.е. социальной структурности, иерархии) над межличностными отношениями. К подобным теориям и подходам можно отнести теорию индивидуальной воли, анархические учения и психологические теории.

Сущность теории индивидуальной воли сводится к положению о том, что общество — это совокупность отдельных индивидуальных воль, которые властвуют как над собой, так и осуществляют власть над другими индивидами, если они этой власти подчиняются". Стало быть, власть — это преобладание одной индивидуальной воли над другой, а государство есть соединение известного количества «отдельных людей» под одной высшей волей. «Учение это о единой, индивидуальной воле, руководящей государством, особенно было по пути писателям монархического лагеря.

Только единая человеческая воля, учили они, может быть неподвижной точкой, на которой укреплена вся система человеческого общения (Е. Лингг). Эта скрепляющая воля может определяться в своих решениях другими волями, но все-таки она должна быть одна и едина»[21]. Такого рода возвышение одной воли над другими есть факт истории и непреложное свидетельство развития и функционирования государственной власти, существующей в силу естественной необходимости. Теория индивидуальной воли основывается не на юридическом и даже не на нравственном основании господства одной верховной воли, а на историческом объяснении естественного процесса, при [24] [25] [26] котором выработался наилучший принцип объединения индивидуальных воль и государственного правления.

Теснейшим образом связаны с этим подходом и анархические учения1 о государственной власти, которые отличаются резким противопоставлением государственно-властной регуляции и свободного «во-ления» независимых индивидов, самоуправления их союзов. По большому счету эти учения представляют собой «теории рассеивания» государственной власти, ибо фундаментальным тезисом, на котором они базируются, является исключение из общественной жизни каких-либо публично-властных центров. Государственная власть должна быть «распылена» по свободным, договорным союзам/общинам, а уже внутри этих общин — между всеми ее членами так, чтобы не было единого центра, не было суверена и суверенитета власти, ибо последние являются главным фактором, по утверждению П.-Ж. Прудона, политической конфликтности и общественного подавления.

Данные учения основываются также на том, что государственные и нормативные идеалы, выработанные в ходе цивилизационного развития, имеют абстрактно-всеобщую и вместе с тем негативную природу и в этом смысле неприменимы к единичному, свободному бытию конкретной личности". Причем западная анархическая традиция делает основной акцент на достижение абсолютной, безусловной свободы личности, ее всевластия (как материального, так и духовного). В свою очередь, русская анархическая мысль большей частью признавала позитивную роль государственной власти, хотя бы и на определенном историческом этапе развития общества, критикуя ее неправовые формы и несправедливые техники. Общим планом в различных анархических теориях было то, что все они отрицали положительное значение государственной власти в дальнейшем развитии общества, предлагая либо реформистское преодоление последней, либо революционное. [27] [28]

В отношении политико-правовой жизни анархические теории подразделяются на федералистские и самопроизвольные . Первые основываются на смене государства общественным союзом, основанным на юридической норме (П.-Ж. Прудон, М.А. Бакунин, П.А. Кропоткин, В.Р. Тракер), вторые полагают в основу общественного союза закон не юридический, а духовный, нравственный (В. Годвин, И.К. Штирнср, Л.Н. Толстой). Так, с точки зрения В.Р. Тракера, государство есть «воплощение идеи правонарушения», «всякое правительство есть зло: даже если это — господство большинства». Поэтому исправить положение, ввести жизнь в правовое русло можно, лишь отказавшись от идеи правления (государственной власти), место которого должен занять «свободный союз личностей».

В. Годвин утверждает, что государственная власть не вправе легитимировать себя, ссылаясь на первоначальный договор. Суть существования последней сводится, по его мнению, к жесткому ограничению и регламентации общественной жизни, она лишь поддерживает необходимый порядок для определенной правящей группы, при этом уничтожая свободу других. Однако каждый должен подчиняться и жертвовать собой не ради государства и известного порядка, поддерживаемого государственной властью, а в пользу общественного блага, выраженного в общине. К отрицанию государства и права приходит также и И.К. Штирнер, утверждая, что государство не приносит общей пользы и стремится ограничить свободную деятельность индивида.

С точки зрения П.-Ж. Прудона, высший смысл существования человеческого общества — это справедливость, а «всякое управление — незаконно . Ни законность, ни выборы, ни всеобщее голосование, ни прекраснодушие верховного владыки, ни освящение веками и религией не могут сделать правление, каким бы оно ни было, законным». Сама справедливость настоятельно гребует, по его мнению, замены государственной власти и самого государства на общежитие (федерацию), основанное на той правовой норме, по которой взаимный договор воплощается в союз и становится обязательным. М.А. Бакунин, в свою очередь, на место правового закона ставит всеобщий закон природы.

Ценность государственной власти для него понятна, однако ее значение лишь временно, т.к. государственная власть должна исчезнуть с развитием общества, с переходом от животного (низшего) состояния, при котором власть есть главная сдерживающая сила, от естествен!ю- [29] [30] го (животного) страха в более высокое — человеческое общежитие1. Разделяет эту точку зрения и П.А.Кропоткин, признавая историческую роль государства и значение государственной власти, которая вначале была необходима для защиты всех (и в особенности слабых), сегодня же исчерпала свой ресурс и стала орудием господства и угнетения. В силу этого государство следует уничтожить, и вслед за этим отдельные свободные личности будут жить общественно, но соединены они будут уже не правящей властью, а силой добровольной конвенции^.

Психологические теории исследуют государственную власть в основном посредством социально-психологического инструментария. Утверждается, что психологические аспекты власти наиболее важны и весомы для понимания процесса властного взаимодействия индивидов, т.к. именно нашим сознанием так или иначе воспринимаются и преломляются те или иные внешние воздействия. В основном государственная власть здесь рассматривается либо как специфического рода межличностные отношения, со свойственным им арсеналом применяемых механизмов социального воздействия на поведение людей (как реальных, так и потенциальных), либо как специфическая система властных отношений между индивидами, в которую каждый социальный агент включен и в рамках которой они осуществляют свое влияние на других посредством существующих (в лоне этого властного поля) способов воздействия[31] [32] [33].

Здесь государственная власть рассматривается как законный, легитимированный тип социальной власти, основанный на признании права одного лица (или группы лиц) предписывать определенное поведение другим индивидам, или, иначе, такой тип власти, который в ходе своего осуществления выстраивает законные и признаваемые пределы поведения и взаимоотношений. Данный тип власти поддерживает соблюдение общих правил особым, организованным аппаратом, опи-

рающимся, кроме всего прочего, на традиции, культурные ценности, а также на санкции (как позитивные, так и негативные), имеющее вне-индивидуальное происхождение, хотя и применяемые индивидуально1.

Ж. Пуату в ходе своих социально-психологических экспериментов пришел к выводу, что изучение власти, и в особенности государственной, если и начинается с психологических позиций, в конечном счете перерастает в социально-политическое исследование, учитывающее не столько субъективные моменты, сколько особенности развития и функционирования политической системы как некоторого надындивидуального целого. В рамках подобного исследования, замечает Ж. Пуату, становится невозможным определить власть как чисто межличностные отношения, даже если они рассматриваются в различных измерениях социальной жизни. Более того, по своей сути, понятие власти не психологическое (с ним трудно работать психологам), т.к. оно появилось и «обросло» смыслом в рамках политической философии и связано в первую очередь, по крайне мере сегодня, с функционированием социальных институтов. При этом следует помнить, замечает он, что государственная власть использует для своей самореализации не какой-либо один род средств, а весь арсенал политических, социальных, психологических и идеологических воздействий посредством сложившейся в определенное время социальной структуры общества.

Следует отметить еще и то, что если в западной традиции в психологических исследованиях власти основной акцент делается на специфику отношений между субъектами и их индивидуальное восприятие этого процесса, то в русской градиции подобный акцент смещается в область духовной жизни индивидов, на осознание их подвластности и зависимости от властвующего. Вспомним хотя бы, как определял власть Н.М. Коркунов: «Власть есть сила, обусловленная не волею властвующего, — читаем мы у него, — а сознанием зависимости подвластного... Властвует над подданными государство, хотя оно и не имеет вовсе никакой воли: властвует, потому что подданные сознают себя от него зависимым, и властвует именно настолько, насколько они сознают эту зависимость. В степени их сознания зависимости мера и граница власти государства»".

Безусловно, государственное властвование не одностороннее, а «диалогическое» взаимодействие властных и подвластных, суть которого заключается в особенностях восприятия и построения этого диалога. Поэтому государственная власть в этом свете «образуется как коллективное приспособление двух общественных психических пе- [34] [35] рсживаний, — пишет А.С. Ященко, — властвующих и подвластных. Власть есть синтетическое образование; синтез этот получается из совпадений коррелятивных переживаний; когда этого нет, нет и политического целого...то, что постоянно утверждается в истории как противоборство свободы и власти, на самом деле есть постоянное стремление к приспособлению двух элементов власти, — воли органов власти и сознания зависимости у подчиняющихся велениям этих органов» .

Концептуализм (от лат. сопсерШэ — понятие) занимает «среднее», синтезирующее положение между номинализмом и реализмом, основываясь на том, что универсалии в человеческом сознании выступают в качестве имен соответствующих объектов, однако предусматривают при этом наличие реально существующих общих признаков у вещей, объектов, явлений, отношений, выступающих основанием для объединения их в классы, фиксируемые в общем понятии".

В рамках «концептуализма» утверждается особый, интегративный взгляд на соотношения идеального — реального. Здесь универсалии, как отмечает М.А. Можейко, являются «результатом деятельности «разума, который между вещами сходства делает предпосылку к образованию отвлеченных общих идей и устанавливает их в уме вместе с относящимися к ним именами» (Д. Локк). В этой проекции концептуализм может быть оценен... как парадигмальная установка, объективно задающая перспективу снятия альтернативы реализм — номинализм, задавая конструктивный синтетический метод решения проблем общих понятий» .

Государственная власть рассматривается сторонниками этого подхода и как понятие, и как конкретная конфигурация властных институтов, и как совокупность специфических отношений, и, более того, как определенный способ мышления — политического мышления. «При слове “власть”, — отмечает один из представителей интегративного подхода М.Фуко, — в голову людям сразу же приходит армия, полиция, правосудие... Ибо в том случае, когда в наших головах заложено подобное понимание власти, мы локализуем ее лишь в государственных органах, тогда как отношения власти существуют и проходят через множество других вещей (через повседневные практики, знание, техники, технологии, способы обустройства жизненного пространства и т.п. — Прим, автора)... господство и государственная структура могут функционировать, — продолжает он, — должным образом, только если в самой их основе существуют эти малые отношения власти. Чем была бы эта государственная власть, власть, которая, к примеру, навязывает воинскую повинность, если бы вокруг ка- [36] [37] [38] ждого индивида не было бы целостного пучка властных отношений, которые его связывают с его родителями, с его работодателем, с его хозяином — с тем, кто знает, с тем, кто вбил в ему голову то или иное представление» .

В рамках этого «взгляда» на государственную власть можно выделить следующие базовые подходы: классовый, системный, коммуникативный и диспозитивный.

Классовый подход стремится описать государственную власть через специфическую, социально организованную реальную систему классовых отношений, которая зиждется на исторически сложившихся экономических отношениях. Создатель этой теории К. Маркс, в отличие от волевых теорий власти, хотя и основываясь на них, представляет свою концепцию в историко-социологическом контексте. Государственная власть, по его мнению, является следствием и выразителем исторического развития общества, а именно развития общественно-производительных сил и производственных отношений. Так, в ходе исторического развития самоорганизуются отдельные общественные классы, между которыми складываются определенные отношения, в том числе и отношения господства и подчинения, которые основываются на экономических факторах.

Само же «государственное властвование является простым отражением этих экономических отношений. Государство есть га организация, которая придает социально-экономическим отношениям официальный характер, легализует их, покрывает авторитетом права»[39] [40]. В этом смысле государственная власть становится официальным выразителем социальной структурности и иерархичности, а также инструментом классового господства и принуждения. Появление этого подхода к осмыслению государственной власти связано, как видится, с «первым выходом» социальных масс на арену политико-правовой жизни, «эпохой прихода масс» (X. Ортега-и-Гассет) и порождает и новые технологии власти, и новое ее осмысление. Естественным образом государственная власть в рамках этой теории приобретает характер техники управления, влияния и манипулирования. Здесь «власть почти сливается с идеологией... становится невидимой, растворяясь в многочисленных клетках социального организма... государство в качестве идеала беспредельно расширяется, оно поглощает все автономные образования: как и идеология, государственность естественно стремится к тотальности»[41].

Дальнейшее развитие этой теории приводит к тому, что господствующий класс, как класс-угнетатель, заменяется управленческой элитой (правящим классом), а акцент с «угнетения» смещается на необходимость общественного управления. В рамках этой теории ведущего слоя утверждается, что правящий слой не всегда совпадает с экономическим классом, экономическая и политическая структуры общества становятся не только равнопорядковыми, но иногда даже зависимыми от социального уклада общества и его историкогосударственного быта (например, форма политического режима, основанная на традиционализме, свойственна восточным народам, основанная на договорном, демократическом принципе, предполагающем относительно равный доступ к правящему слою, — западным народам).

Системный подход к государственной власти, в рамках которого политическая жизнь общества рассматривалась в виде системного образования, структурированного и функционирующего в определенном порядке, получил свое развитие в середине XX в. Вес, что лежит за пределами, границами политической жизни, рассматривается как ее окружение, с которым политическая система вступала в разнообразные внешние связи. Сама же политическая система определялась как совокупность взаимодействий между политическими субъектами, которым предписываются определенные функциональные роли. Пространство и содержание структуры политических взаимодействий оформляется и наполняется исходя из специфики системы, ее «социального опыта» и стратегии, вектора развития. Власть, в свою очередь, представляется здесь как безличное свойство, атрибут системы. Причем последняя проявляет себя в трех измерениях :

  • - во-первых, она есть свойство общей макросоциальной системы, которая регулирует и поддерживает существование / функционирование всех социальных систем ,
  • - во-вторых, власть есть атрибут, свойственный каждой специфической системе (сфере жизни общества) — это мезосоциальное проявление власти’: [42] [43] [44]
  • - в-трстьих, это микросоставляющая власти, раскрывающаяся через аналитику конкретных институтов, которым она присуща, последние обеспечивают реальный бытийственный статус самой власти, т.е. ее конкретное осуществление в рамках определенных институтов (семьи, группы, организации и т.п.). Этот уровень выявляет специфику реальных властных отношений и взаимодействий между отдельными индивидами и группами, анализируется способность оказывать влияние одних на других через определенные системные роли и статусы .

В силу этого государственная власть осуществляется в различных напряженных точках, через социальные позиции, в которых группа или отдельный субъект захватывается властью. Лишь социальная позиция в данном случае открывает субъекту весь арсенал власти и ее ограничения, где он приобретает возможность оказывать влияние на действие, политическую стратегию и саму политическую практику.

Основная идея системного подхода заключается в том, что власть является свойством системы, общие цели и направленность развития которой даны априори, заложены в самой системе. Центральным, стержневым элементом последней, призванным актуализировать различные социальные интересы, обеспечивать интеграцию и реализацию, а также поддерживать саму устойчивость социально-политической системы, является государственная власть. Так, например, с точки зрения Д. Истона, государственная власть есть главный контролер и регулятор авторитарного распределения ценностей и ресурсов, осуществляющий принятие общеобязательных решений. В своей деятельности она опирается на определенные институты, являющиеся сс социальным фундаментом. Главная задача государственной власти — интеграция интересов, локальных целей, она призвана сглаживать противоречия при движении и развитии системы и обеспечивать устойчивость культурных обычаев, традиций, исполнения закона и т.п., все это является регулятивной подсистемой, обеспечивающей устойчивое и бесконфликтное взаимодействие субъектов политической жизни.

Тесно взаимосвязан с системным подходом коммуникативный подход, разработанный Н. Луманом и др. По утверждению последнего власть следует рассматривать как коммуникативный код социальной системы определенного общества, она «есть ограничение пространст- [45] ва селекции действующих субъектов»[45]. Власть, с точки зрения этого автора, регулируется кодом (бинарной оппозицией) «формальное — неформальное»: всякое решение в политической жизни принимается с учетом формальной и неформальной власти. К формальной власти, безусловно, можно отнести государственную власть, которая, в свою очередь, регулируется кодом «правовое — неправовое».

Причем это кодирование власти опирается «на конкретную историю переплетений социальных биографий», т.е. историю развития социальности со свойственными ей механизмами и типами кодирования. Государственная власть в концепции Н. Лумана выполняет мотивационную и интеграционную функции. Критикуя обычное определение власти как триединства составляющих (территории, народа, власти), он отмечает, что государство есть «самоописание политической системы, семантический артефакт, функция которого — обеспечить независимость политической системы (т.е. последовательностей решений, властных сцеплений) от самой власти, от суждений со стороны сс конкретных инстанций. Государство, — замечает он, — высший пункт генерализации власти. Государство — как и власть — смысловая референция всех операций политической системы»".

Получается, что государственная власть есть по большому счету «управление кодом социальной коммуникации», а в некотором смысле она если и не создает, то, по крайне мере, формирует и санкционирует определенное социальное кодирование. «Власть, следовательно, отнюдь не инструментализирует изначально наличную волю. Эту волю она сначала производит, а затем может ее обуздывать и приручать, сглаживать риски и неуверенности, может даже вводить ее в искушение и приводить к крушениям. Генерализированные символы и коды, должностные задачи и инсигнии, идеологии и условия легитимации служат более четкой артикуляции воли. Но только лишь сам процесс коммуникации устанавливает связь между исполнением власти и ее мотивами»[47] [48] [49].

Диспозитивный подход. Истоки и смысл государственной власти с точки зрения этого подхода, следует искать не столько вовне, сколько в сознании людей, в их реальных практиках и отношениях, в их образах мысли и вере. Реальное же построение и функционирование власти должно опираться на последние. «Обыкновенно, — замечает М.Фуко, — мы придаем государственной власти особую значимость. И многие полагают, что другие формы власти проистекают из нее. Однако я думаю, что даже если и рано говорить, что государственная власть проистекает из других видов власти, то, по крайне мере, она на них основана и как раз они позволяют государственной власти существовать»1 .

Таким образом, государственная власть существует на основе локальных (социальных, политических, интеллектуально-волевых) «микроотношений», общий контур которых она сплачивает в единую властную стратегию, воплощает в абстрактную государственную структуру, в определенный иерархический порядок. Так в данных отношениях реализуются, а затем кристаллизуются определенный образ и технология осуществления власти. Это целый ряд процедур, посредством которых претворяется в жизнь власть в различных сферах жизнедеятельности индивидов, которые связываются в прочные институциональные отношения, в некоторый образ властвования, «ибо государственной структуре при всем том, что есть у нее обобщенного, абстрактного, даже насильственного, нс удавалось бы удерживать таким вот образом, непрерывно и мягко, всех этих индивидов, если бы у нее не было корней, если бы она не использовала, словно своего рода большую стратегию, все возможные мелкие локальные и индивидуальные тактики, охватывающие каждого из нас»," — замечает М. Фуко. Властные отношения вырастают из конкретных обычаев, традиций, практик и идей (априорно-властных форм) и, тем самым, «имеют собственную среду обитания и собственную судьбу».

Отходя от привычного, традиционного институционалыю-нормативого анализа власти посредством «субъект-объектной» оппозиции, сторонники этого подхода утверждают, что власть — это «межсубъектные» (X. Арендт) отношения силы, причем «власть приходит снизу; это значит, что в основании отношений власти в качестве всеобщей матрицы нс существует никакой бинарной и глобальной оппозиции между господствующими и теми, над кем господствуют...». В этом контексте М. Фуко отмечает, что власть существует повсюду не потому, что она все охватывает, а в силу того, что она отовсюду исходит. Таким образом, «под властью, — настаивает М.Фуко, — следует понимать стратегии, внутри которых эти отношения силы достигают своей действительности, стратегии, общий абрис или же институциональная кристаллизация которых воплощается в государственных аппаратах, в формулировании закона, в формах социального господства», что приводит его к более широкому пониманию государственной власти, заключая тем самым, что «это не некий институт или структура, нс какая-то определенная сила, которой некто был наделен: это имя, которое дают сложной стратегической ситуации в данном обществе»'. [50] [51] [52]

Диспозитив означает определенную серию дискурсивных и недискурсивных практик мысли и деятельности, совокупность исторических событий и сложных социально-культурных процессов в определенной эпохе. Диспозитив в терминах Фуко есть сложившаяся исторически сетка отношений власти, которая образует плотную ткань политической жизни индивидов, пронизывающую аппараты и институты, не локализуясь окончательно в них. Данный исследовательский концепт обрисовывает «общие факты господства», которые выстраиваются в более или менее слаженную и единообразную стратегию, а уже единичные, рассеянные, разнородные и локальные процедуры власти подстраиваются, подкрепляются и преобразуются этими глобальными стратегиями. Поэтому «если мы хотим изменить государственную власть, — пишет М. Фуко, — нужно перестроить те разнообразные отношения власти, которые действуют внутри общества... Так что важны как раз сами эти властные отношения, действующие независимо от индивидов, в руках которых сосредоточена государственная власть» .

Заметим в качестве итога, что государственная власть в свете данного подхода всегда зависит от имеющего место в конкретном обществе идеала социального сосуществования и ментального порядка, форм властного мышления, ее образов. Последние аккумулируют коллективную память, историю властных смыслов, систему приемов и способов властвования. В дискурсе государственной власти переплетаются практика мысли и действий социальных субъектов, в контексте которых выстраивается своя иерархия политико-правовых ценностей, развертываются глубинные идеи порядка, власти, закона, управления и, соответственно, конструируются в целом в конкретноисторический образ политического мира. «Если государство в состоянии осуществить символическое насилие, — отмечает один из представителей данного подхода П. Бердьё, — то оно воплощается одновременно объективно в виде специфических структур и механизмов и «субъективно» или, если хотите, в головах людей, в виде мыслительных структур, категорий восприятия и мышления. Реализуясь в социальных структурах и в адаптированных к ним ментальных структурах, учрежденный институт заставляет забыть, что он является результатом долгого ряда действий по институционализации и представляется со всеми его внешними признаками естественности»[53] [54].

Использование сложившихся в политической науке подходов к определению родовой категории «власть» и классификации, основанной на отраслях гуманитарного знания (философская, юридическая, политологическая, социологическая, психологическая) являются неадекватными в плане формирования нового научного направления комплексного анализа сущности и социально-политического назначения государственной власти. В том же контексте критически следует оценить классификации, базирующиеся на различных трактовках государства, где сущность и специфика данного политического феномена определяется по форме государства, а не по конкретному содержанию государственной власти. В данных теоретико-концептуальных построениях не вполне ясным является то, где речь идет о власти, а где о государственной власти; где рассматриваются закономерности развития феномена «власть», а где специфические тренды эволюции конкретной системы государственной власти.

Поэтому данную проблему следует решать путем группировки подходов, по критериям, с одной стороны, «кластеров идей» (Дж. Дебман, В.Г. Ледяев, Ф. Фрохок и др.), т.е. схожих по смысловой направленности концептуально-политических трактовок, формирующие общую конфигурацию смыслов, идей, концептов; а, с другой — «стиля политического мышления» (И.А. Исаев, К. Манхейм, О. Шпанн и др.), т.е. отражающий взаимосвязанный комплекс специфических идей, признаков, характеристик, отличающих их от всех иных.

  • [1] Каждая из этих качественных характеристик политического бытия государственной власти будет рассмотрена отдельно в соответствующих частях работа.
  • [2] Ведь не секрет, что главной заслугой славянофилов, их основной позицией было то, что по их утверждению российский народ обладал своим неповторимым, богатым государственным мышлением, несхожим (хотя и в некоторых моментах, в ходе межкультурного диалога, и симфоничным) с мышлением «Запада» или «Востока». В силу этого понятно и рвение славянофилов в деле осмысления той государственной материи, которую имеет российская история. Так, например, зарождение особого мировидения и государственного мышления они обнаруживают уже до прихода варягов. Именно последнее является той стержневой основой, которая становится фундаментальной предпосылкой для постоянного возрождения и стойкости российской государственности в период кризисов (например, призвание варягов — как осознанный 1ражданский поступок народа, обладающего уже государственным сознанием, татаро-монгольское нашествие, Смута, революция 1917 г. и т.п.).
  • [3] Ледяев В.Г. О сущностной оспариваемости политических понятий //Политические исследования. 2003. №2. С.89-90.
  • [4] Lukes S. Power: A Radical View. Basingstoke, L. P. 26.
  • [5] См. подробнее: Ледяев В.Г. О сущностной оспариваемости политических понятий // Политические исследования. 2003. № 2. С. 88-89. Frolwck F. The Structure of Politics // The American Political Science Review. Vol. 76. № 3.
  • [6] Ледяев В.Г. О сущностной оспариваемости политических понятий //Политические исследования. 2003. №2. С.89-90.
  • [7] А. Дугин по этому поводу замечает, что «принцип высшего единства бытия отражается в единственности земного правителя. Наличие неба и земли, высокого и низкого становится основой общественного деления на высшие и низшие касты. Преимущественное положение в обществе жрецов выражает господство духовного над материальным, невидимого над видимым, покоя над действием, вечного над временным». См.: Дугин А.Г. Философия политики. М., 2004. С.420.
  • [8] См. об этом: Исаев И.А. Метафизика власти и закона: у истоков политико-правового сознания. М., 1998.
  • [9] См. об этом: Исаев И.А. Метафизика власти и закона: у истоков политико-правового сознания. М., 1998.
  • [10] См.: Любащиц В.Я., Мордовцев А.Ю., М&иычев А.Ю. Теория государства и права. Ростов н/Д, 2010.
  • [11]Фуко М. Политическая технология индивидов // Интеллектуалы и власть: избранные политические статьи, выступления и интервью. М., 2002. С. 365.
  • [12] Алексеев Н.Н. Современное положение науки о государстве и ее ближайшие задачи // Русский народ и государство. М., 2000. С. 453.
  • [13] государства есть власть норм, которые предписывают повиноваться власти» (курсив автора). См.: Алексеев Н.Н. Современное положение науки о государстве и ее ближайшие задачи // Русский народ и государство. С. 464-465.
  • [14] См. подробнее: Кант И. Соч. Т. 4. Ч. II. Метафизика нравов. М., 1965. Очевидно, что И. Кант считал безусловное подчинение суверенной власти категорическим императивом. Так, он замечает: «Безусловное подчинение народной воли (которая сама по себе является разъединенной и, следовательно, беззаконной) воле суверенной, объединяющей всех посредством единого закона, есть акт, который может быть совершен только через овладение высшей властью. Этот акт впервые обусловливает юридический порядок» //Цит. по: Ященко С.А. Философия права Владимира Соловьева. Теория федерализма. Опыт синтетической теории права и государства. СПб., 1999. С. 184. 2 История политических и правовых учений: хрестоматия /под. ред. В.П. Малахова. М., 2000. С. 280. 3 См. более подробно: Мордовцев А.Ю., Мамычев А.Ю. Мишель Фуко: поиск оснований государственной власти // Известия высших учебных заведений. 2003. № 5. Приложение. С. 73-74. 4 А.С. Ященко замечает, что «наличность верховной власти, с точки зрения формально-юридической, положительно-правовой, есть необходимая политическая идея, неизбежный юридический принцип» // Ященко С.А. Указ, соч. С. 182.
  • [15] Цит. по: История политических и правовых учений: хрестоматия /под. ред. В.П. Малахова. С. 279. 2 Баранов П.П., Горшколепов А.А. Верховная власть как идеолополагаю-щий элемент государственности // Философия права. 2002. № 1. С. 22. 3 Ильин И.А. Путь духовного обновления. М., 2003. С. 290-291,297-298. 4 Трубецкой Н.С. Европа и человечество: Русский мир: сб. М.; СПб., 2003.
  • [16] Для пояснения принципа соборности П. Флоренский проводит аналогию с русской песней: «Она гетерофонична, т.е. допускает полную свободу голосов при сохранении гармонического единства, в ней нет раз и навсегда неизменных партий, при каждом из повторений напева появляются новые варианты, как у запевалы, так и у хора» / Гулыга А.В. Русская идея как постсовременная проблема /Русская идея: сборник произведений русских мыслителей. М., 2002. С.21. 2 Дугин А.Г. Преодоление Запада (эссе о Николае Сергеевиче Трубецком) / Трубецкой Н.С. Наследие Чингисхана. М., 2000. С. 19. 3 Алексеев Н.Н. Современное положение науки о государстве и ее ближайшие задачи // Русский народ и государство. М., 2000. С. 442.
  • [17] Победоносцев К.П. Великая ложь нашего времени //К.П.Победоносцев: Pro et contra, антология. СПб., 1996. [Электронный ресурс]. URL: www.voskres.ru/gosudarstvo/pobedl 1 (дата обращения: 11.02.2010 г.). «Представляется весьма любопытным, — отмечает Н.Н. Алексеев, — как эти свойства суверенной власти, выставленные сторонниками теории монархического суверенитета, потом (в европейской традиции — Прим, авт.) перенесены были на суверенный народ. Менялся субъект, но качества утверждались старые, что указывает на одинаковость способов проведения политических тенденций, безразлично, в чью пользу они проводились» /Алексеев П.П. Современное положение науки о государстве и ее ближайшие задачи // Русский народ и государство. М., 2000. С. 461.
  • [18] Победоносцев К.П. Великая ложь нашего времени //К.П.Победоносцев: Pro et contra, антология. СПб., 1996. [Электронный ресурс]. URL: www.voskres.ru/gosudarstvo/pobedl 1 (дата обращения: 11.02.2010 г.). «Представляется весьма любопытным, — отмечает Н.Н. Алексеев, — как эти свойства суверенной власти, выставленные сторонниками теории монархического суверенитета, потом (в европейской традиции — Прим, авт.) перенесены были на суверенный народ. Менялся субъект, но качества утверждались старые, что указывает на одинаковость способов проведения политических тенденций, безразлично, в чью пользу они проводились» /Алексеев П.П. Современное положение науки о государстве и ее ближайшие задачи // Русский народ и государство. М., 2000. С. 461.
  • [19] См. подробнее о юридической теории государственной власти: Ященко Л.С., Указ. соч. С. 189.
  • [20] Левон Г. Психология народов и масс. СПб., 1995. С. 11-13.
  • [21] Ященко А.С. Указ. соч. С. 186.
  • [22] Цит. по: Алексеев Н.Н. Русский народ и государство. С. 70.
  • [23] Ященко А.С. Указ. соч. С. 186.
  • [24] Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. СПб., 2000. С. 134.
  • [25] «Весь частный и общественный быт Запада, — пишет И.В. Киреевский, — основывается на понятии об индивидуальной, отдельной независимости, предполагающей индивидуальную изолированность. Оттуда святость внешних формальных отношений, святость собственности и условных постановлений важнее личности. Каждый индивидуум ... внутри своих прав есть лицо самовластное, неограниченное, само себе дающее законы. Первый шаг каждого лица в общество есть окружение себя крепостью, из нутра которой оно вступает в переговоры с другими независимыми властями» / Киреевский И.В. В ответ А.С. Хомякову /Критика и эстетика. М., 1979. С. 147.
  • [26] Ачексеев Н.Н. Современное положение науки о государстве и ее ближайшие задачи. С. 463.
  • [27] Следует отметить, что анархизм как определенный тип мышления не следует рассматривать как тягу к беспорядку и стихийности. «Ее идеал — не воцарение безначалия и вседозволенности, а отсутствие насилия над личностью, ликвидация всех форм принуждения» / Бачинин В.А., Сальников В.П. Философия права: краткий словарь. СПб., 2000. С. 16.
  • [28] Так, например, в своем социально-политическом исследовании П.А. Кропоткин пишет: «... ошибочно видеть в государстве что-либо другое, кроме лестничной организации чиновников, избранных или назначенных для управления различными отраслями общественной жизни и для согласования их действий... ошибочно думать, что достаточно переменить их персонал, чтобы заставить машину идти в каком угодно направлении» / Цит. по: История политических и правовых учений: хрестоматия / под ред. В.П. Малахова. М„ 2000. С. 233.
  • [29] См.: Эльцбахер П. Сущность анархизма. Минск; М., 2001.
  • [30] П.-Ж. Прудон. Что такое собственность, или Исследование о принципе права и власти. СПб., 1907 // [Электронный ресурс]. 1ЖЬ: syndikalist.narod.ru/prudon.htrn (дата обращения: 10.04.2009 г.).
  • [31] См.: Очерки истории анархического движения в России: сб. стат. М., 1926.
  • [32]Кропоткин ILA. Современная наука и анархия. М., 1990.
  • [33] Так, например, Р. Даль определяет власть как «отношения между социальными единицами, когда поведение одной или более единиц зависит при некоторых обстоятельствах от поведения других единиц». См.: Dahl R.A. Power //International Encyclopedia of the Social Sciences. N.Y., 1968. Vol. 12. P. 407. Дж. Френч и Б. Райвен строят свою аналитику власти на рассмотрении способности, потенциальности влияния одних субъектов на других. Причем последняя изменяется, по их мнению, в зависимости от ситуаций и расположений действующих агентов в социальной структуре общества. В свою очередь, Д. Ронг концептуализирует и делает основной акцент на социальном месте субъекта, в котором осуществляется влияние. В своей теории «раздела зон влияния» он указывает на специфику отношений и механизмов влияния, свойственных той или иной «властной зоне».
  • [34] См. подробнее: Власть: Очерки современной политической философии Запада. М„ 1989. С. 68-69.
  • [35] Цит. по: Ященко А.С. Указ. соч. С. 178-179.
  • [36] Там же. С. 179-180.
  • [37] “ См.: Новейший философский словарь. Минск, 2001. С. 504.
  • [38] Там же. С. 505.
  • [39] Фуко М. Власть и знание // Интеллектуалы и власть: избранные политические статьи, выступления и интервью. М., 2002. С. 289.
  • [40] Алексеев Н.Н. Современное положение науки о государстве и ес ближайшие задачи. С. 467.
  • [41] Исаев И.А. РоИйса ЬегтеПеа: скрытые аспекты власти. С. 497.
  • [42] См. подробнее об этом: Власть: очерки современной политической философии Запада. М., 1989. С. 8-82.
  • [43] ‘ «Мы можем определить власть, — отмечает Т. Парсонс, — как реальную способность единицы системы аккумулировать свои «интересы» в контексте системной интеграции и в этом смысле осуществлять влияние на различные процессы в системе» / Parsons Т. Essays in Sociological Theory. Glencoe, 1954. P. 391.
  • [44] С точки зрения мезоуровня власть выступает не только как отношения, но и как процесс, неотрывно связанный с процессом интеграции и организации. Так, М. Крозье отмечает, что «власть возникает в процессе организации, а процесс организации предполагает возникновение отношений власти» /Властья: очерки современной политической философии Запада. С. 84.
  • [45] Так, например, М. Роджерс и Т. Кларк в качестве центральных моментов власти выделяют способность индивида влиять на других посредством его ролевых и статусных характеристик в системе, определяя власть «как способность (или потенциал) индивидов, обладающих различными статусами, ставить условия, принимать решения и предпринимать действия, которые являются определяющими для существования других индивидов внутри данной социальной системы» /Подробнее см.: Власть: очерки современной политической философии Запада. С. 87.
  • [46] Так, например, М. Роджерс и Т. Кларк в качестве центральных моментов власти выделяют способность индивида влиять на других посредством его ролевых и статусных характеристик в системе, определяя власть «как способность (или потенциал) индивидов, обладающих различными статусами, ставить условия, принимать решения и предпринимать действия, которые являются определяющими для существования других индивидов внутри данной социальной системы» /Подробнее см.: Власть: очерки современной политической философии Запада. С. 87.
  • [47] Луман Н. Власть. М, 2001. С. 22.
  • [48] Антоновский А.Ю. Социальные системы Н. Лумана //Луман Н. Власть. С.248-249.
  • [49] Луман Н. Власть. С. 37 г
  • [50] Фуко М. Дисциплинарное общество в кризисе // Интеллектуалы и власть. С. 321.'
  • [51] Фуко М. Власть и знание // Интеллектуалы и власть. С. 290.
  • [52] Там же. С. 192-193.
  • [53] Фуко М. Дисциплинарное общество в кризисе /Интеллектуалы и власть. С. 321.'
  • [54] Бурдьё П. Дух государства: генезис и структура бюрократического поля // //Поэтика и политика: альманах Российско-французского центра социологии и философии Института социологии РАН. М.; СПб., 1999. С. 130.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>