Правовые позиции российских и зарубежных органов конституционной юстиции о пределах ограничения государственного суверенитета

Вопросы коллизионности национальных и международных правовых норм и юрисдикций, возможности и пределов ограничения государственного суверенитета, уступок юрисдикции зарубежным правовым системам давно вызывают научный и практический интерес. Данная проблематика приобрела актуальность по нескольким причинам:

  • — в связи с законодательным закреплением в ряде национальных законов (в том числе российских) положений о «верховенстве» («первичности») международно-правового регулирования над национальным;
  • — в связи с регулярными попытками ведущих государств англосаксонской правовой системы расширить свою юрисдикцию, осуществлять функции международного законотворчества и правосудия;
  • — в связи с принятием различными органами международного правосудия (главным образом ЕСПЧ) некоторых «конфликтных» решений, посягающих на базовые конституционные принципы и основы национальных правовых систем.

Рассмотрим перечисленные проблемы взаимоотношений национальных и международных правовых систем.

Первая группа проблем касается добровольного допуска международного элемента в сферу юрисдикции государства. В настоящее время нет норм международного права, которые устанавливали бы, каким образом должны решаться противоречия между внутригосударственным и международным правом в случае расхождения между ними. Вопрос оставлен на усмотрение законодателя и правоприменительных органов каждого государства1.

Вместе с тем, как отмечают российские государствоведы, на волне ультралиберальной идеологии руководства РФ в 90-е гг. XX в. в ряде федеральных законов были закреплены монистические положения, прямо или косвенно предусматривающие первичность (надконститу-ционность) международно-правовых норм в регулировании конкретных сфер общественных отношений в России[1] [2].

Сложившаяся ситуация вызвала у специалистов ожидаемые дискуссии о необходимости определения соотношения международноправового и конституционно-правового регулирования, выработки подходов к основаниям и пределам ограничения государственного суверенитета, разработке рациональных юридических механизмов разрешения конфликтов между наднациональными и национальными органами[3].

Высказывались мнения, что такое регулирование напрямую противоречит принципам верховенства и прямого действия Конституции РФ (ч. 2 ст. 4, ч. 1 ст. 15 Конституции), подрывает государственный суверенитет. В качестве дополнительной аргументации приводились правовые положения ч. 1 ст. 17 Конституции РФ, которая закрепляет требование соответствия признания и гарантирования в Российской Федерации прав и свобод человека и гражданина Конституции; норм ст. 79 и п. «г» ч. 2 ст. 125 Конституции РФ, исключающих принятие Россией международных договоров, положения которых расходились бы с основами конституционного строя1.

Вопрос соотношения национального и международного права, возможностей и пределов ограничения государственного суверенитета неразрывно связан с готовностью конкретного государства добровольно допустить международный элемент в сферу своей юрисдикции и тем самым самостоятельно ограничить содержание национальной юрисдикции[4] [5] [6].

Следует отметить, что источником международного правового регулирования является суверенная власть государств — участников межгосударственных отношений, которые добровольно возлагают на себя политические или юридические обязательства. Международные договоры, обязательные для России, сообщения МИД России о вступлении в силу международных договоров, заключенных от имени Российской Федерации и от имени Правительства РФ, официально публикуются в сборниках «Собрание законодательства Российской Федерации», «Бюллетень международных договоров» и размешаются на официальном интернет-портале правовой информации (www.pravo.gov. ш).

Непосредственное действие и применение в России норм международного права (за исключением jus cogens) нуждаются в государственном санкционировании. Согласно ч. 3 ст. 5 Федерального закона от 15 июля 1995 г. № 101 -ФЗ «О международных договорах Российской Федерации» положения официально опубликованных международных договоров РФ, не требующие издания внутригосударственных актов для применения, действуют в России непосредственно1. Для осуществления иных положений международных договоров РФ принимаются соответствующие правовые акты (федеральные законы или подзаконные акты).

Россия не вправе заключать международные договоры, не соответствующие Конституции РФ. При этом компетентные органы государственной власти при соотнесении внутреннего законодательства с обязательствами по международным договорам обязаны: во-первых, соблюдать и защищать права и свободы человека и гражданина; во-вторых, не допускать нарушения основ конституционного строя.

По мнению С. А. Авакьяна, «какими бы прогрессивными не были те или иные нормы, о которых договорилось мировое сообщество, государство оставляет за собой их оценку, и прежде всего в своем Основном Законе. В соответствии с Федеральным законом “О международных договорах Российской Федерации”, если международный договор содержит правила, требующие изменения отдельных положений Конституции РФ, решение о согласии на его обязательность для РФ возможно только в форме федерального закона только после внесения соответствующих поправок в Конституцию РФ или пересмотра ее положений в установленном порядке»[7] [8].

Как справедливо отмечает Б. С. Эбзеев, «международный договор, как и международное право в целом, обладает не общим приматом, он имеет приоритет в применении перед законом в случае их коллизии. Нормы закона, предусматривающие иные правила, чем установленные договором, сохраняют свою юридическую силу, но не применяются»[9]. Конституция РФ всегда обладает безусловным верховенством в силу ее ч. 1 ст. 15.

Приоритет национальной Конституции и находящихся с ней в неразрывном нормативном единстве положений федерального законодательства перед международным правом последовательно отстаивает и Председатель Конституционного Суда РФ В. Д. Зорькин: «Конституционный Суд является высшим арбитром в коллизиях российского законодательства с международными правовыми нормами... Конституционный Суд исходит из того, что согласно российской Конституции международное право стоит выше российских законов, но не выше самой Конституции в части защиты прав и свобод человека и гражданина. ...Другими словами, Конституция Российской Федерации закрепляет приоритет своих положений над любыми иными правовыми предписаниями, в том числе и над актами международноправового характера в части, касающейся возможности более полной защиты прав и свобод человека и гражданина в Российской Федерации»1.

Так, признав неконституционными ряд положений Устава Курской области о региональном государственном контроле над местным самоуправлением, Конституционный Суд РФ указал, что на оценку конституционности оспариваемых положений не влияет то, что отдельные из них, по существу, воспроизводят положения п. 2 и 3 ст. 8 Европейской хартии о местном самоуправлении. Конституция и федеральные законы, по мнению Суда, закрепляют более высокий, чем это предусмотрено международными обязательствами России, уровень гарантий самостоятельности местного самоуправления, который субъекты РФ не вправе занижать или ограничивать[10] [11].

Данный аргумент был принят во внимание и Верховным Судом РФ. Как отмечается в п. 3 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 27 июня 2013 г. № 21 «О применении судами общей юрисдикции Конвенции о защите прав человека и основных свобод от 4 ноября 1950 г. и Протоколов к ней», «законодательство Российской Федерации может предусматривать более высокий уровень защиты прав и свобод человека в сравнении со стандартами, гарантируемыми Конвенцией и Протоколами к ней в толковании суда. В таких случаях судам, руководствуясь ст. 53 Конвенции, необходимо применять положения, содержащиеся в законодательстве Российской Федерации».

Конституционный Суд РФ не поддерживает данное ЕСПЧ толкование Конвенции о защите прав человека и основных свобод, если именно Конституция РФ как правовой акт, обладающий высшей юридической силой в правовой системе России, более полно по сравнению с соответствующими положениями Конвенции в их истолковании ЕСПЧ обеспечивает защиту прав и свобод человека и гражданина, в том числе в балансе с правами и свободами иных лиц (ч. 3 ст. 17 Конституции РФ)1.

Признание юрисдикции международных организаций и обязательности соответствующих стандартов не противоречит целям достижения внутренних национальных интересов суверенного государства, основанных на балансе конституционно защищаемых ценностей в его конституции. Международное право, будучи инкорпорированным по воле государства в его национальную правовую систему, не должно игнорировать цели и принципы данной правовой системы. В связи с этим нормы международного права должны толковаться и применяться на внутригосударственном уровне как с точки зрения целей и принципов международного права, так и согласно соответствующим ориентирам внутригосударственного права[12] [13].

Таким образом, распространенная точка зрения о «верховенстве» международного права является весьма поверхностной и упрощенной. Речь идет только о приоритете международного договора в применении перед законом в случае их коллизии. Что касается Конституции РФ, то она занимает доминирующее положение в любых коллизионных ситуациях.

Разрешая дела, суды непосредственно применяют Конституцию РФ:

  • 1) когда закрепленные нормой Конституции РФ положения, исходя из ее смысла, не требуют дополнительной регламентации и не содержат указания на возможность ее применения при условии принятия федерального закона, регулирующего права, свободы, обязанности человека и гражданина и другие положения;
  • 2) когда Конституционным Судом РФ выявлен пробел в правовом регулировании либо когда пробел образовался в связи с признанием не соответствующими Конституции нормативного правового акта или его отдельных положений с учетом порядка, сроков и особенностей исполнения решения Конституционного Суда РФ, если они в нем указаны1. В случаях, когда статья Конституции является отсылочной, суды применяют закон, регулирующий соответствующие правоотношения.

Ко второй группе проблем, актуализирующих вопросы коллизион-ности национальных и международных правовых норм, возможности и пределов ограничения государственного суверенитета в ходе взаимодействия национальных и зарубежных правовых систем, относятся регулярные попытки ведущих государств англосаксонской правовой семьи необоснованно расширять свою юрисдикцию и осуществлять функции международного законотворчества и правосудия.

Как уже отмечалось, что США являются единственным государством, которое не только «помогает» национальным парламентам принимать внутригосударственные законодательные акты, но и само принимает законы для других стран мира. Примерами распространения юрисдикции США на другие государства являются Закон о требованиях иностранных лиц, касающихся нарушения их прав (Alien Tort Claims Act), 1789 г., Закон о защите жертв пыток (Torture Victim Protection Act) 1992 г., Закон о свободе вероисповедания в странах мира от 27 января 1998 г., Закон о демократии в России 2002 г., Закон о демократии в Беларуси от 20 октября 2004 г. Экстерриториальное действие имеют законы США о коррупции за рубежом (Foreign Corrupt Practices Act) 1977 г., об усилении борьбы с терроризмом в США и за их пределами 1993 г., Закон Великобритании о взяточничестве (United Kingdom Bribery Act) 2010 г.

Размышляя о проблеме совершенствования международной юстиции, В. Д. Зорькин отмечает настойчивое распространение на сферу международных отношений норм прецедентного англосаксонского права[14] [15]. Речь идет об использовании американских и британских судебных решений для преследования подозреваемых вне национальной территории. Данными нормами пытались юридически обосновать убийство Усамы бен Ладена в Пакистане, применение англосаксонской нормы «провоцирования на преступление» в ходе ареста в Таиланде и последующей экстрадиции в США гражданина России В. Бута1.

Юристы Великобритании и США предпринимают активные попытки распространения этих судебных «прецедентов» на практику международного правосудия. Для этого используются решения Международного уголовного суда в отношении руководителей Судана, Малави, Чада и Ливии, которые якобы выступают достаточными прецедентными основаниями для аналогичных решений по любым «диктаторам» из любых государств[16] [17]. «Прецедент» Ливии рассматривается ими как легальная основа для насильственного отстранения от власти с помощью «международной коалиции» Президента Сирии Башара Асада.

Автор разделяет позицию В. Д. Зорькина, что «такая трансформация международного правосудия неизбежно ведет к его замене тривиальным сведением счетов, произволом, облеченным в форму судебных вердиктов»[18].

Третья группа проблем, актуализирующих необходимость осмысления характера взаимоотношений национальных и наднациональных органов, выработки новых подходов к основаниям и пределам ограничения государственного суверенитета, относится к принятию ЕСПЧ «конфликтных» решений, посягающих на базовые конституционные принципы и основы национальных правовых систем.

Изначально при создании ЕСПЧ предполагалось, что Суд будет рассматривать только конкретные жалобы на предполагаемые (допущенные) нарушения требований Конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 г. (далее — Конвенция) (с правом присудить выигравшей стороне «справедливую компенсацию» материального ущерба, морального вреда, а также возмещение издержек и расходов), однако со временем произошло изменение статуса и прецедентной практики Суда. В 2004 г. ЕСПЧ в соответствии с резолюцией Комитета министров Совета Европы от 12 мая 2004 г. стал издавать «пилотные постановления» (pilot judgements) о необходимости изменения национального законодательства, правоприменительной и судебной практики, рекомендовать принятие иных мер, влекущих юридические последствия[19]. Указанные рекомендации по гармонизации правовой базы и судебной практики можно было бы только приветствовать, если бы они в ряде случаев не подменяли собой контроль национального законодательства, не затрагивали конституционные устои государств и принудительно не обеспечивались контрольным механизмом исполнения решений ЕСПЧ в соответствии со ст. 46 указанной Конвенции.

Подобная эволюция правового статуса ЕСПЧ и одностороннее расширение его правосубъектности вызвали закономерную реакцию ряда ведущих конституционных судов Европы (в первую очередь Германии, Австрии, Италии, Венгрии, Великобритании и России).

Одним из первых вырабатывать конституционно-правовую доктрину защиты государственного суверенитета и формировать пределы его ограничения начал Федеральный конституционный суд Германии. В нескольких своих постановлениях — от 29 мая 1974 г., от 11 октября 1985 г., от 14 октября 2004 г. и от 13 июля 2010 г. Суд сформулировал и обосновал правовую позицию «об ограниченной правовой силе постановлений Европейского Суда». Согласно этой позиции государство обязано исполнять постановление ЕСПЧ в рамках участвующих в рассмотрении дела лиц и в отношении конкретного предмета спора, рассмотренного ЕСПЧ. Однако «государство вправе не учитывать решение Европейского Суда в случаях и в частях, противоречащих конституционным ценностям, защищаемым Основным законом Германии»1.

В решении от 29 мая 1974 г. (известном как Solange-1) Конституционный суд ФРГ заявил о том, что намерен сохранять свою компетенцию по проверке норм права ЕС и решений Европейского Суда справедливости на предмет их соответствия правам человека, изложенным в Основном законе ФРГ, до тех пор, пока Европейские сообщества не будут обладать собственным каталогом прав человека, который был бы адекватен каталогу прав, установленному Основным законом[20] [21].

Аналогичный подход использовал Конституционный суд Итальянской Республики, не согласившись с выводами ЕСПЧ относительно трансграничных пенсионных выплат, которые были сформулированы в постановлении от 31 мая 2011 г. по делу «Маджо (Maggio) и другие против Италии» (Maggio Case). В частности, в постановлении от 19 ноября 2012 г. по делу № 264/2012 он указал, что соблюдение международных обязательств не может являться причиной снижения уровня защиты прав, уже заложенного во внутреннем правопорядке, но, напротив, может и должно представлять собой действенный инструмент расширения этой защиты; как следствие, противоречие между защитой, предусмотренной указанной Конвенцией, и конституционной защитой основных прав должно разрешаться в направлении максимального расширения гарантий и при условии обеспечения надлежащего соотношения с иными интересами, защищаемыми Конституцией, т. е. с другими конституционными нормами, гарантирующими основные права, на которые могло бы повлиять расширение отдельно взятой гарантии[22].

В решении от 12 октября 1993 г. Федеральный конституционный суд ФРГ проверил конституционность Договора о Европейском Союзе (Маастрихтского договора) на предмет его соответствия нормам ст. 38 Основного закона ФРГ, которая гарантирует гражданам ФРГ, имеющим право голоса, право принимать участие в выборах депутатов германского Бундестага1. Заявитель полагал, что Маастрихтский договор сокращает полномочия и задачи Бундестага и сужает его возможности влиять на легитимацию и осуществление властных полномочий на уровне государства, что, в свою очередь, нарушает принцип демократии. Федеральный конституционный суд ФРГ, хотя и признал оспариваемый Договор конституционным, сформулировал важнейшие правовые позиции о соотношении международных обязательств и государственного суверенитета.

Во-первых, по мнению Суда, принцип демократии не препятствует ФРГ быть членом в каком-либо межгосударственном объединении, организованном на национальной основе. Однако предпосылкой такого членства является обеспечение исходящих от народа легитимации и влияния, в том числе и в рамках межгосударственного объединения. Поскольку в основе Договора о ЕС лежит осуществление процесса все более тесного объединения народов Европы, организованных в виде государств, а не создание общеевропейского государства, опирающегося на общеевропейский народ, то именно народы государств — членов Союза, действуя через свои национальные парламенты, являются источником демократической легитимации для осуществления властных полномочий Европейским Союзом[23] [24]. Расширение задач и полномочий европейских межгосударственных объединений ограничивается на основе демократического принципа. При этом существенные задачи и полномочия остаются в компетенции Бундестага.

Во-вторых, Суд указал, что ст. 38 Основного закона ФРГ будет нарушена в том случае, если закон, который открывает правопорядок Германии для непосредственного действия и применения правовых норм Европейского сообщества, не будет с достаточной точностью определять порядок реализации переданных властных полномочий и программу запланированной интеграции[25].

В-третьих, Суд подчеркнул, что поскольку властные полномочия Европейского сообщества в отношении Германии производны от волеизъявления ее народа, выраженного посредством парламентской процедуры в форме национального закона, Суд осуществляет проверку того, насколько правовые акты европейских учреждений и органов находятся в границах предоставленных им властных полномочий и не выходят ли они из этих рамок1.

В решении по делу Maastricht Федеральный конституционный суд ФРГ оставил за собой, а не за ЕСПЧ право решать вопросы о соответствии норм ЕС той компетенции, которая передана на уровень ЕС, и объявлять акты ЕС ultra vires, т. е. принятыми в нарушение полномочий.

Еще более жесткая правовая позиция была сформулирована Федеральным конституционным судом ФРГ в постановлении от 14 октября 2004 г. по жалобе Гергюлю (Goerguelu). По мнению Суда, «Основной закон ФРГ имеет целью интеграцию Германии в правовое сообщество мирных свободных государств, но не предусматривает отказа от суверенитета. Следовательно, не противоречит цели приверженности международному праву, если законодатель, в порядке исключения, не соблюдает право международных договоров при условии, что это является единственно возможным способом избежать нарушения основополагающих конституционных принципов»[26] [27].

Кроме того, Федеральным конституционным судом ФРГ было определено соотношение статуса ЕСПЧ и национальной судебной системы государств — участников Конвенции. В частности, было указано на отсутствие в Конвенции оснований для установления примата решений ЕСПЧ над решениями национальных судов[28].

Вместе с тем Федеральный конституционный суд ФРГ указал, что правовая природа обязательств, возникающих у государственных органов в связи с решениями ЕСПЧ, полностью зависит от сферы их компетенции и той широты полномочий, которая предоставлена соответствующим органам законом. При этом на национальные суды при любых обстоятельствах налагается обязанность принимать во внимание решения ЕСПЧ, касающиеся ранее рассмотренных ими дел, а в случае, если суды наделены правом повторного рассмотрения таких дел, — выносить решение с учетом имеющейся позиции ЕСПЧ при условии недопустимости нарушений материального права соответствующего государства1.

Таким образом, Федеральный конституционный суд ФРГ вновь подтвердил, что положения указанной Конвенции и акты ЕСПЧ являются дополнительным источником толкования содержания и объема основных прав, закрепляемых Основным законом ФРГ, и подлежат внутригосударственному контролю.

В решении от 30 июня 2009 г. по делу Lissabon-Vertrag о конституционности Лиссабонского договора Федеральный конституционный суд ФРГ заявил, что компетентен рассматривать акты ЕС на предмет их соответствия «конституционной идентичности» Основного закона ФРГ и не только разрешать, но и обязывать правительство не исполнять акты ЕС и предпринимать меры для зашиты конституционной идентичности. Увидев обеспокоенность других государств — членов ЕС, Федеральный конституционный суд был вынужден в одном из решений (Honeywell) скорректировать свою позицию, разработав ограничительный подход к решению вопроса о наличии в конкретном случае ultra vires со стороны органов ЕС. По мнению Федерального конституционного суда, акты ЕС не должны применяться на территории страны в том случае, если они очевидно противоречат разделению компетенции между ЕС и государствами-членами, а также ведут к «значительному структурному сдвигу в распределении компетенции в пользу ЕС»[29] [30].

Из недавних примеров можно упомянуть правовую позицию Федерального конституционного суда ФРГ в ответ на решение ЕСПЧ по делу Fransson. В этом решении ЕСПЧ принял расширительное толкование сферы применения Хартии Европейского Союза об основных правах (Страсбург, 12 декабря 2007 г.), по сути, заявив, что будет считать себя верховным арбитром в вопросах зашиты основных прав человека в ЕС. Федеральный конституционный суд в решении от 24 апреля 2013 г. по делу о соответствии Основному закону ФРГ компьютерной базы данных по антитеррору упомянул дело Fransson, отметив, что ЕСПЧ не является надлежащим судьей в чисто внутригосударственных вопросах[31].

Подобные подходы можно встретить и в конституционно-судебной практике других европейских государств.

В 1987 г. к выводу о правовых пределах действия постановлений ЕСПЧ пришел Конституционный суд Австрии. Отметив необходимость учитывать судебную практику и решения ЕСПЧ, австрийский Конституционный суд в то же время указал, что обязан руководствоваться принципами национальной Конституции и потому не может допустить применения решений и правовых позиций Европейского Суда, которые противоречат конституционным принципам1.

Конституционный суд Венгерской Республики в решении от 22 января 1997 г.[32] [33], рассматривая вопрос о соотношении Основному закону установления только предварительного конституционно-судебного контроля международных договоров, исключающего возможность возбуждения гражданами процедур последующего конституционного контроля в отношении таких актов, пришел к выводу, что в силу конституционного принципа всеобщности конституционного контроля и подконституционного характера актов международного права оспариваемые нормы, определяя дополнительную процедуру конституционного правосудия, не препятствуют гражданам обжаловать положения международных договоров точно так же, как и любых иных норм внутреннего права[34].

Верховный суд Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии в решении от 16 октября 2013 г. отметил неприемлемость для британской правовой системы выводов и толкования Конвенции в постановлении ЕСПЧ от 6 октября 2005 г. по делу «Херст (Hirst) против Соединенного Королевства» («Hirst v. United Kingdom») в отношении ограничения избирательных прав осужденных[35]. Согласно правовой позиции Верховного суда Соединенного Королевства решения ЕСПЧ не воспринимаются как подлежащие безусловному исполнению — по общему правилу они «принимаются во внимание»; следование этим решениям признается возможным только в том случае, если они не противоречат осно-вополагаюшим материальным и процессуальным нормам национального права1.

Применительно к России вопрос о коллизии конституционного толкования нормы национального законодательства Конституционным Судом РФ и толкования Конвенции ЕСПЧ, при котором оспариваемая норма признается несовместимой с Конвенцией, впервые возник в октябре 2010 г. после принятия ЕСПЧ постановления по делу «Константин Маркин против России»[36] [37].

Как отмечает Б. Р. Тузмухамедов, «впервые Европейский Суд в жесткой правовой форме подверг сомнению решение Конституционного Суда РФ»[38]. В этом определении от 15 января 2009 г. № 187-0-0 Конституционный Суд отметил, что российское правовое регулирование, предоставляющее военнослужащим-женшинам возможность отпуска по уходу за ребенком до достижения им трехлетнего возраста и не признающее такое право за военнослужащими-мужчинами (они могут воспользоваться лишь кратковременным отпуском), не нарушает положения Конституции о равенстве прав и свобод независимо от пола[39].

Однако ЕСПЧ определил, что предоставление права на отпуск по уходу за ребенком военнослужащим-женшинам при одновременном отказе в этом праве военнослужащим-мужчинам «лишено разумного обоснования». В связи с этим беспрецедентным является вывод ЕСПЧ о том, что «рассматриваемое российское законодательство не является совместимым с Конвенцией и обнаруживает широко распространенную в правовом механизме проблему, касающуюся значительного числа людей»[40] [41] [42].

Четкую позицию о соотношении международных договоров и конституционных принципов, разрешении коллизии между ними сформулировал Председатель Конституционного Суда РФ В. Зорькин.

Анализируя постановление Европейского Суда от 7 октября 2010 г. по делу «Константин Маркин против России», в котором было подвергнуто сомнению определение Конституционного Суда РФ от 15 января 2009 г. № 187-0-0 о конституционности российского правового регулирования, предоставляющего военнослужащим-жен-щинам возможность отпуска по уходу за ребенком до достижения им трехлетнего возраста и не признающего такое право за военнослужа-щими-мужчинами, В. Зорькин задает острые вопросы: «Может ли Европейский Суд, исходя из статьи 46 Конвенции, в решении по конкретному делу рекомендовать (а фактически указать) государст-ву-ответчику внести необходимые изменения в законодательство, при том что суд неоднократно подчеркивал в своих же решениях приоритет государства-ответчика в выборе необходимых мер для исправления нарушения? Не является ли такое указание суда прямым вторжением в сферу национального суверенитета, явно выходящим за рамки предусмотренных Конвенцией прав и полномочий, и с этой точки зрения — явно выходящим за рамки компетенции, установленной Конвенцией? И насколько тогда такое решение подлежит исполнению с учетом того, что вопрос о наличии проблемы конституционности данной нормы, не устроившей Европейский Суд, был уже решен Конституционным Судом в рамках конституционного судопроизводства?»[43].

В. Зорькин дает аргументированные ответы на актуальные вопросы об ограничении государственного суверенитета: «Принципы государственного суверенитета и верховенства Конституции в правовой системе России относятся к основам ее конституционного строя. Конвенция как международный договор России является составной частью ее правовой системы, но она не выше Конституции. Конституция в статье 15 устанавливает приоритет международного договора над положениями закона, но не над положениями Конституции. Монополия на истолкование положений Конституции и выявление конституционного смысла закона принадлежит Конституционному суду. И поэтому истолкование Конституции, данное высшим судебным органом государства, не может быть преодолено путем толкования Конвенции, поскольку ее юридическая сила все-таки юридическую силу Конституции не превосходит...

Каждое решение Европейского Суда — это не только юридический, но и политический акт. Когда такие решения принимаются во благо зашиты прав и свобод граждан и развития нашей страны, Россия всегда будет безукоснительно их соблюдать. Но когда те или иные решения Страсбургского суда сомнительны с точки зрения сути самой Европейской конвенции о правах человека и тем более прямым образом затрагивают национальный суверенитет, основополагающие конституционные принципы, Россия вправе выработать защитный механизм от таких решений»1.

Развитие конституционно-правовой доктрины ЗГС РФ осуществлялось не только в рамках теоретических конституционно-правовых исследований и судебной практики, но и в формате законотворческой деятельности. В июне 2011 г. в Государственную Думу был внесен проект федерального конституционного закона № 564346-5 «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации», целью которого являлось «устранение возможных противоречий между результатом оценки конституционности закона Российской Федерации, данной Конституционным Судом Российской Федерации, и выводами Европейского Суда по правам человека о нарушении Конвенции о защите прав человека и основных свобод вследствие применения данного закона»[43] [45]. Предлагаемые в законопроекте изменения предусматривали право суда, в который подано заявление о пересмотре ранее вынесенного им судебного акта в связи с установлением ЕСПЧ нарушения Конвенции, связанного с применением федерального закона, не соответствующего положениям данной Конвенции, обратиться в Конституционный Суд РФ с запросом о конституционности указанного закона.

Только после такой оценки, основанной на комплексном рассмотрении вопроса через призму ч. 4 ст. 15 и ч. 1 ст. 17 Конституции РФ, которые не предполагают сохранения в правовой системе страны положений, противоречащих международным обязательствам, за исключением случаев, когда сами эти обязательства не согласуются с положениями Конституции РФ, Конституционным Судом РФ должно было приниматься окончательное решение о возможности применения соответствующей нормы закона или иного нормативного правового акта.

Сформулированный российским законодателем подход нашел свое выражение в практике конституционного судопроизводства.

В постановлениях от 26 февраля 2010 г. № 4-П и от 6 декабря 2013 г. № 27-П Конституционный Суд РФ сформулировал следующие правовые позиции[46]:

  • — в процессе производства по пересмотру вступившего в законную силу судебного постановления суд общей юрисдикции может прийти к выводу о невозможности исполнения постановления ЕСПЧ без отказа от применения положений законодательства РФ, ранее признанных Конституционным Судом РФ не нарушающими конституционные права заявителя в его конкретном деле. В таком случае перед судом общей юрисдикции встает вопрос о конституционности указанных законоположений, повлекших нарушение Конвенции в их интерпретации ЕСПЧ;
  • — выявление неконституционных законоположений и их исключение из числа действующих правовых норм может являться только совокупным результатом взаимодействия судов различных видов юрисдикции с учетом разграничения их компетенции, предполагающего, с одной стороны, реализацию судом общей юрисдикции правомочия поставить вопрос о конституционности соответствующих норм перед Конституционным Судом РФ, а с другой — обязанность Конституционного Суда РФ окончательно разрешить этот вопрос;
  • — в целях устранения коллизии внутригосударственных и наднациональных норм суд обшей юрисдикции приостанавливает производство и обращается с запросом в Конституционный Суд РФ о проверке соответствия Конституции РФ примененных в деле норм, нарушающих положения Конвенции.

Другими словами, Конституционный Суд РФ обязал суды в случае выявления коллизии между правовыми позициями ЕСПЧ и Суда относительно оспариваемой нормы обращаться с запросом в Конституционный Суд РФ.

В соответствии с п. 5.1 постановления Конституционного Суда от 14 июля 2015 г. № 21-П приведенные правовые позиции имеют универсальный характер и распространяются на гражданское, арбитражное, административное и уголовное судопроизводство.

В июне 2014 г. предусмотренный в постановлении Конституционного Суда РФ от 6 декабря 2013 г. № 27-П механизм разрешения коллизий внутригосударственных и конвенционных норм был закреплен в Федеральном конституционном законе от 4 июня 2014 г. № 9-ФКЗ «О внесении изменений в Федеральный конституционный закон “О Конституционном Суде Российской Федерации”». Статья 101 данного Закона была дополнена положением о том, что суд при пересмотре дела в связи с принятием межгосударственным органом по защите прав и свобод человека решения, в котором констатируется нарушение в России прав и свобод человека при применении закона либо отдельных его положений, придя к выводу, что вопрос о возможности применения соответствующего закона может быть решен только после подтверждения его соответствия Конституции РФ, должен обращаться с запросом в Конституционный Суд РФ о проверке конституционности этого закона.

Необходимо подчеркнуть, что качество решений ЕСПЧ зависит не только от политической беспристрастности и соблюдения принципа субсидиарности, но и напрямую связано с методологическими, организационными и юрисдикционными проблемами в его деятельности.

В настоящее время основные проблемы деятельности ЕСПЧ можно сгруппировать следующим образом:

  • 1) методологические проблемы толкования ЕСПЧ содержания Конвенции;
  • 2) организационные проблемы деятельности ЕСПЧ;
  • 3) проблемы правового статуса решений ЕСПЧ и их исполнения.

В. Зорькин выделяет методологические проблемы деятельности

ЕСПЧ1: расширительную интерпретацию конвенционных положений, а также непоследовательное или противоречивое использование методов эволюционного толкования[47] [48].

Расплывчатость (неопределенность) закрепленных в Конвенции прав, приводит к практически неограниченной дискреции судей, когда положения Конвенции расширяются в контексте, явно не соответствующем первоначальному содержанию. Это порождает проблему легитимности такого расширительного толкования.

В работах В. Зорькина можно найти убедительную критику решений ЕСПЧ, не учитывающих конкретно-исторические условия и особенности развития той или иной страны, принятие которых может повлечь негативные последствия для всего европейского правового поля.

Примером может служить решение Большой палаты ЕСПЧ от 17 мая 2010 г. по делу партизана-антифашиста Кононова, которым палата признала правомерным осуждение Кононова судами Латвии1. В этом решении Большая палата признала допустимой ссылку национальных судов Латвии на положения принятых лишь в 1949 г. Женевских конвенций, мотивируя это тем, что уже к 1944 г. соответствующий указанным конвенциям правовой режим якобы уже «фактически сложился». То есть фактически решение Большой палаты ЕСПЧ исходит из обязанности заявителя предвидеть в 1944 г. возможность дальнейшей квалификации его действий как военных преступлений (в рамках Нюрнбергского процесса). Это, во-первых, означает ретроспективное применение закона, ухудшающего ответственность лица, и, во-вторых, основано на очень спорном расширительном толковании результатов Нюрнбергского процесса. Знаменательно, что Большая палата не приняла во внимание ссылку адвоката Кононова на ч. 2 ст. 11 Всеобщей декларации прав человека (ей корреспондирует ст. 7 Конвенции), согласно которой «никто не может быть осужден за преступление на основании деяния или за бездействие, которые во время их совершения не составляли преступления по национальным законам или по международному праву»[49] [50].

В данном случае особо важно то, что решение Большой палаты ЕСПЧ по делу «Кононов против Латвии», пренебрегающее историческим контекстом и юридически сомнительное, создает прецедент фактического уравнивания воинов-антифашистов с гитлеровскими преступниками. А это открывает дорогу к глобальному пересмотру политических итогов Второй мировой войны[51].

Подобное произошло с постановлением ЕСПЧ от 3 ноября 2009 г. по делу «Лаутси против Италии», в котором сделан вывод, что размещение распятия в классах итальянских государственных школ является нарушением права на образование. Это постановление было принято без анализа и учета религиозной и социально-нравственной нормативной традиции в государстве-ответчике. Италия опротестовала это постановление, причем протест поддержали около 20 европейских стран. В итоге Большая палата ЕСПЧ, рассмотрев протесте привлечением в качестве третейских участников судебной процедуры представителей Армении, Болгарии, Кипра, Греции, Литвы, Мальты, Монако, Румынии и России, пересмотрела первоначальное решение ЕСПЧ1.

Методология эволюционного толкования, по справедливому замечанию В. Д. Зорькина, также вызывает множество вопросов: «Во что сегодня превращается Конвенция, при толковании норм которой не учитывается ее первоначальное содержание? Насколько обосновано с точки зрения международного права возложение на страны-участницы обязательств, существенно отличающихся от тех, о которых они когда-то договорились? Оправдывается ли такое изменение одной лишь ссылкой на статью 32 Конвенции, наделяющую ЕСПЧ исключительными полномочиями по толкованию ее положений? Можно ли с определенностью сказать, какой именно документ применяет Европейский Суд сегодня?

Кроме того, подход ЕСПЧ к учету первоначального смысла норм Конвенции в целом отличается непоследовательностью: если в одних делах необходимость такого учета была прямо отвергнута (в частности, в постановлении по делу «Голдер против Великобритании» и в постановлении по делу «Young, James and Wester v. UK»), то в других случаях, например, вывод Суда обосновывается такой необходимостью (дело «Bankovic v. Belgium and others» о бомбардировках НАТО в бывшей Югославии)»[52] [53].

Ключевой организационной проблемой деятельности ЕСПЧ можно назвать противоречивость идеи «текущего консенсуса».

Как известно, один из критериев, используемых ЕСПЧ для развития собственной практики, — это наличие «текущего консенсуса» большинства государств-членов по рассматриваемому вопросу.

В связи с этим В. Д. Зорькин задает несколько острых вопросов: «С какого числа государств этот консенсус начинается? Какой диапазон действий государств по тому или иному вопросу (законодательное регулирование, правоприменение, сложившееся обыкновение или требование общественной морали) он охватывает?»[54].

Не отличается последовательностью подход ЕСПЧ и в том, как этот консенсус влияет на пределы свободы усмотрения государств. Если в одних решениях ЕСПЧ указывает на зависимость свободы усмотрения от наличия консенсуса, то в других приводит противоположную аргументацию. Наконец, позиция ЕСПЧ о консенсуальной природе обоснования своих решений вызывает сомнение с точки зрения либерально-демократической сущности Конвенции. Не означает ли следование «текущему консенсусу» государств по острым вопросам регулирования и правоприменения навязывание воли большинства, от которого Конвенция и должна защищать?

Важное значение имеют проблемы правового статуса решений ЕСПЧ и их исполнения, к которым можно отнести проблемы расширения сферы действия Конвенции, исполнения уже упомянутых «пилотных постановлений» (pilot judgements) ЕСПЧ и необходимости принятия общих мер с формулированием требований к национальному законодателю.

Анализ практики ЕСПЧ свидетельствует о расширении традиционной сферы действия Конвенции на вооруженные конфликты, «гуманитарную» интервенцию, социальные и трудовые права, а также расширение территориальных пределов ее действия (на территорию стран, которые не являются участниками Конвенции). При всем признании роли ЕСПЧ в развитии общечеловеческих ценностей нельзя не заметить, что развитие подобной практики вызывает все больше неоднозначных вопросов к его деятельности.

Другой проблемой являются рекомендации Суда об устранении недостатков правового регулирования в том или ином государстве, что можно рассматривать как определенное вмешательство ЕСПЧ в полномочия национального законодателя.

Соотношение данного полномочия Суда с суверенными полномочиями национального законодателя не вполне понятно. В. Д. Зорькин указывает на то, что «в отличие от национальных судов, осуществляющих нормоконтроль, ЕСПЧ не встроен в какую-либо систему сдержек и противовесов... Европейская конвенция не предполагает изначально наличия наднационального правотворческого органа, уполномоченного на принятие норм общего характера, которые были бы предметом контроля ЕСПЧ. А те нормы, которые издаются национальными законодателями, по смыслу Конвенции также не входят в предмет прямого контроля Суда — они подчиняются другим критериям проверки и в других, национальных процедурах»1.

По мнению С. Л. Будылина, «попытки ЕСПЧ искусственно ускорить прогресс в области прав человека в Европе, фактически принимая на себя не предусмотренные Конвенцией полномочия всеевропейского законодателя, могут иметь печальные последствия. Принимая решения, не следующие из буквы Конвенции, без учета мнения властей и граждан стран-участниц, ЕСПЧ ставит в крайне затруднительное положение и правительства, и суды, и парламенты соответствующих стран, тем более в тех случаях, когда от государства требуется изменить положения соответствующей Конституции»[55] [56].

В ряде случаев необходимость принятия государствами общих мер следует не из пилотных постановлений, а из значительного числа индивидуальных постановлений ЕСПЧ, устанавливающих однотипные нарушения конвенционных норм.

Выбор и принятие мер, посредством которых исполняются решения ЕСПЧ, относятся к сфере усмотрения национальной правовой системы (компетенции законодательных, судебных и исполнительных органов). Комитет министров Совета Европы только контролирует исполнение решений ЕСПЧ. Это неоднократно подчеркивал и сам Суд (постановления ЕСПЧ от 13 июля 2000 г. по делу «Скоццари и Джунта (Scozzari and Giunta) против Италии», от 30 июня 2005 г. по делу «Ян (Jahn) и др. против Германии», от 29 марта 2006 г. по делу «Скордино (Scordino) против Италии», от 3 июля 2008 г. по делу «Мусаева против России» («Musayeva v. Russia»), от 3 июля 2008 г. по делу «Руслан Умаров против России» («Ruslan Umarov v. Russia») и др.). Поэтому формулирование конкретных требований к законодателю с указанием перечня необходимых правовых актов является вторжением в суверенные полномочия национальных органов законодательной власти, которое не предусмотрено Конвенцией.

Характерным примером наиболее очевидного расхождения с положениями Конституции РФ служит постановление ЕСПЧ от 4 июля 2013 г. по делу «Анчугов и Гладков против России», в котором наличие в российском законодательстве ограничения избирательного права лиц, осужденных по приговору суда, было признано нарушением ст. 3 Протокола № 1 к Конвенции, что прямо противоречит ч. 3 ст. 32 Конституции РФ, согласно которой не имеют права избирать и быть избранными граждане, содержащиеся в местах лишения свободы по приговору суда1. Согласие РФ на исполнение такого постановления означало бы нарушение ею ст. 15 (ч. 1), 32 (ч. 3) и 79 Конституции РФ либо — в силу ее ст. 135 — необходимость принятия новой Конституции РФ[57] [58].

Необходимость выработки механизма преодоления конвенционно-конституционных коллизий, связанных в том числе с методологическими проблемами толкования ЕСПЧ содержания Конвенции, побудила Конституционный Суд РФ в постановлении от 14 июля 2015 г. № 21-П сформулировать ряд условий, при которых государство вправе отказаться от исполнения решения международного суда:

  • 1) ЕСПЧ толкует Конвенцию в ином, нежели обычном, значении либо осуществляет толкование вопреки объекту и целям Конвенции;
  • 2) согласие на обязательность для государства международного договора было выражено им в нарушение того или иного положения его внутреннего права, касающегося компетенции заключать договоры, если данное нарушение было явным;
  • 3) толкование нормы международного договора, на котором основано решение, нарушает предписания норм внутреннего права особо важного значения (положения Конституции);
  • 4) безусловное исполнение решений межгосударственного органа, принятых в несогласуюшемся с Конституцией истолковании, может повлечь нарушение ее положений, которые являются очевидными для любого субъекта международного права.

В дополнение к судебному механизму разрешения конвенционноконституционных коллизий (постановление Конституционного Суда от 6 декабря 2013 г. № 27-П), основанному на запросе суда о проверке конституционности оспариваемой в конкретном деле нормы в случае выявления коллизии между правовыми позициями ЕСПЧ и Конституционного Суда в постановлении от 14 июля 2015 г. № 21-П был предложен несудебный механизм, предусматривающий толкование Конституции по запросу Президента РФ или Правительства РФ в ситуации, когда Конституционный Суд РФ приходит к выводу о несовместимости решения ЕСПЧ с Конституцией, оно не подлежит исполнению.

При этом Конституционный Суд РФ использует «право на возражение» в редчайших случаях и готов к поиску «правомерного компромисса», но определение степени своей готовности он оставляет за собой.

Более того, в практике отечественного конституционного правосудия с самого начала утвердился подход, согласно которому общепризнанные принципы и нормы международного права используются в качестве наднационального эталона, сообразуясь с которым в РФ осуществляются права и свободы человека и гражданина, закрепленные Конституцией. Основываясь на этом, Конституционный Суд РФ прибегает к международно-правовой аргументации как для дополнительного обоснования своих правовых позиций, так и для разъяснения значения конституционных норм, а также выявления конституционно-правового смысла тех или иных законов1.

Как полагает С. Д. Князев, «логичным результатом этого процесса является упрочение взаимодействия российского и международного права, активно поддерживаемое Конституционным Судом и получающее последовательное подтверждение в его многочисленных решениях»[59] [60].

Причинами неисполнения (ненадлежащего исполнения) решений ЕСПЧ также могут быть различные подходы международных и национальных органов правосудия к проблеме системных нарушений прав человека, отсутствие у государства необходимых ресурсов и финансирования, большой масштаб требуемых институциональных преобразований. В итоге процесс имплементации европейских стандартов в правовых системах национальных государств может затянуться на годы или даже десятки лет[61].

По мнению специалистов, применительно к предмету исследования особого внимания заслуживает разработка инструментария для повышения эффективности исполнения1:

  • — мер индивидуального характера (определение случаев, когда необходим или возможен пересмотр судебных решений, а когда необходимо использование иных способов восстановления нарушенных конвенционных прав);
  • — мер общего характера (определение обязательств государства, вытекающих из постановления, предполагающего принятие общих мер; выработка процедуры такого принятия и его последствий)[62] [63].

В России наиболее значительная часть общих мер инициируется в ходе конституционного судопроизводства путем рассмотрения обращений о проверке конституционности тех или иных норм. Следует отметить, что Конституционный Суд РФ рассматривает дела только в пределах оспариваемых норм, что не всегда позволяет комплексно и оперативно разрешать существующие правовые проблемы. Кроме того, как справедливо указывает С. Д. Князев, «в решениях Конституционного Суда РФ не могут даваться оценки конституционности других норм, даже если они находятся в неразрывной взаимосвязи с оспоренными положениями, образуя по существу единый нормативный комплекс»[64].

В настоящее время государства ЕС в целях гармонизации европейского правового поля и национальных правовых систем добровольно принимают во внимание постановления ЕСПЧ по жалобам против других государств с изменением своего законодательства. Однако на эту рецепцию государства идут до тех пор, пока ЕСПЧ в своем постановлении не затрагивает чувствительных вопросов и не нарушает пределов государственного суверенитета[65].

Конституционное правосудие идет по пути сближения с ЕС на основе доброй воли и общих ценностей. Но международный гуманитарный консенсус, предусматривающий единство в понимании прав и свобод человека и гражданина и обязательств государств по их защите, не влечет отказа от государственного суверенитета1.

Автор разделяет мнение В. Д. Зорькина о том, что «эффективное взаимодействие европейского и конституционного правопорядков невозможно в условиях субординации. Только диалог и сотрудничество между различными правовыми системами является основой их надлежащей согласованности и равновесия»[66] [67].

Как полагает Б. С. Эбзеев, процесс формирования однородной со странами «старой» демократии национальной правовой системы России может занять достаточно длительный период. В связи с этим конвенционное закрепление общих для Европы стандартов прав человека и участие РФ в нем не исключает значительную дискреционную свободу государства-участника, предопределяемую его суверенитетом, на что, интерпретируя Конвенцию, неоднократно в своих решениях указывал Европейский Суд по правам человека. Ослабление суверенных прав государства с неизбежностью ведет к ослаблению ответственности, которую международное сообщество может требовать от публичной власти, осуществляющей эти права[68]. Напротив, особое внимание наднациональных органов к базовым элементам национальной конституционной идентичности (внутригосударственным нормам о фундаментальных правах и правовым основам конституционного строя) «позволит снизить вероятность конфликта между национальным и наднациональным правом, что, в свою очередь, во многом будет определять — при сохранении конституционного суверенитета государств — эффективность всей европейской системы защиты прав и свобод человека и гражданина и дальнейшую гармонизацию европейского правового пространства в этой области»[69].

На современном этапе гармонизация международной и национальных правовых систем, сближение правотворческой, правоприменительной и судебной практики нуждаются в обновленной концепции государственного суверенитета, предусматривающей вопросы национальной юрисдикции государств, вопросы юрисдикции наднациональных органов и международных организаций, а также перечень исчерпывающих оснований для международного вмешательства.

Выработка такой концепции возможна лишь в формате ООН с привлечением всех заинтересованных государств. В согласованном документе целесообразно закрепить предмет национальной юрисдикции государств, в который могли бы войти следующие вопросы:

  • — описание и порядок официального использования флага, герба и гимна;
  • — определение статуса и защита государственных границ;
  • — защита суверенитета и территориальной целостности государства;
  • — определение структуры и статуса вооруженных сил, порядка их применения;
  • — обеспечение правопорядка и государственной безопасности;
  • — разработка и осуществление внешней политики;
  • — вступление в международные и наднациональные организации, приостановление участия и выход из них; нейтралитет;
  • — заключение международных соглашений, их приостановление и денонсация;
  • — законотворчество, разрешительные и контрольно-надзорные административные процедуры;
  • — судоустройство и осуществление правосудия;
  • — амнистия и помилование;
  • — определение системы национальных органов публичной власти, порядка ее формирования и особенностей функционирования в государстве;
  • — определение порядка и характера взаимоотношений общегосударственных и региональных органов власти и управления;
  • — государственное устройство;
  • — закрепление гарантий и определение порядка защиты прав человека и гражданина с учетом национальных традиций и особенностей;
  • — закрепление гарантий и определение порядка защиты прав национальных меньшинств и коренных малочисленных народов;
  • — сохранение истории и защита традиционных для государства религиозных норм и культурных ценностей;
  • — защита семьи, брака и общественной морали;
  • — награждение государственными наградами и почетными званиями;
  • — экономическая и бюджетная политика;
  • — денежная эмиссия и чеканка монет;
  • — налогообложение;
  • — социальная политика;
  • — государственная собственность и управление ею.

В содержание юрисдикции наднациональных органов и международных организаций можно было бы включить следующие вопросы:

  • — содействие в развитии международных аспектов защиты прав человека и гражданина;
  • — содействие в создании условий для сохранения и развития этнической, культурной, языковой и религиозной самобытности национальных меньшинств и коренных малочисленных народов;
  • — защита прав беженцев и перемещенных лиц;
  • — защита прав лиц без гражданства;
  • — помощь государствам по их запросам в ликвидации последствий стихийных бедствий, техногенных катастроф, реализация программ гуманитарной помощи;
  • — совместная борьба с эпидемиями и эпизоотиями;
  • — разрешение международных споров, помощь в мирном урегулировании межгосударственных и региональных конфликтов;
  • — вопросы обеспечения международной и коллективной безопасности;
  • — регулирование отношений, возникающих в период военных действий и вооруженных конфликтов;
  • — коллективные меры для предотвращения и устранения угроз миру и подавления актов агрессии (миротворческие операции);
  • — демилитаризация и нейтрализация территорий;
  • — координация усилий по вопросам разоружения, сокращения вооружений и укрепления мер доверия;
  • — содействие в развитии внешнеэкономического сотрудничества, создании благоприятных условий для торговли и инвестиций;
  • — содействие в искоренении бедности;
  • — координация усилий по вопросам защиты окружающей среды и внедрения возобновляемых источников энергии;
  • — развитие межгосударственных образовательных и культурных связей;
  • — развитие взаимодействия в области науки и техники;
  • — развитие взаимодействия в области спорта, олимпийского и па-раолимпийского движения;
  • — совершенствование транзитного потенциала и развитие туризма;
  • — развитие правовой базы межгосударственного сотрудничества;
  • — координация борьбы с преступлениями международного характера (пиратство, работорговля, наркоторговля, организованная транснациональная преступность, торговля оружием, международный терроризм и др.);
  • — регулирование деятельности международной информационнотелекоммуникационной сети Интернет;
  • — международные воздушные сообщения;
  • — сотрудничество в мирном освоении космоса;
  • — режим и сотрудничество в Антарктике;
  • — совместные исследования Мирового океана;
  • — совместный поиск в решении глобальных проблем.

Вопросы юрисдикции, не относящейся к наднациональным органам и международным организациям, следовало бы закрепить за государствами.

Как представляется, обновленная концепция государственного суверенитета должна предусматривать и исчерпывающий перечень оснований для международного вмешательства. К их числу могли бы быть отнесены:

  • 1) вооруженная агрессия;
  • 2) геноцид;
  • 3) экоцид;
  • 4) апартеид;
  • 5) государственный терроризм (официальная поддержка, финансирование, вооружение, оснащение и подготовка международных террористических организаций);
  • 6) транспортная и продовольственная блокада государства или региона, влекущая бедственное положение и гибель проживающего там населения;
  • 7) плебисцит о выходе региона из состава государства;
  • 8) разрушение памятников мирового культурного наследия.

Субъектом международного вмешательства должны выступать не

государства и их военно-политические союзы, а международные организации универсального характера. В отличие от механизмов подрыва и ослабления государственного суверенитета исчерпывающий перечень форм международного вмешательства должен:

  • — юридически закрепляться в универсальных международных договорах, имеющих обязательный характер;
  • — сопровождаться исчерпанием всех возможных процедур мирного урегулирования;
  • — санкционироваться только Советом Безопасности ООН и осуществляться под его контролем;
  • — отвечать критериям пропорциональности действиям государства и их последствиям;
  • — действовать на временной основе и носить исключительным характер;
  • — не преследовать целей насильственного отстранения высших должностных лиц государства от власти, замены законных государственных органов альтернативными властными структурами, подрыва экономики, нарушения территориальной целостности государства.

Реализация предложенного согласованного подхода к определению правосубъектности государств, юрисдикции наднациональных органов и международных организаций, пределов ограничения государственного суверенитета, разработки исчерпывающих оснований для международного вмешательства во внутренние дела государств позволит избежать «двойных» стандартов в международных отношениях и оптимизировать существующие механизмы разрешения конфликтов между наднациональными и национальными органами.

  • [1] См.: Международное право / под ред. А. А. Ковалева, С. В. Черниченко. С. 102. Степень монистичности или дуалистичности государств в части соотношения международного и внутригосударственного права зависит от подхода к введению международных норм в национальное право. Некоторые государства (Нидерланды, Япония, Австрия) предоставляют международным договорам приоритет перед своими конституциями. В большинстве стран (Франция, Испания, Россия и др.) международные договоры имеют более высокий статус, чем обычные законы, но меньший, чем конституция, в ряде государств (Великобритания, США) — статус обычного закона.
  • [2] Например, ст. 2 ТК РФ, ч. 3 ст. 3 УИК РФ, ст. 6 Федерального закона от 24 мая 1999 г. № 99-ФЗ «О государственной политике Российской Федерации в отношении соотечественников за рубежом», ст. 1 Федерального закона от 15 июля 1999 г. № 165-ФЗ «Об основах обязательного социального страхования», ч. 1 ст. 4 Федерального закона от 6 октября 2003 г. № 131-ФЗ «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации». Данная позиция обосновывалась буквальными трактовками монистической теории примата международного права над внутригосударственным (см.: Киселев А. О пределе уступчивости // ЭЖ-Юрист. 2013. № 49; Пузанов И. Между Конвенцией и национальным законодательством // ЭЖ-Юрист. 2011. № 6).
  • [3] См.: Авакьян С. А. Конституция России: природа, эволюция, современность. М., 1997. С. 205, 206; Будылин С. Л. Конвенция или Конституция? Международное право и
  • [4] пределы государственного суверенитета // Закон. 2013. № 12 Джагарян А. А. Указ. соч. С. 141, 143; Зорькин В. Предел уступчивости // РГ. 2010. 29 окт.; Он же. Право в условиях глобальных перемен. С. 176, 180, 190; Садреддин О. Европейская конвенция по правам человека и национальные правовые системы стран — членов Совета Европы. Роль Комитета Министров// Юрист-международник. 2005. № 2; Худолей К. М. Конституционность решений ЕСПЧ и их исполнимость // Вестник Пермского ун-та. Юрид. науки. 2013. Вып. 2.
  • [5] См.: Эбзеев Б. С., Айбазов Р. А., Краснорядцев С. Л. Глобализация и государственное единство России. М., 2006. С. 7, 184 Джагарян А. А. Указ. соч. С. 142.
  • [6] Как отмечали Е. И. Козлова и В. С. Шевцов, «принципы и нормы международного права, заключенные государством международные соглашения, с одной стороны, и внутреннее законодательство государства — с другой, имеют равную юридическую силу. Обеспечивая это равенство, каждое государство, заинтересованное в полном и неуклонном исполнении своих обязательств по международному праву, приводит свое собственное законодательство в точное соответствие с этими обязательствами, постоянно следит в своей нормотворческой деятельности, чтобы не возникали противоречия между законодательством и международными обязательствами» (Советское государственное право. М., 1978. С. 141).
  • [7] См. п. 5 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 31 октября 1995 г. № 8 «О некоторых вопросах применения судами Конституции Российской Федерации при осуществлении правосудия».
  • [8] Авакьян С. А. Конституция России: природа, эволюция, современность. С. 205— 206.
  • [9] Эбзеев Б. С., Айбазов Р. А., Краснорядцев С. Л. Указ. соч. С. 184.
  • [10] Зорькин В. Д. Право в условиях глобальных перемен. С. 176, 180, 190; Он же. Право против хаоса. С. 16.
  • [11] См. постановление Конституционного Суда РФ от 30 ноября 2000 г. № 15-П по делу о проверке конституционности отдельных положений Устава (Основного Закона) Курской области в редакции закона Курской области от 22 марта 1999 г. «О внесении изменений и дополнений в Устав (Основной Закон) Курской области».
  • [12] Пункт 4 постановления Конституционного Суда РФ от 14 июля 2015 г. № 21-П по делу о проверке конституционности положений ст. 1 Федерального закона «О ратификации Конвенции о защите прав человека и основных свобод и Протоколов к ней», п. 1 и 2 ст. 32 Федерального закона «О международных договорах Российской Федерации», ч. 1 и 4 ст. 11, п. 4 ч. 4 ст. 392 ГПК РФ, ч. 1 и 4 ст. 13, п. 4 ч. 3 ст. 311 АПК РФ, ч. 1 и 4 ст. 15, п. 4 ч. 1 ст. 350 КАС РФ и п. 2 ч. 4 ст. 413 УПК РФ в связи с запросом группы депутатов Государственной Думы (далее — постановление Конституционного Суда РФ от 14 июля 2015 г. № 21-П). См. также: Зорькин В. Д. Право против хаоса. С. 16.
  • [13] См.: Борисов И. Б. Электоральный суверенитет. М., 2010. С. 121, 122.
  • [14] См. п. 2 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 31 октября 1995 г. № 8 «О некоторых вопросах применения судами Конституции Российской Федерации при осуществлении правосудия».
  • [15] См.: Зорькин В. Д. Право против хаоса. С. 68. Следует отметить, что ЕСПЧ, о котором речь пойдет далее, также является институтом прецедентной системы права (см. п. 1 ст. 28 Конвенции о защите прав человека и основных свобод).
  • [16] См.: Зорькин В. Д. Право в условиях глобальных перемен. С. 415.
  • [17] См.: Warrant of Arrest for Omar Hassan Ahmad A1 Bashir. Situation in Darfur, Sudan. No.: ICC-02/05-01/09. 4 March 2009. In the case of The Prosecutor v. Omar Hassan Ahmad A1 Bashir («Omar A1 Bashir»). URL: http://www.icc-cpi.int/iccdocs/doc/doc639078.pdf; Second Warrant of Arrest for Omar Hassan Ahmad A1 Bashir. Situation in Darfur, Sudan. No.: ICC-02/05-01/09. 12 July 2010. In the case of The Prosecutor v. Omar Hassan Ahmad A1 Bashir («Omar A1 Bashir»). URL: http://www.icc-cpi.int/iccdocs/doc/doc907140.pdf; Warrant of Arrest for Muammar Mohammed Abu Minyar Gaddafi. Situation in the Libyan Arab Jamahiriya. No.: ICC-01/11. 27 June 2011. URL: http://www.icc-cpi.int/iccdocs/doc/ docl099321.pdf; Decision Pirsuant to Article 87 (7) of the Rome Statute on the Failure by the Republic of Malawi to Comply with the Cooperation Requests Issued by the Court with Respect to the Arrest and Surrender of Omar Hassan Ahmad A1 Bashir. Situation in Darfur, Sudan. No.: ICC-02/05-01/09. 12 December 2011. In the case of The Prosecutor v. Omar Hassan Ahmad A1 Bashir («Omar A1 Bashir»). URL: http://www.icc-cpi.int/iccdocs/doc/docl013912. pdf.
  • [18] Зорькин В. Д. Право в условиях глобальных перемен. С. 265.
  • [19] Практика «пилотных постановлений» ЕСПЧ возникла в 2004 г. после принятия в марте 2004 г. Комитетом министров Совета Европы резолюции, рекомендовавшей ЕСПЧ фиксировать наличие системных проблем и предписывать «меры общего характера», включая принятие и изменение законодательных актов (см.: Resolution Res(2004)3 of the Committee of Ministers on judgments revealing an underlying systemic Problem, 12 May 2004// URL: https://wcd.coe.int/viewdoc.jsp?id=743257).
  • [20] Зорькин В. Д. Право в условиях глобальных перемен. С. 463.
  • [21] См.: Исполинов Л. С. Требуются прагматики: Конституционный Суд России и евразийский правопорядок // Сравнительное конституционное обозрение. 2014. № 5. С. 18.
  • [22] См.: Judgment No. 264. 19 November 2012. URL: http://www.cortecostituzionale.it/ documenti/download/doc/recentJudgments/S2012264_Quaranta_Morelli_en.pd.; См. также п. 4 постановления Конституционного Суда РФ от 14 июля 2015 г. № 21-П.
  • [23] См.: Постановление Федерального конституционного суда ФРГ от 12 октября 1993 г. по делу Maastricht. Maastricht-Urteil des Bundesverfassungsgerichtes vom 12.10.1993. URL: http://www.europarl.europa.eu/brussels/website/media/Basis/Vertraege/Pdf/Maastricht _Urteil_1993.pdf.
  • [24] См. пункты 2 и 3 постановления Федерального конституционного суда ФРГ от 12 октября 1993 г. по делу Maastricht. Maastricht-Urteil des Bundesverfassungsgerichtes vom 12.10.1993. См. также: Джагарян А. Л. Указ. соч. С. 146.
  • [25] См. п. 5 постановления Федерального конституционного суда ФРГ от 12 октября 1993 г. по делу Maastricht. Maastricht-Urteil des Bundesverfassungsgerichtes vom 12.10.1993.
  • [26] См. п. 2 и 5 постановления Федерального конституционного суда ФРГ от 12 октября 1993 г. по делу Maastricht. Maastricht-Urteil des Bundesverfassungsgerichtes vom 12.10.1993.
  • [27] См.: Order of the Second Senate of 14 October 2 BvR 1481/04 (§ 30, ч. 1 С). Официальный сайт Федерального конституционного суда ФРГ. URL: http://www.bundes vcrfassungsgcricht.de/en/decisions/rs20041014_2bvrl48104cn.html.
  • [28] Там же (§ 18, подп. «Ь» п. 4 ч. I А).
  • [29] См.: Order of the Second Senate of 14 October 2 BvR 1481/04 (§ 30, ч. I C).
  • [30] См.: Исполинов А. С. Указ. соч. С. 19.
  • [31] См.: Federal Constitutional Court. Judgment of 24 April 2013, 1 BvR 1215/07.
  • [32] Постановление Конституционного суда Австрии от 14 октября 1987 г. по делу № В 267/86. См.: Зорькин В. Д. Право в условиях глобальных перемен. С. 463.
  • [33] HUN-1997-1-001. URL: http://www.codices.coe.int/gateway.dll/codices/full/eur/ hun/ger/hun-1997-1-001.
  • [34] СмДжагарян А. А. Указ. соч. С. 147, 148.
  • [35] Постановление ЕСПЧ от 30 марта 2004 г. «Дело Херст (Hirst) против Соединенного Королевства» («Hirst v. United Kingdom») (№ 74025/01) // Бюллетень Европейского Суда по правам человека. Российское издание. 2006. № 4.
  • [36] В соответствии со ст. 2 Закона Соединенного Королевства о правах человека 1998 г., рассматривая дела о правах человека, британские суды должны «принимать во внимание» практику ЕСПЧ // Human Rights Act 1998. Art 2.
  • [37] Постановление ЕСПЧ от 7 октября 2010 г. по делу «Константин Маркин против Российской Федерации» («Konstantin Markin v. Russia»), № 30078/06 (judgment of 7 October 2010; Grand Chamber judgment of 22 March 2012).
  • [38] URL: http://www.ng.ru/politics/2010-10-13/3_kartblansh.html.
  • [39] Определение Конституционного Суда РФ от 15 января 2009 г. № 187-0-0 об отказе в принятии к рассмотрению жалоб гражданина Маркина К. А. на нарушение его конституционных прав положениями статей 13 и 15 Федерального закона «О государственных пособиях гражданам, имеющим детей», ст. 10 и 11 Федерального закона «О статусе военнослужащих», ст. 32 Положения о порядке прохождения военной службы и п. 35 и 44 Положения о назначении и выплате государственных пособий гражданам, имеющим детей.
  • [40] Постановление ЕСПЧ от 7 октября 2010 г. по делу «Константин Маркин против
  • [41] Российской Федерации» («Konstantin Markin v. Russia»), № 30078/06 (judgment of
  • [42] October 2010; Grand Chamber judgment of 22 March 2012).
  • [43] Зорькин В. Предел уступчивости.
  • [44] Зорькин В. Предел уступчивости.
  • [45] Заключение Комитета Государственной Думы по конституционному законодательству и государственному строительству по проекту федерального конституционного закона № 564346-5.
  • [46] Постановление Конституционного Суда РФ от 26 февраля 2010 г. № 4-П по делу о проверке конституционности ч.2 ст. 392 ГПК РФ в связи с жалобами граждан А. А. Дорошка, А. Е.Кота и Е. Ю. Федотовой; постановление Конституционного Суда РФ от 6 декабря 2013 г. № 27-П по делу о проверке конституционности положений ст. 11 и п. 3 и 4 ч. 4 ст. 392 ГПК РФ в связи с запросом президиума Ленинградского окружного военного суда.
  • [47] См.: Зорькин В. Д. Право в условиях глобальных перемен. С. 274.
  • [48] Концепция эволюционного толкования Конвенции впервые применена ЕСПЧ в постановлении от 25 апреля 1978 г. по делу «Тайрер (Тугег) против Соединенного Королевства» и нашла развитие в постановлении от 11 июля 2002 г. по делу «Кристин Гудвин (Christine Goodwin) против Соединенного Королевства». Там было указано, что «Конвенция — это живой инструмент, который должен толковаться с учетом современных условий» (см.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. Российское издание. 2003. № 1).
  • [49] Постановление ЕСПЧ от 17 мая 2010 г. по делу «Кононов против Латвии» («Kononov V. Latvia»), № 36376/04 // Бюллетень Европейского Суда по правам человека. Российское издание. 2010. № 8.
  • [50] Зорькин В. Д. Право в условиях глобальных перемен. С. 257.
  • [51] Там же. С. 190, 191.
  • [52] См.: Постановление ЕСПЧ от 18 марта 2011 г. по делу «Лаутси и другие против Италии» («Lautsi and others v. Italy»), № 30814/06 // Бюллетень Европейского Суда по правам человека. Российское издание. 2011. № 6; Зорькин В. Д. Право в условиях глобальных перемен. С. 257.
  • [53] Зорькин В. Д. Право в условиях глобальных перемен. С. 275.
  • [54] Зорькин В. Д. Право в условиях глобальных перемен. С. 279.
  • [55] Зорькин В. Д. Право в условиях глобальных перемен. С. 272.
  • [56] Будылин С. Л. Конвенция или Конституция? Международное право и пределы государственного суверенитета// Закон. 2013. № 12.
  • [57] Постановление ЕСПЧ от 4 июля 2013 г. по делу «Анчугов и Гладков против России» («Anchugov and Gladkov v. Russia»), № 11157/04, 15162/05 // Бюллетень Европейского Суда по правам человека. Российское издание. 2014. № 2.
  • [58] Ранее в прецедентной практике ЕСПЧ уже возникала коллизия конституционноконвенционных норм. В постановлении от 22 декабря 2009 г. по делу «Сейдич и Финци против Боснии и Герцеговины» («Sejdic and Find v. Bosnia and Herzegovina») ЕСПЧ признал положения Конституции Боснии и Герцеговины противоречащими Конвенции (см. Бюллетень Европейского Суда по правам человека. Российское издание. 2010. № 5). В постановлении от 19 апреля 2016 г. № 12-П Конституционный Суд РФ признал невозможным исполнение постановления ЕСПЧ от 4 июля 2013 г. по делу «Анчугов и Гладков против России».
  • [59] См.: Зорькин В. Д. Современный мир, право и Конституция. М., 2010. С. 485.
  • [60] Князев С. Д. Конституционный Суд в правовой системе Российской Федерации // Журнал российского права. 2013. № 12.
  • [61] См.: Шуберт Т. Э. Имплементация решений ЕСПЧ в национальном законодательстве //Журнал российского права. 2015. № 6. С. 136—143.
  • [62] См.: Зорькин В. Д. Право в условиях глобальных перемен. С. 291.
  • [63] В случае наделения Конституционного Суда РФ такими полномочиями механизм исполнения общих мер, определяемых Конституционным Судом РФ на основе постановления ЕСПЧ, мог бы быть аналогичным механизму исполнения решений Конституционного Суда РФ.
  • [64] Князев С. Д. Указ. соч.
  • [65] В постановлении от 19 апреля 2016 г. № 12-П Конституционный Суд РФ признал невозможным исполнение постановления ЕСПЧ от 4 июля 2013 г. по делу «Анчугов и Гладков против России» в части изменений российского законодательства и в части мер индивидуального характера в отношении граждан Анчугова и Гладкова.
  • [66] См.: Эбзеев Б. С. Указ. соч. М., 2011. С. 28.
  • [67] Зорькин В. Д. Право против хаоса. С. 113.
  • [68] См.: Эбзеев Б. С. Указ. соч. С. 39.
  • [69] Пункт 6 постановления Конституционного Суда РФ от 14 июля 2015 г. № 21-П.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >