Полная версия

Главная arrow Социология arrow Западная социология XX века

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>

ПОЛИТИЧЕСКАЯ СОЦИОЛОГИЯ В ПРЕДВОЕННОЙ ГЕРМАНИИ

Известный немецкий философ Освальд Шпенглер родился 29 мая 1880 г. в местечке Бланкенбург. В 1886-м семья почтового служащего Бернхарда Шпенглера переезжает в Соэтс, а в 1891 -и - в Галле. В гимназии Освальд, как тогда было принято, изучает древние языки и уже в шестнадцать лет знакомится с работами Артура Шопенгауэра и Фридриха Ницше. После выпускных экзаменов в 1899 г. Шпенглер поступает на факультет математики и естественных наук университета Галле и в 1904 г. со второй попытки защищает диссертацию о Гераклите. По настоянию матери он работает учителем вначале в Саабрюкене, затем в Дюссельдорфе и после соответствующего экзамена получает в 1908 г. постоянное место учителя математики в Гамбурге. После смерти матери в 1910 г. он получает небольшое наследство и решает полностью посвятить себя литературному труду, для чего переезжает в 1911 г. в Мюнхен, где и остается до конца своей жизни - до 7 мая 1936 г.

Макс Вебер свысока относился к идеям Освальда Шпенглера. Имели место их публичные дискуссии и частные беседы. Однако они обнаружили мало общих идей, поэтому их контакты остались незначительными. На одной из встреч на семинаре в Мюнхене в 1920 г. Веберу удалось подвергнуть критике основные положения шпенглеровской концепции. Хотя он в целом высоко оценил инновационные идеи Шпенглера, однако называл его «поэтом». В своем выступлении «Политика как профессия» Макс Вебер заочно спорит со Шпенглером, не называя его имя. Он скептически оценивает попытки некоторых авторов играть роль пророков. Нет ссылок на работы Вебера и у Шпенглера. Общим моментом обоих авторов является установка на то, что отдельная личность практически не может ни повлиять на ход истории, ни понять и изменить судьбу народа. Это, своего рода, исторический агностицизм, который делает абсурдной всякую попытку найти в истории какой-то смысл. Важным отличием Шпенглера от Вебера было отношение к бюрократическому государству. Если Шпенглер выступал идеологом бюрократической модели государства, то Вебер больше обращал внимание на недостатки бюрократии и пытался их всячески разоблачать. По мнению Вебера, бюрократизированное общество теряет обязательное чувство ответственности, поэтому каждый гражданин должен иметь это чувство. Политические воззрения Макса Вебера и Освальда Шпенглера во многом схожи[1].

Шпенглеровское деление на периоды культуры и цивилизации восходит к работе Фердинанда Тенниса «Общин-ность и общество» (1887), где тот писал: «Общинность -это длительное и истинное совместное существование, общество - временное и кажущееся. Общинность - живой организм, общество - механический агрегат...»[2] У Шпенглера мы находим, что культура - это «вырастающий из ландшафта организм», а цивилизация - «появившийся вследствие окоченения механизм» . У Тенниса ясно сформулирована и идея разложения общества, нашедшая свое развитие в трудах Шпенглера[3] [4]. Теннис писал: «Классовая борьба губит общество и государство... в результате культура приходит к своему концу»[5]. В данной ситуации, по мнению Тенниса, государство должно «уничтожить общество»[6].

Идея избранности немецкого народа, его духовного превосходства, была близка многим консервативным революционерам, к числу которых можно отнести и известного социолога Вернера Зомбарта. «Самая лучезарная особенность нашего мышления, - пишет Зомбарт, — состоит в том, что мы уже на этой грешной земле воссоединяемся с Божественным... Мы — божий народ. Как немецкая птица - орел -летит выше всякой твари земной, так и немец вправе чувствовать себя превыше всех окружающих его народов»[7]. Героический характер немецкого народа, важность его исторической миссии, давали, по мнению Зомбарта, немецким политикам право встать выше существующих этических и правовых норм и навязать миру «новый порядок»[8]. Здесь немецкий национализм переходит в шовинизм, когда отдельная нация ставится над всеми другими[9]. Опираясь на идейное наследие Ницше, Вернер Зомбарт, как и Освальд

Шпенглер, выступает апологетом войны. Он оправдывает фанатизм, как решимость к действию, и варварство, как примитивную силу молодых народов[10].

Анализ Шпенглером эволюции «высоких культур» во многом совпадает со схемой, предложенной в свое время Платоном. Идеальной формой государства Шпенглер, как и Платон, считает аристократическую монархию. Большое сходство между двумя мыслителями имеется и в характеристике ими периодов политического правления, следующих за аристократической монархией. У Платона - это тимократия, олигархия, демократия и тирания[11]. У Шпенглера им соответствуют наполеонизм, капитализм, демократия и цезаризм. Как и у Платона, у Шпенглера центральную роль в государстве играют два сословия: «философам» и «стражам» Платона соответствуют у Шпенглера духовенство и дворянство. В отличие от Платона, у Шпенглера основную роль в государстве играет не духовенство (философы), а дворянство (стражи). Как и Платон, Шпенглер абсолютизирует роль этих двух сословий не только в развитии государства, но и в развитии культуры. Как только они сходят с исторической арены, уступая место буржуазии, культура входит в полосу кризиса, которая заканчивается крушением национального государства и переходом к цивилизации.

Исследование политической сферы Шпенглер ведет с точки зрения противостояния культуры и цивилизации; при этом политическое устройство культуры аристократично, а цивилизации - демократично. Культура тесно связана с сословным порядком, а цивилизация - с его разложением. К. Бергманн называет концепцию Шпенглера «социально-биологическим пессимизмом роста городов», а ее предшественником считает Вильгельма Риля[12] [13]. В отличие от «бесплодного человека цивилизации», крестьянин у Шпенглера несколько идеализируется. Наступление эпохи цивилизации и рост больших городов приводят к тому, что деревня приходит в упадок, в результате чего гибнет, в конечном счете, и сам город.

В городе получает развитие новый тип человека - «интеллектуальный кочевник». Безусловное господство города над деревней приводит к тому, что люди стремятся поселиться в городах, и городское население значительно превышает сельское: «Там, где цивилизация движется к полному расцвету - т.е. сегодня, - высится чудо мировой столицы, этот великий каменный символ всего бесформенного, чудовищного, великолепного, надменно распространяющегося вдаль. Оно всасывает в себя потоки существования бессильной деревни... Дух и деньги празднуют здесь свою величайшую и последнюю победу»". Шпенглер повествует о тяжелых последствиях господства «мировых городов», подавляющих провинцию, учреждающих культ денег и пренебрежение к традиции[14].

В период цивилизации, по мнению Шпенглера, начинает цениться голая сила, а идеалы и теории уходят на второй план. Даже старые идеалы свободы и демократии теряют свою привлекательность. Многие люди начинают избегать участия в политике и занимаются только своими частными делами, что позволяет отдельным личностям формировать политику целых государств в соответствии со своими семейными интересами. Политики же становятся все более расчетливыми и практичными.

Для анализа политических процессов периода цивилизации, Шпенглер использует понятие «цезаризма», которому он дает следующее определение: «Цезаризмом я называю такой способ управления, который, несмотря на все государственно-правовые формулировки, вновь совершенно бесформен по своему внутреннему существу... Дух всех этих форм умер. И потому все учреждения, с какой бы тщательностью ни поддерживались они в правильном состоянии, начиная с этого момента не имеют ни смысла, ни веса. Значима лишь всецело персональная власть...»[15]. В истории европейской культуры цезаризм начинается в XX веке, «Чем глубже мы вступаем в эпоху цезаризма фаустовского мира, тем становится яснее, кто нравственно определен стать субъектом, а кто - объектом исторических событий. Печальное шествие улучшателей мира, которое, начиная с Руссо, неуклюже проходит через эти столетия, закончилось, оставив после себя в качестве единственного памятника своего существования горы печатной бумаги. На их место приходят цезари. Большая политика как искусство возможного, далекое от всех систем и теорий, как умение знающе использовать факты, управлять миром...»[16]

Для того чтобы увидеть, насколько Шпенглер опирался на Платона в таком понимании цезаризма, вспомним некоторые идеи платоновской философии. Согласно Платону, демократия как анархическая власть массы сменяется ти-ранней-властью преступников, властью людей, движимых самыми низменными страстями. Греческий философ подробно описывает обстоятельства господства тиранов. Основная масса населения в своем стремлении к свободе отучается подчиняться властям и государству. Законы перестают соблюдаться. Каждый живет лишь своими частными интересами. Эти последствия демократического правления позволяют наиболее циничным демагогам захватить власть в государстве. Постоянно находясь под властью низменных вожделений, они начинают беззастенчиво грабить и убивать, используя иностранцев в качестве охраны. В результате такой политики тираны не только уничтожают всех благородных, богатых и образованных граждан, но и само существование государства делают бессмысленным, ибо большинство граждан становятся жертвами произвола и лишаются основ их существования — чести, собственности и жизни. В конце концов тираны начинают вести кровопролитные войны между собой, что приводит государства к их полному краху.

Как и у Платона, у Шпенглера в политике эпохи цезаризма преобладают семейные интересы правителей. Люди замыкаются в себе, что позволяет тем, кто встал на путь вооруженного насилия, безнаказанно грабить и убивать. Все это означает для Шпенглера не что иное, как конец истории, возврат к внеисторическому бытию, к первобытной природе. Этому состоянию общества Шпенглер дает следующую характеристику: «Человек снова делается растением, прикрепленным к своей полоске... На первый план выходят вневременная деревня, вечный крестьянин, зачинающий детей и бросающий зерно в мать-землю, - прилежное, самодостаточное копошение»1. Давая такое описание эпохи цезаризма, Шпенглер имел перед глазами эпоху разложения Римской империи. Именно тогда появились в политике такие фигуры, как Юлий Цезарь, которые, опираясь на силу своих войск, вели войны для сбора огромных богатств. На фоне могущества Рима все другие политические образования потеряли свое значение и превратились в огромные провинции, политический порядок в которых поддерживался исключительно грубой силой пребывающих там римских войск.

В эпоху цезаризма на политику все больше начинает влиять городская масса, или так называемое «четвертое сословие». Эта масса состоит из отбросов всех слоев, из неудачников и авантюристов, которые не хотят, или не могут, организовать свою жизнь, как все нормальные люди. Они ищут альтернативные формы жизни и готовы паразитировать на теле общества. Эта городская масса становится решающей во всякого рода бунтах, грабежах, в других преступлениях. Она способна полностью парализовать общественную жизнь. Описание Шпенглером городской массы во многом совпадает с платоновским описанием «трутней», которые паразитируют на теле общества и приводят его, в конечном счете, к гибели[17]. Для Шпенглера масса - это «нечто абсолютно бесформенное, с ненавистью преследующее любого рода форму, все различия в ранге, всякое упорядоченное владение, упорядоченное знание... Масса -это конец, радикальное ничто»[18]. Масса - это «кочевники мировых столиц», полностью утратившие свои корни. Она не признает свое прошлое и не обладает будущим. Эта масса путем перманентных революций снижает уровень культуры до этнографического, что означает конец истории «высокой культуры»[19].

Для обозначения массы Шпенглер использует различные термины[20], но роль ее в развитии «высокой культуры» однозначно негативная. Целью массы является разрушение культуры и возвращение общества в хаос внеисторическо-го, биологического, существования. Неслучайно приход массы к власти в период цивилизации приводит к окончательному разрушению государственных и культурных форм: «В больших городах... собираются отряды населения, утратившего почву, находящегося вне каких-либо общественных связей. Они не ощущают свою принадлежность ни к какому бы то ни было сословию, ни к какому бы то ни было профессиональному классу; в глубине души даже к рабочему классу они не принадлежат, хотя оказываются вынужденными работать; по своему инстинкту сюда могут относиться члены всех сословий и классов: стронутые с земли крестьяне, литераторы, разорившиеся деловые люди, но прежде всего - сбившаяся с пути аристократия»[21]. Эти слои, чуждые всякой истинной культуре, потрясают культурное здание до основания и объявляют войну всем остаткам культурного общества. Они принципиально отвергают зрелые формы культуры, ненавидят все духовные и культурные ценности.

Это люди с низменной моралью, которые злы на окружающее их общество. Шпенглер пишет: «Из любого общества постоянно падают вниз опустившиеся элементы: использованные семьи, павшие члены высших родов, неудачники, больные духовно и телесно, - они собираются, сидят в пивных, помогают при переездах, участвуют в драках. Они все, так или иначе, выродки; люди, у которых в теле отсутствует активная раса; а голова их наполнена требованиями своих прав и местью за свою неудачную жизнь; их главной частью тела является рот. Это дрожжи больших городов, собственно плебс, подземелье в любом смысле, которое организуется по принципу умышленного противостояния во всем большому и порядочному миру, объединяясь в ненависти к нему; здесь можно встретить представителей политической и литературной богемы, выродившихся дворян... несостоявшихся ученых, искателей приключений и спекулянтов, преступников и проституток, воров, сумасшедших вперемежку с несколькими грустными мечтателями о каких-нибудь абстрактных идеалах»[22]. Всех их связывает неясное чувство мести, отсутствие чести и долга, а также не знающая преград жажда денег без работы и прав без обязанностей. Шпенглер противопоставляет этим людям качества культурного человека: «В гордости и спокойствии переносимая нищета, молчаливое выполнение обязанностей, отречение для службы задаче или убеждению, величие в несении судьбы, верность, честь, ответственность, деловитость - все это постоянно осуждается как «унижение и оскорбление»»[23].

Благодаря своей мобильности, масса городских низов использовалась финансовыми кругами для давления на правительство; но, заметив свою силу, она стала все настойчивее требовать для себя «хлеба и зрелищ». Несмотря на то что буржуазия и масса оказываются во время революции едины в своей борьбе со старыми порядками, «третье сословие» постоянно стремится отмежеваться от «четвертого». Являясь движущей силой всевозможных революций и беспорядков, городская масса способна активно вмешиваться в ход политических событий, - и не только во время выборов, но и путем проведения демонстраций и всякого рода провокаций. Правительство, чтобы хоть как-то угодить этой толпе, вынуждено тратить большие средства на бесплатные раздачи и на индустрию развлечений. Находимые для этого огромные финансовые средства берутся за счет безжалостной эксплуатации слабых, в военном отношении, стран. Империализм становится нормой международных отношений.

Если для культуры, по Шпенглеру, характерна интенсивная внутренняя работа духа, то для цивилизации типичной является внешняя экспансивная деятельность, которая в политической сфере проявляется во всевозможных формах империализма. «Империализм, - пишет Шпенглер, -это чистая цивилизация. В его проявлении лежит неотвратимая судьба Запада. Энергия культурного человека устремлена вовнутрь, энергия цивилизованного - на внешнее. Поэтому в Сесиле Родсе я вижу первого человека новой эпохи... Он являет собой политический стиль дальнейшего западного, германского, в особенности немецкого, будущего. Его слова “Расширение - это все” содержат в своей наполеоновской формулировке подлинную тенденцию всякой созревшей цивилизации»1. Шпенглер восхищается и прославляет не только Сесиля Родса, но и сам дух империализма, жаждущий власти над всем миром.

Предвестниками эпохи цезаризма Шпенглер считал таких политических деятелей, как Ленин, Муссолини, Гитлер. Особенностью политических партий, которые они возглавляли, является то, что задачей партии является поддержка своего лидера любыми средствами для захвата власти и дальнейшего использования ее в частных интересах. Шпенглер упорно не хотел признавать Гитлера в качестве нового немецкого Цезаря[24], ибо представлял его себе, как фигуру более величественную, чем Гитлер[25].

Перманентная революционная ситуация в Европе будет, по мнению Шпенглера, продолжаться до полной победы цезаризма, когда власть в государствах станет принадлежать частным лицам и их свитам. В последних своих работах он часто говорит о грядущем правлении сильных личностей: современных ему цезарей, которые покончат с либеральной демократией. Он изображает тип цезаря как индивидуалистичный, авторитарный, циничный, ориентированный на применение насилия; прежде всего - по отношению к своим приверженцам. Особую роль при этом должны сыграть моральные принципы служения, которые Шпенглер связывает с пруссачеством.

Роль Шпенглера - как одного из ведущих представителей консервативных революционеров - особенно заметна, если рассмотреть его работу «Пруссачество и социализм» (1920), которая не только находится полностью в русле идей консервативных революционеров, но и сама является важным теоретическим вкладом в развитие этого направления в послереволюционной Германии. Шпенглер указывает, что именно эта его работа является основополагающей для всей его политической социологии, которая сформировалась под впечатлением событий развернувшейся на его глазах революции 1918 г. По мнению Шпенглера, именно «с этой книги берет свое начало национальное движение»[26].

Основной идеей работы «Пруссачество и социализм» явилось для Шпенглера противопоставление немецкого и английского варианта империализма[27]. Эта идея является сквозной для всех консервативных революционеров, которые видели Первую мировую войну, прежде всего, как борьбу Англии и Германии за мировое господство. После победы на Францией Германия фактически становится гегемоном на европейском континенте, однако огромное влияние Англии в колониальных странах явилось препятствием для все более расширяющихся империалистических планов Германии. Консервативные революционеры выступают за признание Германии как мировой державы. Этому высокому статусу не соответствовали те унизительные условия, которые были сформулированы в Версальском миром договоре. Необходимо отметить тот факт, что эта точка зрения нашла широкий отклик во всех слоях тогдашнего общества Германии и породила целый спектр политических движений, выступавших под националистическими лозунгами.

То, что Германия после поражения в войне стала либерально-демократической страной, является, по мнению консервативных революционеров, результатом интриг Англии. Сами англичане привыкли к яду либерализма, так как не воспринимают его всерьез. В Германии же в эти идеалы верят вполне, поэтому они так опасны. Либерализм является исключительно английской формой, которая пагубна не только для немцев, но и для всех других народов. Мёллер называл либерализм «моральным недугом народа». Леонид Люкс отмечает: «Что касается консервативных революционеров, то их отношение к собственному государству было непримиримым. Заимствованный у Запада либерализм был объявлен врагом немцев, - да и для всего человечества» . Альтернативой либеральному, по мнению консервативных революционеров, является общество, облагороженное военным энтузиазмом, какой был в 1914 г., когда немцы, охваченные единым благородным порывом, забыли все свои раздоры. Только обращение к военным доблестям, так свойственное немцам, по мнению консервативных революционеров, способно привести общество в порядок. Эрнст Юнгер считал, что «немец в гражданской одежде выглядит смехотворно. Существует только одна масса, которая не вызывает смеха, - это армия»[28] [29].

Особенность островного существования Англии привела, по мнению Шпенглера, к тому, что буржуазия здесь относительно рано пришла к власти, унаследовав сложившиеся традиционные государственные формы. В Англии буржуазия заимствовала аристократические формы правления и впервые использовала современные формы политической борьбы, - такие, как подкуп государственных чиновников, организация с помощью денег выборов, проведение массовых кампаний в прессе. С точки зрения немецких националистов, Англия является источником зла: либерализма, торгашества и хитрости. Немцы предлагают вести открытую борьбу на поле боя и поэтому представляют себя героями. Англичане пытаются достичь свои цели окольными путями: с помощью денег и тайной политики. Шпенглер развил эту мысль через противопоставление таких широко распространенных понятий, как капитализм и социализм; причем капитализм ассоциировался у него с Англией, а социализм[30], понимаемый им как прусский идеал власти, - с Германией.

Пытаясь взглянуть на понятия капитализма и социализма по-иовому, Шпенглер утверждает, что эти два вида современного империализма уходят своими корнями глубоко в саму идею собственности[31], которая лежит в основании любой политики. Собственность, владение может выступать в качестве власти или в качестве добычи. Шпенглер пишет: «Из ощущения власти происходят завоевания, политика и право, из ощущения добычи - торговля, экономика и деньги. Право - собственность имеющего власть... Деньги - сильнейшее оружие приобретателя. С его помощью он покоряет мир. Экономике желательно государство, которое было бы слабым и служило бы ей; политика требует включения экономической жизни в сферу власти государства: Адам Смит и Фридрих Лист, капитализм и социализм. В начале всех культур имеется военная и купеческая знать, далее - земельная и денежная знать, и в результате -военное и экономическое ведение войны и беспрерывная борьба денег с правом»[32]. Таким образом, Шпенглер увязывает с понятием собственности многие категории политики. Он указывает на единство политики и экономики, понимая их, как две стороны одной медали.

Исторические истоки капитализма и социализма Шпенглер видит, соответственно, у викингов и у рыцарских орденов. От последних идет так называемый «прусский стиль», который означает уважение к рангу, восприятие жизни как службы, стремление к самовыражению в своем труде, подчинение личной воли общим обязанностям[33]. Этому стилю противостоит идущее от викингов английское стремление к успеху, богатству, конкурентная борьба за свои личные интересы, индивидуальная свобода и инициатива. В силу этого англичанам ближе демократические ценности, а немцам - ценности социального государства и подчинение интересов личности интересам государства.

Как и другие консервативные революционеры, Шпенглер не призывал к реставрации старых порядков, а предлагал так изменить государственное устройство Германии, чтобы она способна была бороться за мировое господство. Пруссия для Шпенглера выступает как прообраз будущего государственного устройства, прежде всего, потому, что для него «государство будущего - это чиновничье государство»[34]. «Пруссия, - пишет Шпенглер, - была настоящим государством в самом глубоком смысле этого слова. Тут, строго говоря, вовсе не существовало частных лиц. Каждый, живший в этом организме, функционировавшем с точностью хорошей машины, принадлежал к нему как его член. Управление было службой, а ответственный политик был чиновником, слугой целого»[35]. Государственное устройство Пруссии является, для Шпенглера, идеалом социалистического общественного устройства.

Как англичане придумали либерализм, а французы -демократию, так немцы, по мнению Шпенглера, являются создателями «истинного социализма», в основе которого лежит так называемый «прусский инстинкт». «Немецкий, точнее прусский, инстинкт таков: власть принадлежит целому. Отдельное лицо служит ему. Целое суверенно. Всякий занимает свое место. Ему приказывают, и он подчиняется. Таков с XVIII века авторитарный социализм, -нелиберальный, антидемократический по своей сущности, поскольку речь идет об английском либерализме и французской демократии»[36] [37]. Шпенглер понимает социализм как «систему воли к власти», имеющую империалистическую цель: «свободу действия вопреки сопротивлению собст- венности, рождения и традиции» .

Считая Англию родиной рабочего движения, Шпенглер полагал, что в Англии господствует тип торговца, который мыслит деньгами. Этот тип развился в двух направлениях. С одной стороны, - это биржевые спекулянты, которые, основываясь на фиктивном капитале стараются подчинить себе предприятия; с другой стороны, - это рабочие, которые через свои профсоюзные организации и партии оказывают на руководство предприятий давление снизу; главным образом - через требование повышения зарплаты. Как рыночный капитализм, так и рабочий социализм являются двумя сторонами одной и той же английской модели, которая стремится разрушить европейскую промышленность[38].

Только немцы - со своими расовыми качествами и «прусским инстинктом» - способны противостоять английскому либерализму и французской демократии, которая является легализованной анархией. «Прусский стиль»[39] -это служение государственному долгу, доходящее до самопожертвования. Шпенглер высказывается за вмешательство государства в экономику[40] [41] и за превращение всех рабочих в государственных служащих, за борьбу против плутократической демократии и ее парламентаризма[37].

Общество в любой «высокой культуре», по мнению Шпенглера, при переходе к цивилизации начинает делиться на две части. Одни стремятся разрушить выработанные веками культурные формы, а другие - сохранить их. Так появляются два лагеря: либеральный и консервативный, -которые ведут между собой непримиримую борьбу. «Необходимо вновь и вновь констатировать, - пишет Шпенглер, - что общество, в котором сейчас происходит переход от культуры к цивилизации, является больным в своих инстинктах, а поэтому и в своем духе. Оно не защищает себя. Оно смакует издевательство над собой и свое разложение. Начиная с середины XVIII века оно распадается на два лагеря: либеральный и - противостоящий ему, неуверенно защищающийся - консервативный»[43].

В консервативный лагерь входят, по Шпенглеру, небольшое количество людей, которые на основе уверенного инстинкта правильно видят политическую действительность, пытаются предотвратить падение. Представителями этого лагеря являются Берк и Дизраэли в Англии, Гегель и Бисмарк в Германии, Токвиль во Франции[44]. «Они пытались защитить, - пишет Шпенглер, - силы старой культуры: государство, монархию, армию, сословное сознание, собственность, крестьянство. Это вызвало возражения, и они были заклеймены как “реакционеры” - словом, которое придумали либералы»[44].

Консерваторам противостоят либералы, которым Шпенглер дает такую характеристику: «В либеральный лагерь входят все, кто имеет городскую интеллигентность, или, по крайней мере, восхищается ею... Здесь журнализм превозносится до господствующего выражения времени. Это критический разум XVIII века, разбавленный и упрощенный для потребления духовными посредственностями. Нельзя забывать, что греческое слово krinein означает “рвать”, “разбирать”, “разлагать”. Драма, лирика, философия, даже естественные науки и историография, становятся статьями и фельетонами, с явной тенденцией против всего, что консервативно... Партии становятся либеральной заменой сословий и государства. Революция в форме периодической массовой предвыборной борьбы всеми средствами денег и “духа”, даже насилие... становятся конституционными. Управление - как смысл и задача государственного существования - подвергается нападкам: над ним издеваются и опускают до уровня партийных сделок»[46].

Истоки либерализма Шпенглер видит в исступленном стремлении к свободе, которое является признаком разложения органически сложившегося общества. По Платону стремление к свободе является основным признаком демократического правления. Оно способствует утрате привычки подчиняться властям и падению авторитета государства. В результате расчищается почва для тиранического правления. Люди, отказавшись подчиняться законным правителям, попадают под власть преступников[47]. По мнению Шпенглера, либеральная идея зародилась в Европе вместе с философией Просвещения и прошла в своей эволюции несколько стадий, преследуя, однако, всегда одну и ту же цель: мировую революцию. «Активный либерализм начинается якобинством и заканчивается большевизмом, - пишет Шпенглер. - Это ранняя и поздняя форма, начало и конец одного единого движения»[48].

Идею свободы, по мнению Шпенглера, специально распространяли так называемые «профессиональные демагоги»[49]: особая группа людей, стремящаяся разрушить здание европейской культуры. Путем методической агитации они стремились вызвать у крестьян, а затем у и рабочих, недовольство своим положением, чтобы спровоцировать их на революционные выступления, в результате которых старые, органически сложившиеся политические формы были утрачены, а вместе с ними - и старая культура. Шпенглер критикует и либерализм, и коммунизм, которые для него являются началом и концом идеологии мировой революции: один является идеологией буржуазии, другой - низших классов общества; но оба имеют общую цель для борьбы с остатками сословного общества и прежней культуры.

Шпенглер выступает против либерального тезиса о первенстве экономики над политикой. Для него такая установка является только признаком слабости современной политики. Когда не стало в Европе крупных государственных деятелей, на первый план выступили руководители промышленности и бизнеса; но не потому, что они лучше политиков, а потому, что некем их больше заменить. Усиленное внимание к экономике в ущерб политике является следствием старения европейских народов, которые хотят устроить свою жизнь как можно спокойнее и комфортабельнее, о чем косвенно свидетельствует и распространение пацифизма[50].

Шпенглер считает, что господство экономических интересов, экономики над политикой, является предпосылкой для различных кризисов. Причиной современных экономических трудностей является процесс падения авторитета государства. По мнению Шпенглера, чем крепче государство, тем лучшие условия существуют и для ведения экономической деятельности; и наоборот: ослабление государства приводит всегда и к краху экономики.

Понятия либерального и консервативного Шпенглер углубляет дальше через дихотомию «левое»-«правое». Он пишет: «’’Левое” означает партию, кто верит в партию, ибо она является либеральной формой борьбы против высшего общества, формой классовой борьбы с 1770 года. Левое -это тоска по большинству, по маршированию со “всеми”, количество вместо качества, толпа вместо господ... Левое - это то, что имеет программу, ибо она является интеллектуальной, рационально-романтической верой, заменяющей действительность абстракциями. Левое - это шумная агитация на улицах и собраниях народа, искусство опрокинуть городскую массу сильными словами... Левое -это восхищение массами как основой собственной власти, воля уравнять превосходное, приравнять народ и ручную работу, с ненавистью косясь на крестьянство и буржуазию» .

«Правым» для Шпенглера является все консервативное и аристократическое, противостоящее либеральным тенденциям. «Правое» он связывает с наличием расы, что означает сохранение первоначальных инстинктов, и с так называемым «прусским стилем»[51] [52], то есть с моральным кодексом самопожертвования ради государства. Примирение между «правыми» и «левыми» невозможно. Все, кто стремится занять промежуточную позицию, обречены на неуспех, ибо воля к середине является «старческим желанием покоя любой ценой»[53]. Невозможно, по мнению Шпенглера, достичь единства даже внутри одной партии. Рано или поздно любая партия придет к расколу, ибо «партия не только является устаревшей формой, но она еще основывается на устаревшей массовой идеологии»[54] [55]. При этом Шпенглер пытается занять позицию вне партийной политики, критикуя как либеральные партии, так и консервативные. Недостаток консервативных партий Шпенглер видит в том, что они копируют либеральные партии, прибегают к их средствам и методам. Консервативная партия противопоставляет себя либеральной партии и прибегает к крайним методам, что вызывает опустошение во внутренней политике государств, делает их беззащитными перед лицом внешнего врага.

Особенностью консервативного понимания государства у Шпенглера является морфологический подход, как и стремление рассматривать государство в исторической динамике. Государство, для Шпенглера, является естественной формой исторического существования народа, - такой, как для отдельного рода является семья. Народ и род выступают, у Шпенглера, «единицами» в истории, причем род - это наименьшая, а народ - наибольшая единица в потоке истории5. Шпенглер утверждает, что род - это историческое поприще женщины, а народ - мужчины; то есть для женщины основной сферой деятельности выступает семья, а для мужчины - государство. «Женщина - это всемирная история. Через зачатие и рождение она печется о длительности крови. Мать с ребенком, прижатым к груди, является величайшим символом космической жизни...

Однако мужчина творит историю, которая является никогда не прекращающейся борьбой за поддержание той, другой, жизни. К материнскому попечению присоединяется еще и отцовское. Мужчина с оружием в руках - это другой великий символ воли к длительности... Государство - мужское дело; это значит печься о сохранении целого и о том душевном самосохранении, которое обыкновенно обозначают как честь и самоуважение, предотвращать нападения, предвидеть опасности»[56] [57]. Главным условием существования государства, по Шпенглеру, является обладание им как определенной формой: «Народ находится в “форме” как государство, род - как семья»". Задача любого государства -всегда быть «в форме», что может осуществляться лишь в виде «муштры». При этом важную роль играет дворянство. Если духовенство целиком поглощено познанием абстрактных истин, то дворянство способно выполнять свои функции, лишь постоянно воюя и получая при этом необходимую муштровку.

В основе любого государства, по мнению Шпенглера, лежит войско, поэтому государство для него лишь тогда «в форме», когда его армия «в форме», когда она находится в состоянии боевой готовности. Дипломатия как ведение войны духовными методами для Шпенглера также является временной заменой войны[58]. Шпенглер считал военную стихию[59] истинно политической сферой деятельности. Он смотрит на войну как на естественное, историческое занятие; а народы, не способные вести войну, он считает слабыми[60], недостойными существования[61]. Поскольку сущность политики Шпенглер видит в войне, то для него укрепление государства означает, прежде всего, укрепление армии и дипломатического корпуса.

Всякое сословие, которое приходит к власти в государстве, использует эту власть, как правило, для себя, для своих корпоративных целей, и только дворянство способно заботиться обо всех сословиях. Каждое сословие вырабатывает свой идеал государства, однако эти идеалы часто бывают утопичны, ибо в реальном мире нет «построенных в соответствии с идеалами государств, но лишь государства, органически произросшие, являющиеся не чем иным, как живыми народами, находящимися “в форме”»[62].

Согласно Шпенглеру, самым важным в государстве является организация работы правительства, а не распределение политических прав. При этом надо использовать одаренных людей, заботиться о постоянстве, о твердости и превосходстве политического руководства. Отрицательно относится Шпенглер и к излишнему вниманию к вопросам, связанным с конституцией, которая может повредить здоровью государственного организма. «По этой причине во всяком здоровом государстве буква писаной конституции имеет меньшее значение в сравнении с использованием живой „формы“ в спортивном смысле, которую нация исподволь, совершенно сама собой, черпает из времени, из собственного положения, но в первую очередь - из своих расовых свойств. Чем крепче скроенной оказывается эта естественная форма государственного организма, тем с большей надежностью он функционирует во всякой непредусмотренной ситуации»[63].

Государство для Шпенглера — это, прежде всего, правящее меньшинство, которое обладает инстинктом государственного деятеля. Как правило, это одно сословие. Внутри этого меньшинства-сословия существует другое меньшинство, которое непосредственно держит бразды правления в своих руках. Политическими талантами богато больше других сословий дворянство; иногда они присущи и духовному сословию, реже всех встречаются у представителей «третьего сословия». Шпенглер так резюмирует свои мысли: «Меньшинство внутри какого-то сословия правит на основе традиции... так, gentry формирует парламентский стиль Англии, нобилитет — римскую политику в эпоху Пунических войн, купеческая аристократия - дипломатию Венеции, получившая иезуитскую выучку барочная знать-дипломатию римской курии»[64].

В раннюю эпоху «высокой культуры», по Шпенглеру, правящее меньшинство существуют в форме фракций: «групп, в которых играют роль родственные связи домов, честь, верность, союзы, обладающие почти мистической задушевностью»[65]. С приходом к власти буржуазии фрак-

ции уступают место партиям. «Против крови и традиции восстают силы духа и денег. На место органического приходит организованное, на место сословия - партия. Партия — не отпрыск расы, но сборище умов; и потому она настолько же превосходит старинные сословия духом, насколько беднее их инстинктом»[66].

Партия, по Шпенглеру, является врагом всякого органически сложившегося сословного членения, уже одно существование которого противоречит ее сущности. Именно поэтому понятие партии неизменно связано с нивелирующим общество понятием равенства. Признаются не сословные идеалы, но исключительно профессиональные интересы. Партии Шпенглер считает чисто городским явлением, основанным на отрицательном понимании свободы; поэтому все партии несут на себе либеральный оттенок, а либеральная партия является партией партий. Шпенглер очень негативно характеризует смысл современной ему партийной политики: «Партия - это когда безработные организуются бездельниками... Партия по самой своей сущности есть коррупция. Дело еще ладится, покуда различные партии не спускают друг с друга глаз. Одна партия, лишенная контроля, - это коррупция, распущенность и ничего больше»[67].

Однако партия как форма правящего меньшинства, по мнению Шпенглера, является временной и в эпоху цезаризма вытесняется свитой. Шпенглер приходит к выводу, что правящее меньшинство по мере эволюции культуры приобретает вначале форму фракции, затем форму партии и наконец форму свиты. Переход к цезаризму во время цивилизации означает не только конец демократии и либерализма, но и конец партии как формы правящего меньшинства. Место партий в современной политике постепенно занимает «частная политика людей расы»[68]. Шпенглер так описывает эту историческую метаморфозу: «Умонастроение, популярные цели, абстрактные идеалы всякой подлинной партийной политики уходят; а на их место заступает частная политика, ничем не скованная воля к власти немногих людей расы. У сословия имеются инстинкты, у партии - программа, у свиты - хозяин... Эпоха подлинного господства партий охватывает только два столетия»[69].

Одним из важных достижений Шпенглера является исследование механизма социального регресса. Он вычленил и описал те социальные силы, которые подкапывают задание культуры и, в конечном счете, приводят к ее гибели. Шпенглер использует понятие «мировой революции», указывая на тот факт, что деструктивные политические силы, враждебно настроенные к любой культуре, авторитету и порядку, осознанно ведут общество на край гибели[70]. Они выдвигают и преследуют цели, которые позволят им, от природы обделенным и ущербным людям, достичь богатства и высокого положения в обществе. Это возможно только в том случае, если жизнь общества не упорядоченна, подвержена резким изменения и кризисам. «Необходимо вновь и вновь констатировать, - пишет Шпенглер, — что это общество, в котором сейчас происходит переход от культуры к цивилизации является больным... Оно не защищает себя. Оно смакует издевательство над собой и свое разложение»[71].

Начиная с XVIII века, либерализм в Европе стремится разрушить сословное устройство общества и призывает «вернуться к природе». Именно либерализм, по мнению Шпенглера, приводит к «диктатуре столичного пролетариата», когда все буржуазные свободы полностью отменяются, и государство становится тоталитарным[72]. Шпенглер находит аналогичные процессы в античном обществе, когда к власти пришли демагоги, которые вначале опирались на крестьян, а затем на безработные слои плебса, требовавшего «хлеба и зрелищ». «Чем низменнее такие люди, — пишет Шпенглер, — тем более удобно их использовать; поэтому большевизм, начиная с Парижской коммуны 1871 года, пытается воздействовать не на обученных прилежных рабочих... а на сброд больших городов, который готов в любой момент грабить и убивать»[73]. Тем самым либерализм приводит, по Шпенглеру, к так называемому «восстанию масс», а свобода прессы способствует разрушению старой культуры. Шпенглер критикует связанное с революцией и «восстанием масс» падение культуры на примитивный уровень. Культура означает для него традицию, воспитание и нравы. Либерализм же есть стремление освободиться от культурных норм и традиций, поэтому он способствует падению культурного уровня общества.

Шпенглер, однако, говорит о конце эпохи либерализма в Европе, что проявляется в кризисе самой либеральной партии. По мере политического развития, левые и правые партии все больше радикализируются, в них получают развитие тоталитарные тенденции. На этом фоне влияние либеральной партии постоянно уменьшается. Эту тенденцию Шпенглер связывает с изменением сущности политики, когда в политику идут люди, не стремящиеся к деньгам, а желающие власти как таковой. На этом фоне политическая инициатива все чаще переходит в руки отдельных личностей, стремящихся к достижению своих частных интересов.

Либерализм, по Шпенглеру, выступает против самих основ сословного общества[74]; поэтому буржуазия, исповедующая либерализм, по своей природе антисословна. Сословия дворянства и духовенства являются - с точки зрения буржуазии - «врагами народа»; сама же она считает себя «гласом народа». Шпенглер считает, что роль аристократии остается важной и в современную эпоху. Она является средоточением политических талантов, которыми может гордиться любая нация. С потерей аристократии народ теряет, по его мнению, «прирожденных руководителей бытия и хранителей вызревших, и постепенно развившихся, инстинктов и качеств, которым нельзя научиться из книг»[75]. Именно такие люди и их качества становятся очень востребованы, по мнению Шпенглера, в современную эпоху.

Скептически оценивая действительные возможности для участия широких масс населения в решении политических вопросов в условиях демократии[76], Шпенглер отмечает следующую закономерность: любое общественное движение подавляется постепенно его организацией, а организация, в свою очередь, - лидером. Вначале руководство и аппарат возникают ради программы; затем те, кто пробился в руководство, начинают цепляться за свои места ради власти и денег; и, наконец, программа забывается, а организация начинает работать только ради самой себя. Шпенглер говорит о неизбежной концентрации власти в руках немногих: «Чтобы вся в целом масса избирателей, как об этом вполне наивно говорится во всех конституциях, руководясь общими побуждениями, делегировала людей, которые должны будут вести ее дела, - такое возможно лишь на первых порах. Однако стоит возникнуть собранию, как в нем тут же начинают формироваться тактические единицы, чья спаянность основывается на воле закрепиться на однажды завоеванной господствующей позиции, так что они ни в малейшей степени не рассматривают себя в качестве рупора своих избирателей; но, напротив, всеми агитационными средствами заставляют их себе подчиниться, чтобы использовать в своих целях» .

Для политики важны лишь лозунги, которые вытекают из теорий, ибо эти лозунги обладают мобилизующей силой и способны воздействовать на массы. Особое значение имеют такие слова, как «свобода», «право», «человечество», «прогресс», которые несут в себе некий священный оттенок. Шпенглер подчеркивает, что под власть теорий попадает только часть городского населения примерно на два столетия, потом эти теории «прискучивают». Шпенглер так описывает влияние теорий на городского человека: «Люди обращаются, они с жаром впитывают слова, приле- [77] пляются к их провозвестникам; люди становятся мучениками - на баррикадах, на полях битвы, на эшафотах... а трезвая критика представляется низкой и профанной и достойной смерти»[77].

Подобного рода идеализм, по мнению Шпенглера, всегда пагубно сказывается на жизни общества. Об этом говорит и пример провалившейся попытки Платона устроить жизнь в Сиракузах согласно своему учению. В древнем Китае философские теории полностью ослабили южные государства и сделали их легкой добычей соседей. Якобинские учения о свободе и равенстве постепенно ослабили некогда сильную Францию. Особую опасность, по мнению Шпенглера, имеют два вида идеализма, которые очень часто встречаются в современном мире. В одном случае люди верят в возрождение прошлого, в другом - в теории и идеи современности. И тот и другой ведут власть к неминуемому крушению, когда она становится жертвой воспоминания или понятия. Излишнее внимание к теории политики, по мнению Шпенглера, имеет место и в самой Германии, что пагубно сказывается на ее реальной политике. «О понятии политики мы думали слишком много, и это навредило нам. Мы стали меньше понимать реальную политику»[79] [80].

Однако эпоха господства политических теорий и социальных реформ в Европе, по Шпенглеру, приходит к своему завершению. «Никто не должен обманываться насчет того, что эпоха теории подходит к своему концу также и для нас. Все великие системы либерализма и социализма возникли в период между 1750 и 1850 гг. Марксовой теперь уже почти сто лет, и она осталась последней... Однако как вера в руссоистские права человека утратила свою силу что-то около 1848 г., так и вера в Маркса потускнела с мировой войной»[81]. Конец демократии, по Шпенглеру, означает кризис тех идей и теорий, которые на протяжении двух столетий господствовали в европейской политике. Парламент становится «пышным и пустым спектаклем», власть перемещается в частные руки, и выборы «вырождаются в комедию». Демократия «уничтожает саму себя»; на ее почве растет цезаризм, опирающийся не на деньги, а на грубую физическую силу.

Политические идеи Освальда Шпеглера очень близки взглядам другого известного немецкого ученого - Карла Шмитта (1888-1985). Шмитт - известный немецкий юрист, внесший важный вклад в развитие политической социологии XX века. Его работы «Понятие политического» (1932), «Политическая теология», «Номос Земли», «Земля и Море» стали известны далеко за пределами Германии.

Шмитт борется с либерально-пацифистской идеологией. Ставя политическую борьбу в центр общественной жизни, он полагал, что война является наивысшим выражение большой политики. Стремясь оставаться объективным, он не боится показать политику со всеми ее опасностями и негативными сторонами, в то время как либералы стремятся сделать политику безопасной, безобидной и даже удобной. Не случайно у Шмитта в основе политической деятельности лежит готовность человека к смерти, с чем никогда не согласятся либералы и пацифисты.

Карл Шмитт следующим образом представил картину эволюции европейских политических форм: от абсолютного государства XVIII века, которому тогда еще не противостояло «общество», через «нейтральное» государство XIX века, стоявшее над «обществом», к «тотальному» государству XX века, в котором государство и «общество» полностью проникают друг в друга. Шмитт конструирует два противоположных, но зависящих друг от друга, исторических движения. С одной стороны, - это процесс падения политичности общественной жизни благодаря распространению либерализма; с другой стороны, - это процесс тотализации государства из-за развития в тени либерализма демократии. Базисом его политической теории является историософская конструкция, которую мы постараемся рассмотреть более подробно.

Эта конструкция состоит из «неполитического» либерализма, из его врага в лице «политической» тотальной демократии. Хотя Шмитт считает либерализм, по своей природе, аполитическим настроением духа, «денатуратом политики», тем не менее он в политике играет важную роль. Согласно Шмиту, не существуют либеральные теории в политике, а есть только либеральная критика политики. Теория либерализма является лишь практическим инструментом во внутриполитической борьбе против насилия со стороны государства. Причиной либеральных теорий Шмитт считает индивидуализм, основанный на противоречии между политикой и индивидуальной свободой. Либерализм считает задачей государства и политики лишь создание условий для индивидуальной свободы и устранение всех ее преград.

В качестве альтернативы либерализму может выступить лишь экстремальный коллективизм. Наиболее важное значение для Шмитта имеет отношение человека к смерти; а индивидуализм считает, что каждый человек сам должен распоряжаться свой жизнью, в то время как коллективизм призывает пожертвовать своей жизнью ради коллектива.

При этом политический коллективизм выступает не только в пользу самопожертвования, но и готов жертвовать жизнями других людей.

По мнению Шмитта, либерализм не является политической теорий потому, что не считает, будто человек зол по своей природе. Либерализм не способен на радикализм, то есть на решительность, которая очень важна в политике. Для либерализма типична двойственность, полярность мышления (этика и экономика, дух и выгода, образование и собственность). В нем отсутствует сердцевина, а его нерешительность приводит к распространению аполитичности. Либерализм не может выбрать между самостоятельными сферами этики и экономики; он постоянно мечется, ставя во главу угла то одно, то другое. Именно поэтому для него характерен как этический пафос, так и экономическая деловитость. Он не хочет видеть сущность политического в постоянной борьбе этики и экономики. В результате этого бегства от политики возникает сфера, лишенная политики, состоящая из дискуссий, а не из борьбы; из человечества, а не из государств; из программ, а не из самоутверждения; из экономического контроля, а не из политического господства.

Шмитт упрекает либерализм в непоследовательности, в игнорировании политического деления на друзей и врагов. В XIX веке многие понятия политизировались. Так, экономика становится врагом государства. Основанная на конкурентной борьбе, она, казалось, была способна полностью исключить войну из политики. Кроме того, экономика боролась с остатками абсолютистского государства и с феодальной аристократией. Может показаться, что либерализм стоит на позициях экономики, но, как было сказано выше, на самом деле он мечется между этикой и экономикой и поэтому остается непоследовательным и неполитическим. Однако, по мнению Шмитта, либерализму не удалось победить политику: ему удалось сделать неполитическими только некоторые понятия. Современный экономический империализм, как раз и являющийся воплощением либерализма, пытается подменить понятия и называет врага не врагом, а «нарушителем мира», а войны ведет под моральными лозунгами «крестовых походов», или «последней войны человечества». Согласно либеральной доктрине, государство и политика подлежат подчинению, или индивидуалистической морали, или экономическим категориям.

В отличие от других современных ему исследователей, Шмитт обратил внимание на то, что демократическое правление, по своей сути, также либерально и с неизбежностью ведет к так называемой «тотализации» государства, когда ранее «нейтральные» по отношению к политике области религии, культуры и экономики также становятся ареной политической борьбы, становятся частью государства.

По мнению немецкого ученого, демократическим государство делается тогда,, когда заканчивается процесс «рае-политизации» общества, начатый либерализмом. Осуществление демократии связано с устранением либерализма и его главного продукта - буржуазного правового государства. Демократия является процессом уничтожения этого государства. Либерализм способствовал тому, что сфера политического, ранее имевшая свои четкие границы, начала размываться. Одновременно с этим процессом стали политизироваться другие сферы общественной жизни. Но распространение политики на другие общественные сферы, как и использование этих сфер для достижения политических целей, означает для Шмитта не что иное, как начало процесса «тотализации» государства.

Современную политическую систему Веймарской Германии, по мнению Шмитта, определяли три момента: плюрализм, поликратия и федерализм. Поликратия - это множество организованных социальных комплексов власти, участвующих в государственном управлении . Переход к тотальному государству особенно хорошо виден на процессе принятия решений в условиях плюрализма и поли-кратии. Плюралистическое государство в виде парламентского правового государства в Германии представляло собой искажение истинного государства и предшествовало тотальному государству.

Дуализм государства и общества ведет к дуализму диктатуры и парламентаризма, мероприятия и нормы. Шмитт видит политическую эволюцию современных ему стран в последовательном переходе от конституционного государства к партийному государству и от партийного государства к тотальному государству.

Конституционное государство XIX века состоит из правительства, монархической бюрократии и армии. Ему противостоит общество, состоящее из буржуазии. В этот период государство и общество находятся в состоянии баланса сил. Этот баланс нарушается тогда, когда наступает время парламентского правового государства. Задача парламента состояла во внедрении образованной буржуазии в монархическое государство. Важным моментом здесь становится участь народных представителей в правительстве.

В тот момент, когда правовое государство побеждает монархическое, оно подрывает свою же основу и превращается в плюралистическое партийное государство. Сформированное парламентом правительство резко теряет теперь свою эффективность и занимается бесконечными дискуссиями. Плюралистическое партийное государство уже является переходом к тотальному государству. [82]

Принципами парламентаризма являются открытость и дискуссия. Депутаты выступают не как представители партий, а как представители всего народа. Законодатель должен быть отделен от того, кто следит за соблюдением законов. Анализируя современную ему Веймарскую Германию, Шмитт приходит к выводу, что наступил кризис парламентаризма. Дискуссии становятся пустой формальностью, пленум сделался простой трибуной, партийные лидеры обо всем договариваются заранее; так что результаты голосования можно точно предсказать. Во всех переговорах решающим является не суть дела, а возможности получить те или иные выгоды; при этом речи служат только для прикрытия истинных интересов отдельных групп. В результате, гарантированные конституцией права постоянно нарушаются, сами законы основаны на произволе отдельных групп и тем самым дискредитируются. Благодаря формализации права, любая команда сверху легко облекается в форму закона и становится легальной, утвержденной парламентом и обязательной для судий.

Постепенно законами становятся отдельные мероприятия; они начинают вытеснять законы, которые, в принципе, не должны зависеть от отдельных мероприятий. Все это ведет, в конечном счете, к превращению правового государства в «сложный абсолютизм»[82]. От власти закона быстро приходят к власти занимающихся законодательством организаций. Одновременно происходит нарушение политического единства государства. Партии трансформируются в организации, тотально контролирующие своих членов. Постоянно меняющееся парламентское большинство правит, как при «абсолютизме». Правовое государство хотело ограничить возможности монархической власти, но само [84] пришло к «системе суверенных актов», так и не осуществив свою мечту о разделении властей.

Идея парламента как центра открытых дискуссий, ведущих к принятию правильных законов, предполагает, что в нем должна быть собрана вся элита нации. Депутат должен быть интеллигентным, иметь хорошее образование и уметь отстаивать независимую позицию. На деле же все депутаты стремятся провести точку зрения своей партии. Всех, кто сопротивляется этому, принуждают всевозможными методами. Политический вес фракций определяется исключительно числом их мандатов. Проводить в парламенте публичные дискуссии, отражая интересы всех классов общества, невозможно. Постепенно парламент теряет свой представительский характер и превращается в аппарат обычного министерства.

Парламентская система немыслима без партий, которые должны объединиться в парламенте, чьей задачей является координация многообразия их политических воль. Партии основаны на принципе свободной пропаганды своих идей и программ. Партии не должны быть слишком жесткими, а могут стать на путь необходимых социальных изменений. Это в теории. А на практике партии Веймарской Германии, по мнению Шмитта, представляют собой хорошо организованные образования, имеющие сильную бюрократию, состоящую из оплачиваемых функционеров, и сеть более мелких организаций, так или иначе находящихся под их влиянием. Каждая партия стремится развиваться в идеологическом, экономическом направлении и, по возможности, расширить сферу своего политического влияния. Все это приводит к тому, что государственное единство начинает страдать от укрепления партий. Государственная воля становится зависимой от частных, порой сиюминутных, интересов.

Правительства, основанные на союзах наиболее влиятельных партий, как правило, не способны проводить последовательную государственную политику, но они способны никого другого не подпустить к власти. Участвующие в этих основанных на политических компромиссах правительствах партии всячески стремятся получить для себя экономические выгоды и получить как можно больше хорошо оплачиваемых мест в органах власти различного уровня. Партии же, которые действительно стремятся отстаивать государственные интересы, часто бывают вынуждены принять эти правила игры, чтобы не быть полностью устраненными от политики.

Аналогичные проблемы намечаются и в подборе кадров для государственной службы. Вместо того чтобы выбирать на ответственные посты наиболее добросовестных и ответственных чиновников, эти места распределяются между партийными функционерами. Шмитт постоянно подчеркивает, что депутаты должны избираться непосредственно избирателями, а не выдвигаться от партий. В то же время, через введение различного рода барьеров, мелкие партии лишаются возможности участвовать в работе парламента. Во время выборов все больше выбирают не независимых кандидатов, а представителей партий по партийным спискам. Граждане, не состоящие в партиях, должны выбирать одну их существующих партий, хотя они не поддерживают их программы и их лидеров. Выборы превращаются в статистический раздел государства на несколько хорошо организованных социальных комплексов. Депутаты становятся функционерами, которые получают указания извне и которых уже не выбирают граждане, а назначают партии. Обсуждение законов превращается в пустой фарс. Политические партии используют все политические инструменты для борьбы с другими партиями, а все партии вместе бот

рются с государством. Всему только тогда наступает конец, когда происходит демократический поворот к тотальному государству, который, в свою очередь, ведет к тотальному разложению общества.

Государство теперь полностью подчиняется экономике, которая определяет не только всю внутреннюю политику, но почти полностью и политику внешнюю. Любая государственная экономическая программа приносит выгоды отдельным фирмам, которые, в свою очередь, выделяют средства на функционирование своих партий. Любые попытки государства уйти из этого замкнутого круга заранее обречены на провал и ведут, в конце концов, к полному разрушению государственного единства, что приводит к «бегству от политики», к кризису и распаду государства. За всеми этими явлениями Шмитт видит кризис идеи «всеобщей воли», которая высказывалась во многих демократических теориях; в частности, у Руссо. «Всеобщая воля» заменяется суммой воль отдельных личностей, в чем проявляется кризис европейской либеральной буржуазной политики.

Парламент, партии и выборы не соответствуют больше заложенному в них изначальному смыслу. Выход из сложившейся ситуации Карл Шмитт видит на путях усиления социальной однородности общества. Только она способна привести к ситуации, когда физическое насилие уже не потребуется. Но достижение социальной однородности не может происходить безболезненно, поскольку обществу необходимо будет избавиться от таких своих членов, которые каким-то образом не будут вписываться в общий стандарт поведения и мышления.

Другим решением сложившихся в Веймарской Германии политических проблем немецкий ученый считает отмену принципа многопартийности, которая угрожает государственному единству. Дело в том, что государственное единство нельзя передавать ни в частные руки и никаким посредникам - в лице ли партий или каких-либо других организаций. Даже незначительная потеря государственного единства приводит общество к Гражданской войне, — то есть к такому состоянию, когда государство может распасться, а общество погибнуть. Чтобы избежать этого, необходим, по мнению Шмитта, харизматический диктатор, способный объединить вокруг себя остатки государственно мыслящей политической элиты и остановить сползание общества в пучину перманентной Гражданской войны, способной не оставить камня на камне от былого государственного могущества и величия.

Шмитт предлагает два варианта: первый - переход к однопартийной системе; второй - создание большого национального мифа, способного вытеснить миф о демократии и парламентаризме. Безвыходность политической ситуации в Германии того времени состояла в том, что легальными конституционными мерами невозможно было сохранить политическое единство общества. Поэтому, по Шмитту, необходим диктатор, который поставил бы себя выше конституции и отменил бы ее. Легитимность «суверенному диктатору» должен дать народ, поскольку именно он является основой любой власти и конституции. Народ имеет право отказаться от прежней конституции. Субъектом политических решений в этом случае может выступить наиболее организованная политическая группа, которую Шмитт склонен называть не партией, а «орденом».

В связи с приходом в 1933 г. к власти в Германии национал-социалистов, прежняя конституция была легально отменена. Несмотря на внешнюю легитимность перехода государственной власти в руки нацистов, Шмитт отмечал, что в данном случае имела место политическая революция. Во время выборов 5 марта 1933 г. немецкий народ сделал свой выбор, назначив себе нового вождя. В результате партия Гитлера стала той организацией, которая составила на тот момент ядро немецкого государства.

Если либерализм Карл Шмитт считает антиполитич-ным, то демократию - слишком политичной, слишком навязчивой, стремящейся как можно шире трактовать политические проблемы. Либерализм является последовательным врагом любой объективной политической теории. Для борьбы с ним либерализм искусственно завышает значение этических и экономических ценностей и всячески стремится заменить открытую политическую борьбу на этические дискуссии и экономическую конкуренцию. Во всем этом ясно виден типичный для либерализма недостаток решительности. Для защиты индивидуальной свободы он пытается построить систему ограничений для государственного насилия: буржуазное правовое государство.

В области внешней политики либерализм стремится создать мировую систему - например, Лигу Наций - которая раз и навсегда исключила бы войну между народами, как нечто неэтическое. На деле же эта система представляет собой нечто иное, как инструмент экономического империализма. Демократия останавливает процесс деполитизации, начатый либерализмом, и меняет плюралистическое партийное государство на государство тотальное, в котором государство и «общество» глубоко проникают друг в друга. Тем самым стираются противоречия между государством и «обществом», между государством и экономикой, а политика проникает во все сферы человеческого мышления и деятельности. Таким образом, по Шмиту, для устранения дуализма государства и общества необходимо создать тотальное государство, абсолютную монархию, которая отличается от прежнего абсолютизма тем, что вовлекает в политику весь народ, всего человека.

Важное значение в политической теории Карла Шмитта играют понятия «вождизма» и «схожести». Понятие «вождизма» в свою очередь распадается на понятие вождя и его свиту. Понятие схожести является элементом, объединяющим вождя и его свиту. Наличие схожести способствует тому, что противоречия между вождем и его свитой становятся невозможными, поскольку они представляют собой явления одного порядка: они внутренне близки друг другу, они в принципе не отличаются друг от друга. Свита вождя - это нечто иное, как кучка таких же вождей, только более мелкого масштаба. Сходство вождя и его свиты предполагает наличие между ними много общего, что их объединяет в единое целое. Этой тематике посвящена, в частности, работа Шмита «Государство. Движение. Народ», хотя здесь мы не находим четкого определения понятию «схожести».

Не желая говорить открыто о расовой тематике, Шмитт использует понятие схожести в значении единой расы, единой этнической природы, единых привычек и убеждений. Это понятие играло в тогдашней Германии важную роль, поскольку помогало выявить врагов народа, - т.е. тех, кто так или иначе был против немецкого государства в лице гитлеровского режима. Понятие схожести было для Шмитта гарантом политического единства общества; оно лежало в основе взаимного доверия вождя и его свиты, помогало не позволить перерасти власти вождя в тиранию произвола.

В своем учении о конституции Карл Шмитт использует понятия «идентичность» и «репрезентативность». Идентичность - это основанная на понимании своей внутренней схожести способность народа к политическим действиям[85]. Однако политическое единство общества проявляется не в идентичности, а в репрезентативности. Понятие идентичности имеет большое значение в демократическом правлении. Демократия связана с понятиями схожести, идентичности народа, равенства людей, его составляющих. Идентичность отражает некую общность главы государства и его граждан, правительства и ему подвластных. Все они равны. Это равенство понимается Шмитом, как отказ от либерального индивидуализма. Это равенство определяется принадлежностью к конкретному народу.

К сожалению, после прихода к власти нацистов понятие схожести стало интерпретироваться как одинаковость, как биологическое равенство, как расовая гомогенность. Социальную гомогенность стали понимать, как родство крови, как биологическое сходство, что отличалось от шмиттов-ского понятия схожести. В то же время стремление к схожести, как мысль о главенстве вождя, является для Шмитта теми основными условиями, которые были способны вывести Германию из политического кризиса.

Схожесть, по мнению Шмитта, должна лежать и в основе права. Современное общество настолько усложнилось, настолько умножились возможности для новых конфликтов, что прежняя система социальных норм уже не работает. Судьи в своих решениях не могут уже ссылаться на эти нормы, что создает массу юридических проблем.

В данной ситуации Шмитт предлагает отказаться от принципа разделения властей и независимого суда. Все должно быть подчинено государственной партии, которой доверено сохранение политического единства общества. Идеалом буржуазного правового государства является сведение всей государственной жизни к юридическим формам. В результате этого процесса происходит политизация юстиции[86].

Развивая свою концепцию политики, Карл Шмитт предлагает полностью отказаться от теории правового государства, которая, по его мнению, является продуктом прежней эпохи, когда либеральный индивидуализм праздновал свою победу. Право стали сводить к «позитивистскому нормативизму», в то время как право не существует вне государства, и те, кто пытается поставить его на первое место, втайне стремятся разрушить государство. Независимость судей Шмитт понимал как принадлежность их государству, интересы которого они должны отстаивать. На первом месте для них должна стоять непоколебимость государственного порядка. Шмитт также выступал за изгнание всевозможных теорий права, которые носят универсальный, абстрактный характер и не связаны с немецким государством.

Карл Шмитт считал, что судьи, прежде всего, должны стремиться осуществить волю политического вождя, за которым следует весь народ. Это стремление основывается также на их схожести и идентичности со своим вождем. Право, по Шмитту, - явление национальное, и поэтому оно должно всегда нести на себе отпечаток национальности. Принадлежность к той или иной расе, нации, определяет во многом и его правовое поведение. Чуждый данной этнической области человек думает по-другому; в определенных ситуациях он ведет себя, как правило, в соответствии со своим этническим воспитанием. Право вырастает вместе с народом, как растение.

Понятие схожести Шмитт использует и для интерпретации современной внешней политики. В работе «Национал-социализм и международное право» (1934) он утверждает, что международное право должно учитывать особенности конкретных народов. В международных делах речь идет не только об установлении определенных правил, но и о том, как народы привыкли жить, какие нормы и ценности у них существуют. Международное право не должно быть только сводом абстрактных правил, применимых для всех времен и народов, а должно, в первую очередь, учитывать специфику каждого государства, особенности культуры каждого народа'. Необходимо стремиться к единству юридических норм и народных обычаев.

Для Шмитта внутреннее право имеет приоритет перед международным правом. По его мнению, нельзя подгонять внутренние законы страны под международные нормы и требования; - наоборот, международное право должно в первую очередь учитывать национальное законодательство и обычаи конкретных стран. На основе данного подхода к интерпретации международного права Шмитт приходит к выводу, что отношения родственных народов всегда лучше отношений чуждых друг другу народов. Здесь можно видеть некоторую аналогию с понятием схожести, которое использует Шмитт для анализа внутренней политики. Как внутри государства схожесть граждан позволяет избегать множества социальных конфликтов, так и схожесть культур народов позволяет надеяться на то, что между ними не будет военных конфликтов.

Успешно могут сотрудничать между собой только те государства, которые близки друг другу по крови, по языку, по своим привычкам и т.д. И, наоборот: сильно отличающиеся друг от друга народы, как правило, конфликтуют. Поэтому народы, вступая в политические союзы, должны, прежде всего, учитывать степень культурной близости государств, родственность народов их составляющих. Гомогенные политические союзы гарантируют минимальный [87] потенциал возможных политических и других конфликтов, а также способны сохраняться более длительное время.

Используя эти теоретические положения для анализа европейской политики, Шмитт приходит к выводу, что европейские нации могут создать новый политический союз, поскольку они обладают достаточной культурной однородностью; и этнические народы обладают достаточной близостью, чтобы создать союз государств. Он говорит о «семье» европейских народов, о едином «европейском доме», подчеркивая тем самым их духовную, культурную и историческую общность. Новый европейский порядок должен опираться на дух этой общности, и только он способен гарантировать в будущем политическое существование европейским нациям.

В своей теории «больших пространств» Карл Шмитт развивает идею о том, что мелкие сухопутные государства стремятся объединиться в «государство-континент», создать единое «большое пространство» - империю, - как некое наднациональное политическое образование.

В книге «Государственный суверенитет и открытое море» (1941) Шмитт утверждает, что в мировой политике имеет место борьба двух больших пространств: англосаксонского (Англия и Америка) и евразийского (Германия и Россия). Партизан продолжает бороться против демократии, так как он связан с землей. Он является единственным оружием сухопутных государств в борьбе с морскими. Шмитт обращает внимание на дуализм кочевых и оседлых народов. «Номос земли» противоположен «номосу моря», поэтому имеет место извечная борьба Суши и Моря. Связь с землей порождает консерватизм и традиционализм; связь с морем - либерализм и анархию. Карл Шмитт создал теорию «партизан», как форму политической и военной тактики континентальных народов. Он предложил теорию «прав народа», направленную против либеральной теории «прав человека».

Другим известным немецким геополитиком стал Карл Хаусхофер (1869-1946). Он родился в Мюнхене, в семье профессора. С 1908 по 1910 год служил в Японии и Манчжурии в качестве военного атташе. В Мюнхенском университете Хаусхофер получает степень доктора. Его учеником был Рудольф Гесс, который помогал Гитлеру в подготовке книги «Майн кампф». С 1924 г. Хаусхофер издает журнал «Геополитика», позднее переименованный в «Геополитический журнал». Срединное положение Германии заставляло ее сделать выбор между «силами моря и суши». Хаусхофер выступал за союз Германии и России. В своей статье «Континентальный блок» он писал о том, что Евразию невозможно задушить, пока немцы и русские стремятся избежать междоусобного конфликта. Хаусхофер выступал за сотрудничество Германии с Россией, за новый «евразийский порядок». Однако - согласно расовой идеологии Гитлера - славяне были низшими народами и подлежали порабощению. В своих работах Хаусхофер приходит к выводу о необходимости создания геополитической оси «Бер-лин-Рим-Токио».

Эрнст Юпгер (1895-1967) в своей книге «Работник» (1932) попытался освободить немецкое рабочее движение в Германии от марксизма. Он считал, что буржуазия по своему духу женственна. По аналогии с солдатом, Юнгер рисует героический образ немецкого рабочего со своим строгим кодексом чести, дисциплиной, чувством ранга. Он отличает рабочий класс от городской массы люмпенов и безработных. Немцам, по мнению Юнгера, присуще свое, отличное от либерального, понимание свободы. «Немец не знал, какое применение найти той свободе, которую всеми способами - как мечом, так и уговорами - пытались ему навязать и которая была учреждена провозглашением всеобщих прав человека. Эта свобода была для него орудием, не имевшим связи с наиболее глубинными его органами» . Критикуя буржуазный индивидуализм, буржуазное государство[88] [89], Юнгер предлагает создать «новое общество». Для этого надо отказаться от идеалов эпохи Просвещения. Буржуазная эпоха ушла в прошлое. На смену ей пришел новый мир: мир труда, мир машин, мир рабочих. К власти приходит сословие тружеников: простых людей умственного и физического труда, которые честно относятся к своим обязанностям и готовы беззаветно работать на благо общества и государства, отождествляемого с рабочими. Сутью восстания рабочего должна стать не экономическая свобода, а власть. Рабочий должен осознать свое абсолютное превосходство и, благодаря этому, постичь себя в своей собственной форме, которая уже не является отражением бюргерского сознания, а опирается на его собственное самосознание. Притязания рабочего более обширны, более значительны, более ужасающи, чем притязания какого бы то ни было сословия. «Восход рабочего равнозначен новому восходу Германии»[90].

Юнгер говорит о том, что тотальный характер работы ликвидирует все классы и все сословия. Фактически речь идет о формировании нового типа общества - массового общества, - основу которого составляют люди труда, «рабочие» и «солдаты», являющие миру новый тип человеческого существования. Отказ от индивидуальности, пишет Юнгер, представляется как процесс обеднения только буржуазному индивиду. «Вообще, ошибочно думать, что типичное по своему рангу ниже, чем индивидуальное. Тот, кому захотелось бы во что бы то ни стало сравнить их между собой, всюду найдет лишь подтверждение обратному»[91].

Рабочий, или человек труда, — это принципиально иной социальный тип, отличный от всех социальных типов прежнего времени. Новый социальный тип, массовый по своей распространенности в обществе, является новым и массовым во всех отношениях. Рабочий, по Юнгеру, - наследник пруссачества, а не пролетариата; а работа - это функция, тотально включенная в систему отношений; это функция в рамках целого, и она лишена всех индивидуальных характеристик.

Массовое общество носит выраженный милитаристский характер. Оно основано на дисциплине и подчинении, на стандартизации культурного, поведенческого облика и даже на внешности. Рабочий, человек труда - это солдат, наследник пруссачества. Милитаристский характер новой социальной реальности и милитаризм как таковой - это только принцип ее социальной организации, это характер порядка. Природа этого порядка укоренена в другом -в расе. Раса - это главное и фундаментальное, это последнее основание формирующегося социального порядка. Юнгер пишет: «... начинает оживать воля к формированию расы - к порождению определенного типа, чьи свойства обладают большим единством и соразмерны задачам, встающим в рамках того порядка, который определяется тотальным характером работы. Это связано с тем, что возможности жизни вообще сокращаются с каждым днем в пользу одной единственной возможности, которая как бы пожирает все остальные и движется навстречу состоянию, характеризующемуся стальным порядком. Это будущее творит для себя расу, которая ему нужна»[92]. Расовый принцип противопоставляется принципу буржуазного индивидуализма. Преобладание и господство - это черты современного общества.

Мир рабочих - это мир, в котором нет места либеральным ценностям. На их место становятся стремление к господству, тотальный порядок и тотальное государство. Современная эпоха - это эпоха перехода от либеральной демократии к рабочему государству. Многие признаки уже свидетельствуют о приходе новой эпохи, когда имеет место политическое господство, порядок, подчинение. Для нового общества будет характерна «добровольная дисциплина, к которой начинает приучаться юношество; его презрение к удовольствиям; его воинственный настрой и пробуждающееся понимание безусловных мужских ценностей»[93].

Национализм и социализм - это подготовка к замене либеральной демократии на демократию рабочую. Особенность рабочей демократии состоит в том, что она носит ярко выраженный государственный характер. Рабочую демократию нельзя смешивать с диктатурой. Государству, которому предстоит справиться с новыми задачами, «соответствует человечество, у которого начинают формироваться расовые признаки и которое в большей мере способно к беспрекословному, однозначному и решительному служению... Гештальт рабочего, начинающий вырисовываться в рабочем государстве, обладает планетарным значением и ... имперский поворот происходит одновременно во многих частях мира»[94]. Государственные структуры XIX века следует «ликвидировать». Рабочая демократия должна отказаться от свободной торговли, от решений съездовского большинства, от космополитизма, от гуманистической аргументации.

Юнгер указывает на появление новых ценностей, не совместимых с либеральным мышлением: стремление государств к автаркии, к строгому надзору за людьми, за материальными благами, к контролю за информацией, платежами, к паспортному режиму. Его цель - создание «осадной экономики», не подчиняющейся принципам рентабельности: нерентабельное строительство воздушного и морского флота; производство товаров, изготовление которых обходится дороже, чем их закупка, и т.п. Создание подобной «осадной экономики» осуществляется на основе плана. Частная собственность перестает существовать в качестве фундаментального социального и экономического института. Меняется отношение и к частной инициативе: частная инициатива перестает вызывать сомнение тогда, когда она получает «ранг специального характера работы», т.е. ставится под контроль в рамках более широкого рабочего плана. Возникает новое представление о счастье, которое видится только в коллективном существовании. Человек является естественным источником богатства; он высший и ценнейший капитал, в силу чего любой государственный план должен включать этот источник. При государственном плане не могут существовать безработица, жилищный кризис, развал промышленности и экономики. Рабочее государство берет на себя задачи жилищного строительства, энергетики, транспорта, пищевой промышленностью и даже вопросы воспитания подрастающего поколения. Рабочее государство вводит всеобщую воинскую и трудовую повинности. Юнгер считал воинскую и трудовую повинности частью добросовестного отношения к службе государству вообще.

Одним из идейных вождей консервативной революции в Германии начала XX века стал Мёллер ван дан Брук (1876-1925). Он переносит мистицизм из сферы искусства и литературы в сферу политической жизни. Взгляды Мёллера можно охарактеризовать как «революционный национализм». Он принадлежал к так называемым «младокон-серваторам», чьи консервативные убеждения отличались от традиционного консерватизма XIX века. Это отличие состояло в попытке примирить консерватизм с революцией, что делало их мировоззрение непоследовательным.

В отличие от представителей традиционного консерватизма, Мёллер считал процессы секуляризации необратимыми. Христианство, по его мнению, «уничтожено, раз и навсегда стало непонятным, превратилось в сказку»[95]. Он доказывал несовместимость консервативной революции с христианством. Христа он называл «мечтателем» и вообще отрицал идею потустороннего мира. Он предлагал создать новую «религию действительности», которая должна основываться на идее «германства», на новых мифах, и включить в себя протестантизм, полностью исключив католицизм. Христианство, по своей сути, - «антинационально» и «космополитично»[96]. Если для представителей традиционного консерватизма христианство было основой их мировоззрения, то для Мёллера и других консервативных революционеров такой основой является национальная идея и обоснование мифа о национальной исключительности немцев.

Критикуя либералов и коммунистов, младоконсерваторы сформулировали основные идеи политического консерватизма XX века. Они объявляли идеологическую войну либерализму, упрекая его в игнорировании естественных факторов социальной жизни, в стремлении насильственно изменить общество для достижения своих абстрактных идеалов, не останавливаясь даже перед нарушением традиций и законов.

В то же время Мёллер отрицательно относился как к расовому, так и к геополитическому подходу в политической науке.

В своей книге «Третий рейх» (1922) Мёллер выделяет «консервативный» тип человека[97] [98], особенностью которого является неверие в прогресс, опора на легитимность и традиции'. По мнению Мёллера, консерватизм отличается как от либеральной, так и от революционной идеологии, основывающихся на утопизме и игнорирующих ценность традиций. Среди политических пристрастий младоконсерва-торов следует отметить неприятие демократии и приверженность монархии, хотя многие из них понимали невозможность ее реставрации. По мнению Мёллера, революция в Германии способствовала возрождению консерватизма. Мёллер считает, что консерватизм всегда связан с пессимизмом, с неверием в возможность достичь счастья на земле. Консерватор не верит в природную доброту людей, не верит в бесконечный прогресс, а исходит из слабости человеческой природы и неотвратимости исторической судьбы.

Мёллер ван ден Брук был одним из первых, кто обратил внимание на политические работы Фёдора Михайловича Достоевского, «Дневник писателя» которого был переведен на немецкий язык. С определенной натяжкой, консервативных революционеров можно назвать «русской партией» в Германии, поскольку для многих из них было характерно восхищение русской культурой. Отдавая дань уважения произведениям русской культуры, они, однако, считали Россию варварской страной, отсталой в политическом смысле, не имеющей традиции демократической культуры. Мёллер считал русских, как и немцев, «молодыми» народами и поэтому именно им отдавал будущее.

  • [1] K?sler D. (Hrsg.) Мах Weber: Sein Werk lind seine Wirkung. M?nchen, 1972. S. 222.
  • [2] T?nnis F. Gemeinschaft und Gesellschaft. Berlin, 1922. S. 5.
  • [3] Spengler О. Der Untergang des Abendlandes: Umrisse einer Morphologie der Weltgeschichte. Frankfurt am Main, 1997. S. 450.
  • [4] Merlio G. Oswald Spengler: T?moin de son temps. Stuttgart, 1982. P. 434.
  • [5] Ibid. S. 246.
  • [6] Ibid. S. 245.
  • [7] Sombart W. H?ndler und Helden: Patriotische Besinnungen. M?nchen, 1915. S. 63, 143.
  • [8] b Зомбарт В. Собрание сочинений: В 3-х т. Т. 2. СПб., 2005. С. 67.
  • [9] L?bbe IL Politische Philosophie in Deutschland. Basel, 1963. S. 214.
  • [10] L?bbe Н. Politische Philosophie in Deutschland. Basel. 1963. S. 215.
  • [11] Платон. Сочинения. M., 1971. T. 3. Ч. 1. С. 358, 363, 372, 379.
  • [12] Bergmann К. Agrarromantik und Grossstadtfeindschaft. Meisenheim am Glan. 1970. S. 189.
  • [13] Ibid. S. 1101-1102.
  • [14] Применительно к «фаустовской» культуре, цивилизационная стадия запечатлевается во всеобщей технизации мира, губящей все творческое и живое. Шпенглер винит технику во всех бедах человечества в современную эпоху, поскольку, по его мнению, техника разрушает культуру и порождает человека массы, ненавидящего все «благородное», присущее прошлой истории.
  • [15] Bergmann К. Agrarromantik und Grossstadtfeindschaft. Meisenheim am Glan. 1970. S. 1101.
  • [16] Spengler O. Jahre der Entscheidung: Deutschland und die weltgeschichtliche Entwicklung. M?nchen, 1933. S. 14. Spengler O. Der Untergang des Abendlandes: Umrisse einer Morphologie der Weltgeschichte. M?nchen, 1963. S. 1107.
  • [17] Платой. Сочинения. М., 1971. Т. 3. Ч. 1. С. 383.
  • [18] Spengler О. Der Untergang des Abendlandes: Umrisse einer Morphologie der Weltgeschichte. M?nchen, 1963. S. 1004.
  • [19] Критика Шпенглером современного общества строится главным образом, на негативных последствиях политического господства массы.
  • [20] «Пролетариат» (не следует смешивать с рабочими, которые относятся, по Шпенглеру, к «профессиональным классам»), «сброд», «подонки», «чернь» (Spengler О. Der Untergang des Abendlandes: Umrisse einer Morphologie der Weltgeschichte. M?nchen, 1963. S. 1058).
  • [21] Spengler O. Der Untergang des Abendlandes: Umrisse einer Morphologie der Weltgeschichte. M?nchen. 1963. S. 1058.
  • [22] Spengler O. Der Untergang des Abendlandes: Umrisse einer Morphologie der Weltgeschichte. M?nchen, 1963. S. 66.
  • [23] Ibid. S. 67. Spengler O. Der Untergang des Abendlandes: Umrisse einer Morphologie der Weltgeschichte. M?nchen, 1963. S. 51.
  • [24] Клаус Фишер считает, что Шпенглер был одержим идеей великого лидера, нового Цезаря, которого должна представить миру Германия {Fischer К. History and prophecy: Oswald Spengler and the decline of the west. Durham, 1977. P. 224).
  • [25] Шпенглер восхищался итальянским диктатором Бенитто Муссолини и видел в нем черты Цезаря. Муссолини, будучи одним из теоретиков фашизма, в свою очередь был знаком с книгой Шпенглера «Годы решения» и способствовал переводу этой книги на итальянский язык.
  • [26] Spengler О. Politische Schriften. M?nchen, 1933. S. VII.
  • [27] Эта идея была в то время популярна. О пей писал, например, Вернер Зомбарт, когда противопоставлял тип героя и тип торговца (Sombart W H?ndler und Helden: Patriotische Besinnungen. M?nchen. 1915. S. 63, 143).
  • [28] Люкс Л. Евразийство и консервативная революция // Вопросы философии. 1996. № 3. С. 61.
  • [29] J?nger Е. Der Arbeiter: Herrschaft und Gestalt. Stuttgart, 1982. S. 15.
  • [30] Для такой трактовки социализма Шпенглер вводит понятие «прусского социализма».
  • [31] Шпенглер пишет: «Любой высокой культуре принадлежит... собственность в ее первоначальном смысле как старое длительное владение, унаследованное от отцов или выросшее в процессе десятилетий напряженного и самоотверженного труда, за которым следят и который увеличивают ради сыновей и внуков. Богатство является не только предпосылкой, но и, прежде всего, следствием и выражением превосходства... Владение - это не обуза, а дар. к которому способны не многие. Он является результатом длительной тренировки из поколения в поколение...» (Spengler О. Jahre der Entscheidung: Deutschland und die weltgeschichtliche Entwicklung. M?nchen, 1933. S. 70).
  • [32] Spengler О. Der Untergang des Abendlandes: Umrisse einer Morphologie der Weltgeschichte. M?nchen, 1963. S. 986.
  • [33] Spengler O. Preusscntum und Sozialismus. M?nchen, 1920. S. 31.
  • [34] Spengler О. Preussentum und Sozialismus. M?nchen. 1920. S. 90.
  • [35] Ibid. S. 60.
  • [36] Ibid. S. 15.
  • [37] Spengler О. Der Untergang des Abendlandes: Umrisse einer Morphologie der Weltgeschichte. M?nchen. 1963. S. 476.
  • [38] Spengler О. Jahre der Entscheidung: Deutschland und die weltgeschichtliche Entwicklung. M?nchen, 1933. S. 101.
  • [39] Этот стиль, по мнению Шпенглера, становится самым востребованным в современную эпоху мировых войн и локальных катаклизмов, поскольку он основан на воинских доблестях, на понятиях чести и верности, на морали самоотречения для служения общему делу.
  • [40] Благодаря прусскому духу, капитализм в Германии, по мнению Шпенглера, развивается по социалистическому пути.
  • [41] Koellreutter О. Die Staatslehre Oswald Spenglers. Jena, 1924. S. 21.
  • [42] Spengler О. Der Untergang des Abendlandes: Umrisse einer Morphologie der Weltgeschichte. M?nchen. 1963. S. 476.
  • [43] Spengler О. Jahre der Entscheidung: Deutschland und die weltgeschichtliche Entwicklung. M?nchen, 1933. S. 84-85.
  • [44] Ibid. S. 84-85.
  • [45] Ibid. S. 84-85.
  • [46] Spengler О. Jahre der Entscheidung: Deutschland und die weltgeschichtliche Entwicklung. M?nchen, 1933. S. 85-86.
  • [47] Платон. Сочинения. M.. 1971. T. 3. Ч. 1. С. 358.
  • [48] Spengler О. Jahre der Entscheidung: Deutschland und die weltgeschichtliche Entwicklung. M?nchen, 1933. S. 88.
  • [49] лом больших городов. Эти слои настраиваются на восстания, результатами которых профессиональные демагоги пользуются в личных целях, присваивая себе чужую собственность и славу.
  • [50] Lantink F. Oswald Spengler oder «zweite Romantik». Der Untergang des Abendlandes, ein intellektueller Roman zwischen Geschichte, Literatur und Politik. Leusden. 1991. S. 241.
  • [51] Spengler O. Jahre der Entscheidung: Deutschland und die weltgeschichtliche Entwicklung. M?nchen, 1933. S. 132.
  • [52] Ibid. S. 138.
  • [53] Spengler O. Jahre der Entscheidung: Deutschland und die weltge schichtliche Entwicklung. M?nchen, 1933. S. 132.
  • [54] Ibid. S. 176.
  • [55] Ibid. S. 1005.
  • [56] Spengler О. Jahre der Entscheidung: Deutschland und die weltgeschichtliche Entwicklung. M?nchen, 1933. S. 1006.
  • [57] Spengler O. Der Untergang des Abendlandes: Umrisse einer Morphologie der Weltgeschichte. M?nchen, 1963. S. 1006.
  • [58] Ibid. S. 1103.
  • [59] Уделяя большое внимание проблемам армии, Шпенглер отмечает современную тенденцию к отмиранию всеобщей воинской повинности, на смену которой придет наемное войско. Здесь он вновь проводит параллель с Римской империей, где основную часть войск составляли наемные солдаты.
  • [60] Эта слабость проявляется, по мнению Шпенглера, в пацифизме, который «набрасывает свою тину на поколения и проявляется в усталом желании покоя любой ценой, за исключением своей собственной жизни. Эго - духовное саморазоружение после телесного саморазоружения через неплодовитость» (Spengler О. Jahre der Entscheidung: Deutschland und die weltgeschichtliche Entwicklung. M?nchen, 1933. S. 161-162).
  • [61] Здесь заметно влияние на Освальда Шпенглера идей Фридриха Ницше о сверхчеловеке с сильной волей и о высшей расе, призванной господствовать.
  • [62] Spengler О. Der Untergang des Abendlandes: Umrisse einer Morphologie der Weltgeschichte. M?nchen. 1963. S. 1015.
  • [63] Spengler О. Der Untergang des Abendlandes: Umrisse einer Morphologie der Weltgeschichte. M?nchen, 1963. S. 1016.
  • [64] Ibid. S. 1017.
  • [65] Spengler O. Der Untergang des Abendlandes: Umrisse einer Morphologie der Weltgeschichte. M?nchen, 1963. S. 1121.
  • [66] Spengler О. Der Untergang des Abendlandes: Umrisse einer Morphologie der Weltgeschichte. M?nchen. 1963. S. 1121.
  • [67] Цит. по: Свасьяп К. А. Освальд Шпенглер и его реквием но Западу// Шпенглер О. Закат Европы. М.. 1998. Т. ЕС. 113.
  • [68] Koellreutter O. Die Staatslehre Oswald Spenglers. Jena. 1924. S. 17.
  • [69] Spengler O. Der Untergang des Abendlandes: Umrisse einer Morphologie der Weltgeschichte. M?nchen, 1963. S. 1125.
  • [70] Ibid. S. 104.
  • [71] Ibid. S. 84.
  • [72] В отличие от других европейских авторов, видевших причину революционных потрясений в русском нигилизме и большевизме, Шпенглер считал, что большевизм является последней фазой европейского либерализма (Spengler О. Der Untergang des Abendlandes: Umrisse einer Morphologie der Weltgeschichte. Frankfurt am Main, 1997. S. 795).
  • [73] Spengler O. Jahre der Entscheidung: Deutschland und die weltgeschichtliche Entwicklung. M?nchen, 1961. S. 119.
  • [74] Эрнст Штуц правильно отмечает, что для Шпенглера либерализм означает «революцию снизу» (Stutz Е. Die philosophische und politische Kritik Oswald Spenglers. Z?rich, 1958. S. 132).
  • [75] Spengler O. Politischen Schriften. M?nchen, 1933. S. 142.
  • [76] Реальная демократия, для Шпенглера, возможна только на очень небольшом пространстве (Stutz Е. Die philosophische und politische Kritik Oswald Spenglers. Z?rich, 1958. S. 122).
  • [77] Spengler О. Der Untergang des Abendlandes: Umrisse einer Morphologie der Weltgeschichte. M?nchen, 1963. S. 1 126.
  • [78] Spengler О. Der Untergang des Abendlandes: Umrisse einer Morphologie der Weltgeschichte. M?nchen, 1963. S. 1 126.
  • [79] Spengler O. Der Untergang des Abendlandes: Umrisse einer Morphologie der Weltgeschichte. M?nchen. 1963. S. 1128.
  • [80] Ibid. S. 1107.
  • [81] Spengler О. Der Untergang des Abendlandes: Umrisse einer Morphologie der Weltgeschichte. M?nchen. 1963. S. 1129-1130.
  • [82] Schmitt С. Der H?tter der Verfassung. T?bingen, 1931. S. 71.
  • [83] Schmitt С. Der H?tter der Verfassung. T?bingen, 1931. S. 71.
  • [84] Schmitt С. Legalit?t und Legitimit?t. M?nchen, 1932. S. 24.
  • [85] Schmitt С. Verfassiingslehre. M?nchen, 1928. S. 205.
  • [86] Сам Шмитт постоянно высказывался против превращения политики в юриспруденцию.
  • [87] Карл Шмитт выступает против теории общественных прав, которая. по его мнению, носит универсалистский характер.
  • [88] Юнгер Э. Рабочий: Господство и гештальт. СПб., 2002. С. 61-62.
  • [89] См.: Юнгер Э. Националистическая революция. М., 2008.
  • [90] Юнгер Э. Рабочий: Господство и гештальт. СПб., 2002. С. 79.
  • [91] Юнгер Э. Рабочий: Господство и гештальт. СПб., 2002. С. 328.
  • [92] Там же. С. 173.
  • [93] Юнгер Э. Рабочий: Господство и гештальт. СГ16., 2002. С. 348.
  • [94] Там же. С. 344.
  • [95] M?ller van den Bruck А. Die Zeitgenossen. Minden, 1906. S. 21.
  • [96] M?ller van den Bruck A. Die Deutschen: Unsere Menschengeschichte. Minden, 1910. Bd. 4. S. 234.
  • [97] M?ller van den Bruck Л. Das dritte Reich. Hamburg, 1931. S. 188.
  • [98] Cm.: Schwierskott H-J. Arthur Moehler van den Bruck und der revolution?re Nationalismus in der Weimarer Republik. G?ttingen. 1962. S. 94.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>