Полная версия

Главная arrow История arrow "Влесова книга": введение к научному анализу источника

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>

СЛОИ «ВЛЕСОВОЙ КНИГИ» И ЕЁ ИСТОРИЧЕСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ

Прежде всего, необходимо разобраться в жанре В К. Попытки выдать её за «языческую летопись» Древней Руси не выдерживают критики. На это указывал ещё Миролюбов, признававшийся: «Я ждал не того! Я ждал более или менее точной хронологии, описания точных событий, имён, совпадающих со смежной эпохой других народов, описания династий, князей и всякого такого материала исторического, какого в них (дощечках. - Д. Л.) не оказалось»11 . Чтение текста заставляет согласиться с О. Скурлатовой, утверждавшей, что «это не летопись, не хроника в нашем понимании, а сборник языческих проповедей...»112. Близкого мнения придерживается и Н. В. Слатин. Он считает, что «тексты производят впечатление... рефератов или конспектов, по которым их читающий - волхв ли или кто-то другой, но по-настоящему грамотный человек, хорошо знающий предание, легенды, свою веру - мог, прочитав одну-две фразы, далее импровизировать, по ходу дела проясняя и приводя уже и свои, может быть, более знакомые окружающим его соплеменникам примеры, воочию показывающие реальную жизненную важность почитания Богов, взаимоподдержки, патриотизма, говоря, что и Праотцы переживали подобные события, и так, по их примеру, только и следует поступать»113. Изучение текста ВК действительно позволяет предполагать компилятивный характер некоторых дощечек, едва ли возможный при непосредственной записи самих проповедей. Но большая часть документа создаёт впечатление именно публичных выступлений, приуроченных к конкретным событиям жизни общества или скорее жреческих посланий. Таким образом, говоря языком современных понятий, можно сказать, что ВК - произведение публицистическое и как таковое обладает очень сильной тенденциозностью.

Чему посвящены составляющие её проповеди? При всей незавершённости разделения В К на слои, очевидно, что основных тем три. Первая - борьба с византийскими греками. Вторая - борьба с варяжскими пришельцами. Третья - необходимость сохранения обычаев предков. Из этого нужно, на наш взгляд, во многом исходить при определении достоверности содержащейся в документе информации. Действительно, цель публицистического произведения - не столько показать правдивое положение вещей, сколько убедить читателя (или слушателя) в правильности, справедливости и необходимости чего-либо. Это вовсе не значит, что древний оратор сознательно лгал своей аудитории, более того, заведомая неправда вообще нехарактерна для раннесредневековых произведений. Но он вполне мог подбирать и трактовать известные ему факты и предания в нужном ему ключе.

Вспомним, что рассказывают иностранные (в первую очередь, греческие) источники о делах русов в IX в. н. э. Это почти всегда повествования о набегах на земли Византии и греческие города в Крыму, причём весьма разрушительных и масштабных. Таковы рассказы из житий Стефана Сурожского и Георгия Амастиридского, а также посланий патриарха Фотия. Согласно Житию святого Стефана Сурожского, на рубеже VIII - IX вв. русы во главе с новгородским князем Бравлином «повоевали» греческие владения в Крыму от Херсонеса до Керчи, а затем взяли Сурож. Достоверность этого эпизода в современной историографии часто оспаривается, и, например, в коллективном труде «Древняя Русь в свете зарубежных источников» (М., 1999) он даже не упоминается. Дело в том, что в Византии житие не пользовалось популярностью, и потому в греческих рукописях сохранилась только краткая его редакция, где поход русов на Сурож отсутствует. Он есть только в русском переводе (XV в.). Однако В. Г. Васильевский установил, что упоминание о русах было и в греческом тексте, а составление источника датируется первой половиной IX в.114 Этой точки зрения придерживаются многие современные авторы (О. Н. Трубачёв, А. Г. Кузьмин, Е. С. Галкина и др. |5). А. Г. Кузьмин, в частности, замечает, что само имя «Брав(а)лин» трудно было выдумать русскому автору, поскольку оно ничего не значит в славянских языках (как и в германских). По его мнению, оно имеет объяснение на дальнем северо-западе Европы, и может означать либо выходца из Браваллы (видимо, область на южном побережье Швеции), либо участника Бравалльской битвы, произошедшей около 770 или 786 г. Таким образом, Бравлин оказывается выходцем с северо-запада"6. В указанном сражении встретились войска датского короля Харальда Хильдетанда с одной стороны и его племянника Сигурда Ринга, правившего в Швеции, - с другой. На стороне первого соласно источникам («Деяниям данов» Саксона Грамматика и т. н. «Фрагменту саги») выступали даны, фризы, славяне-венды (видимо, балтийские славяне), саксы с южного берега Эльбы, британские кельты, юты, а также эсты, курши, ливы и некоторые другие народы Восточной Прибалтики. В армии Сигурда Ринга помимо шведов были норвежцы, саксы-нордальбинги (то есть живущие к северу от Эльбы), курши, эсты, а также некие русы во главе с вождём по имени Регнальд. Победу одержал Сигурд.

В житии Георгия Амастридского, дошедшем в списке X в., упоминается эпизод нападения руси на Амастриду (область Пафлагонии в Малой Азии). В. Г. Васильевский пришёл к выводу, что автором памятника был известный агиограф диакон Игнатий (770/780 - после 845 гг.). Это позволило датировать памятник и тем самым упоминание в нём о нашествии росов периодом иконоборческой деятельности Игнатия, т. е. временем до 842 г."8 Скорее всего, описанное в источнике происшествие могло иметь место между 806 и 830-ми гг. - после кончины святого, но минимум за несколько лет до написания жития119. Его достоверность после В. Г. Васильевского также подвергалась сомнению рядом исследователей120. Однако, по мнению А. Г. Кузьмина, попытки оспорить датировку историка «остаются совершенно неубедительными»121.

Подлинность сведений, сообщаемых в посланиях патриарха Фотия (860 и 867 гг.), никем не оспаривается. Согласно первому из них, в 860 г. огромное войско русов осадило Константинополь, и столица Византийской империи устояла только чудом. В «Окружном послании» 867 г. рассказывается о крещении неких «россов»122.

Видимо, о походе 860 г. упоминает и Никита Пафлагон (р. ок. 885 г.) в «Житии патриарха Игнатия»123. Некоторые исследователи, принимающие тезис о существовании т. н. Черноморской Руси, связывают сообщения о нападениях русов на византийские владения до Олега именно с ней, никоим образом не соотнося этих русов со Средним Подне-провьем и прочими землями, вошедшими позднее в состав Древнерусского государства. Родной для Бравлина Новгород в таком случае отождествляется с Неаполисом Скифским. Однако большинство этих нападений совершались на кораблях. А между тем, как замечает историк-любитель Ю. Лазарев, в Восточном Крыму и на Азовском побережье нет и не было условий для судостроения. Даже в лесной части Крыма очень мало пригодного для судостроения материала. Свои корабли русы могли строить не южнее Среднего Поднепровья и современного Воронежа12 . Следовательно, логично предполагать определённую консолидацию военных усилий гипотетической Черноморской Руси и восточнославянских земель, по крайней мере, с рубежа VIII— IX вв. н. э.

Как считают многие историки, в IX в. восточные славяне находились на пороге складывания собственной государственности. Уже существовали князья и дружины, готовые поживиться за счёт более развитых и богатых соседей. Экономическую выгоду от внешних походов должно было иметь и жречество, пользовавшееся на Руси, видимо, немалым влиянием (Ибн-Руста писал: «Есть у них знахари, из которых иные повелевают царём, как будто бы они их [русов] начальники»125).

Однако для больших походов нужны были и соответствующие армии. Собственных сил дружин для этого явно недоставало. «...Самые задачи, разрешаемые Древнерусским раннефеодальным государством были настолько велики, что выполнить их без участия народных масс было совершенно невозможно», - считал Б. Д. Греков12 . Возникала необходимость привлечения к военным действиям народного ополчения. В то же время институт княжеской власти едва ли был в IX в. развит настолько, чтобы правитель мог просто принудить широкие людские массы сражаться в его интересах (подробнее о взглядах историков на социально-политические и социально-экономические процессы у восточных славян в IX в. см. в следующем параграфе). Для народа нужен был стимул, в том числе и идеологический. Здесь-то и могли сыграть свою роль жреческие проповеди. Волхвы вполне способны были использовать для этих целей подборку и интерпретацию различных легенд, существовавших в полиэтничном Северном Причерноморье, воспоминания о деяниях предков (подробнее см. в следующем параграфе). Так могло родиться утверждение ВК об основании Сурожи и Херсонеса русами и т. д. Помимо собственно славянских сказаний, возможно, использовались и сказания ассимилированных ими народов (например, ираноязычных). Отсюда происходят противоречия между данными разных слоёв ВК, их явная неоднородность.

Примерно с 50 - 60-х гг. IX в., видимо, происходит переход княжеской власти в крупнейших центрах Древней Руси в руки варягов. Этот процесс волхвы вряд ли могли приветствовать. Пришельцы являлись носителями других традиций, в частности, и религиозных. Волхвы имели все основания опасаться за своё положение. Поэтому они снова призывают народ к борьбе, рассказывая о былом единстве и могуществе Руси, традициях вечевого управления и выборности князей, победах над многочисленными врагами и т. д.

Наконец, нельзя забывать ещё об одном процессе, происходившем в IX в. - начале христианизации восточных славян. Христианство, в условиях бурного государствообразования являлось опаснейшим конкурентом язычества, и авторы В К ведут с ним ожесточённую полемику. В одном случае грекам приписываются даже человеческие жертвоприношения, что могло быть рассчитано только на полную непосвящён-ность читателя: «Се, Боги Русские не берут жертвы человеческие, и ни животные - единственно плоды, фрукты, цветы и зерна, молоко, суру-питьё, на травах сбраженную, и мёды - но никогда живую птицу, и не рыбу. А вот варяги и Эланцы богам дают жертву иную и страшную,

человеческую» («се бзе русы не брящешуть жртвы людьскеа

н/'ж/'е ж iboth ia efliHie плод'1а овощте к Bierы а зрна млеко суре

niTHoy о rpaeiex озбрадженоу / меды н1кол1жде жШу nmpiy

ане ренбы ice врязе / еланште бозм даяшуть жртве iHiy /

страшноу чолов/'ещноу») (246). Правда, следует заметить, что данный отрывок может иметь и другие истолкования. Дело в том, что в ВК эллины и греки в некоторых случаях противопоставляются (подробнее см. в следующем параграфе). В то же время, «эллин» в греческой богословской традиции значит «язычник»127. Если В К употребляет здесь это слово в том же смысле, то это, напротив, свидетельствует о достаточно близком знакомстве её автора со средневековой православной традици-

и

ей.

На дощечке 22 греки обвинены в идолопоклонстве: «Грецколане ведь не Богов почитают. И как бы человеки они из камня сделаны, подобия мужам. А наши Боги суть Проявления» («грьцколане соуте

небъз/'е потщуть 'тедо чълов!'ецы оны соуте искамен1е из-

брящены подобрее менж1ем анашебз'1е соуте во/'разе»). Эту цитату можно сравнить с мнением Б. Д. Грекова, писавшего: «Дохристианскому быту известна была и какая-то живопись. О её наличии говорит позднейшая запись о том, что русь языческая “молятся пишущее в человеческ образ тварь”»128. Возможно, что следует согласиться с Д. М. Дудко, считающим, что здесь имеется в виду не отсутствие у славян идолов (они упомянуты в д. 21) или антропоморфных представлений о богах, а то, что боги славян - зримые образы почитаемых светил и самого верховного Бога (Сварога)129. И. Н. Данилевский отмечал,

что выражение «по образу» (воiразе в ВК) в православной русской культуре рассматривается как точное перенесение всех - по крайней мере, основных - черт прообраза на новый объект130. Нельзя также исключать, что отрывок каким-то образом отражает период иконоборчества в Византийской империи. Иконоборцами были, в частности, императоры Лев V (813 - 820), Михаил II (820 - 829) и Феофил (829 - 842), в период правления которых иконопочитатели в массовом порядке переселялись в Крымскую Готию и Херсонес131. К этому можно также добавить, что слово «кап», производным от которого является «капище» означает «истукан», «статуя» и вообще образ, imago132. Как бы то ни было, враждебное в целом настроение «Книги» по отношению к христианству достаточно очевидно.

Почему-то приведённые выше несложные соображения до сих пор не учитывались большинством исследователей. Это можно объяснить только предвзятым отношением к источнику. Нарушались самые основы источниковедения: документ рассматривался в отрыве от той эпохи, в которую он, пусть даже чисто гипотетически, был создан, т. е. не соблюдался принцип историзма (причём это в равной мере относится как к «критикам», так и к «защитникам» ВК).

По нашему мнению, содержание «Книги», её тенденциозность соответствуют той ситуации, которая существовала на территории будущей Киевской Руси в IX в., отражают интересы жреческой среды, в которой, по мнению сторонников подлинности источника, он был создан. При этом каждый слой имеет свою специфику, свой оттенок тенденциозности. Попытка отнести ВК к IX в., таким образом, непротиворечива, чего нельзя сказать о версии о её позднем происхождении.

Заметим вместе с тем, что в этом параграфе процессы, происходившие в восточнославянском обществе накануне образования Древнерусского государства, намечены лишь в самых общих чертах. Как будет показано ниже, социально-политические и социально-экономические процессы, связанные с формированием государственности, видимо, были далеко не единственными факторами, обусловившими противостоя-

ние с Византийской империей и греческими колониями на Чёрном море в IX - X вв. Весьма сложную проблему представляют собой и взаимоотношения собственно восточных славян в соответствующий период с русью и варягами. Посмотрим, насколько содержание В К соответствует данным науки об исторических судьбах славянства и Восточной Европы в целом.

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>