Общая проблема современных теорий общественного развития: от узкой специализации к целостному видению предмета и объекта исследования

Необходимость выработки новой методологии исследования продиктована нс только историческими условиями XX века, но и некоторыми тенденциями в развитии учений об обществе. Если в целом говорить о таковых, то следует заметить, что в тот или иной период обществоведческая мысль в качестве главного провозглашала тот фактор, который доминировал в ту или иную эпоху и использовала те приемы и методы исследования, которые в большей степени соответствовали общему уровню развития науки того времени. Почти во все времена с достаточной очевидностью проявлялось одно из главных свойств мышления, связанное со стремлением каждый процесс понять как целое, зависящее от одной главной причины (монизм)[1]. [2]

Так, на более ранних ступенях развития человечества, в силу отсутствия каких-либо научных представлений человека об окружающем его мире, общество рассматривалось как проявление потусторонних сил, а его развитие вызывалось эмоциями и желаниями присутствующих в нем таинственных сил. Поэтому вопрос о происхождении общества даже не ставился. Для человека оно являлось данным фактором.

Отличительной чертой следующего этапа — средних веков являлось засилье церкви и теологии, поэтому все учения об обществе сводились к изучению отношения человека к Богу, изучалась не столько причинная связь, сколько теологическое назначение каждой вещи в духе учения Аристотеля о материи и форме. Реальное изучение процессов было заменено символикой природы.

От теократического воздействия обществоведческая наука освободилась не сразу. Хотя в XIV веке в эпоху Итальянского возрождения общественная наука уже пыталась выйти на путь самостоятельного исследования мира (Никколо Макиавелли, Жан Боден), однако в XVI и, особенно, в XVII веке еще сказывалось влияние религии, а большинство писателей по-прежнему ставили свои выводы под защиту текстов Священного Писания и догматов веры.

Этому пришел конец в XVII столетии с появлением естествознания, развитие которого на долгие годы предопределило характер учений об обществе и его развитии. Развитие естествознания убеждало ученых в том, что мир представляет собой рационально построенный механизм (Томас Гоббс)[3], который может быть уложен в логические и математические схемы. В связи с этим следует говорить и о неких общественных атомах, простейших частицах, к которым можно свести все явления. Таким атомом выступал человек, разум которого представлял источник прогресса и развития. По примеру естественных наук, многие ученые пытались выделить некие общие положения, формулы, которые посредством дедукции можно было распространить на все другие явления («социальная физика»).

XVIII век, век просвещения внес много нового в развитие науки об обществе. Он дает пример рационализма, веры в разум мироздания и способность человеческого разума все понять в природе, уложить в логические схемы, чтобы затем хорошо устроить жизнь. XVIII век открывается метафизикой Лейбница, который в своей «Теодицеи» (1710 г.) проводит мысль о том, что мир устроен разумно. В этот период в учениях об обществе впервые появляется идея развития. Правда она всецело связывается с силами разума, а потому прогресс представляется плодом усилий человеческой личности, главным образом ее умственной силы. Непосредственной заслугой века просвещения является и довольно четкое выражение той мысли, что хотя жизнь общества вполне закономерна, но эта закономерность не может быть приравнена к закономерностям физического мира (Тюрго)[4]. Такому представлению во многом в дальнейшем способствовало и развитие экономических учений, связанных в XVIII столетии главным образом с именем Адама Смита.

В целом в XVIII веке история представлялась как движение мысли, как история идей, а возможность общественных перемен рассматривалась как несоответствие старых отношений и новых идей. С такой именно точки зрения, что «разум господствует в истории» Гегелем была проделана грандиозная попытка обозрения всемирно-исторического процесса в «Философии истории». Именно этот разум, «всемирный дух» и постепенное познание им своей сущности он рассматривал в качестве содержания истории. В таком же духе рассматривался процесс общественного развития и в трудах О. Конта, которого по-праву считают родоначальником социологии[5] [6].

Великая Французская революция завершает эпоху рационализма. Ее печальный опыт в значительной степени разочаровал людей в силах разума. На этой почве как в самой Франции, так и в других странах крепнет сомнение в возможности переделать общественную жизнь по рационалистическим программам и многие ученые начинают обращать внимание на значение в истории таких факторов, которые в своем действии далеко не всегда зависят от воли людей.

Примечательным является еще один факт. В конце XVIII— начале XIX вв. большое влияние на содержание учений об обществе оказала биология. Это наиболее ярко проявилось и в «Социальной статике» Конта, где человеческое общество сравнивается с организмом, а в основу положен биологический закон разделения труда между отдельными органами, и в учении Герберта Спенсера, для которого общество сближает с организмом наличие роста, усложнение строения, взаимная зависимость частей и разделение труда между ними.

Однако постепенно значение биологии ослабевает и к середине XIX века на первый план в практической жизни выходит экономический фактор. Поэтому стали высказываться мысли, что не идеи господствуют и дают направление жизни человека, а материальные интересы, вытекающие из потребностей человека в пище, одежде, жилище. При этом жизненная борьба представлялась не как столкновение людей с разными идеями (язычники и христиане, схоласты и гуманисты, католики и протестанты), а как борьба классов на почве разных экономических интересов. Именно на этой основе и вырос марксизм, который оказался очень созвучным реальным потебностям середины XIX века.

На этой основе марксизмом была обоснована схема общественного развития, в основе которой лежал уровень экономического развития. Это было своеобразной революцией в обществоведении. Открытие формационного подхода позволяло все бесчисленное множество исторических фактов уместить в рамки последовательных ступеней развития. С точки зрения формационного деления прошлое уже не представлялось как нагромождение случайных, не связанных между собой фактов, а будущее не казалось таким неопределенным. История приобретала этапность, некую логическую последовательность и целенаправленность. Казалось, что человечество наконец-то отыскало тот ключ, с помощью которого оно могло открыть любую дверь в познании общественного развития, правильно оценить и систематизировать те или иные факты.

Таким ключом представлялось экономическое развитие, с которым марксизм связывал наличие закономерностей в общественном развитии. Экономическое развитие, по его мнению, задавало некую «красную нить», которая пронизывала все развитие и одна приводила к его пониманию'. Что касается влияния других факторов — политических, правовых, религиозных (значение которых марксизм никогда не отрицал), то оно не рассматривалось как значительное и сводилось, главным образом, к тому, что единая нить становилась все более зигзагообразной. Все что касалось отклонений от главной траектории развития, связывалось с действием внеэкономических факторов2. Безусловно, классики говорили о взаимодействии различных факторов. Они [4] отмечали: «Дело обстоит совсем не так, что только экономическое положение является причиной, что только оно является активным, а все остальное — лишь пассивное следствие. Нет, тут взаимодействие на основе экономической необходимости, в конечном счете всегда прокладывающей себе путь»[4]. Однако такое взаимодействие, по их мнению, всегда осуществляется при решающей роли экономических факторов. Они писали, что «люди сами делают свою историю, однако в данной, их обусловливающей среде, на основе уже существующих действительных отношений, среди которых экономические условия, как бы сильно ни влияли на них прочие — политические и идеологические,— являются в конечном счете все же решающими и образуют ту красную нить, которая пронизывает все развитие и одна приводит к его пониманию».[9] [10]

Следует также заметить, что в рамках марксизма впервые достаточно отчетливо прозвучало указание на недопустимость автоматического перенесения закономерностей процессов природы на процессы, происходящие в обществе. Указывалось, что отличительной особенностью общественной формы движения является наличие сознательно действующего индивида, которое не может не обусловливать и некоторые ее особенности. Но как уже отмечалось, в рамках марксизма главное значение отводилось экономическим факторам. Такой подход вполне соответствовал условиям развития XIX века. Более того, он был оправдан, поскольку позволял из всей системы общественных отношений выделить одну группу, причем определяющую, и рассмотреть ее более обстоятельно. Однако односторонняя абсолютизация этих факторов неизбежно рождала тенденции вульгарного экономического детерминизма.

Такой небольшой экскурс отчетливо показывает, что к пониманию особых закономерностей общественного развития наука пришла не сразу. Вплоть до середины XIX века, до появления марксизма, велико было влияние естественных наук и соответственно тех методов, которые использовались для познания явлений природы. В общем виде они сводились к следующим:

  • — стремление разделить целое на части, препарировать его с тем, чтобы изучать каждую часть отдельно;
  • — установить законы взаимосвязи частей, дающие возможность их последующего математического выражения;
  • — найти простейшую частицу, составляющую основу всех других (кирпичик, атом и т. п);
  • — выделить главный фактор, определяющий развитие всех других частей.

Появление марксизма впервые поставило под сомнение возможность использовать эти приемы анализа в отношении общественных систем без каких-либо ограничений. Это было обусловлено тем, что именно в рамках марксизма впервые достаточно четко было сформулировано, во-первых, что общество представляет собой единство экономики, политики, идеологии, морали и т. п. (понятие общественно-экономической формации). Во-вторых, развитие общества подчиняется особым закономерностям, несводимым к закономерностям природы. И, наконец, в-третьих, научное изучение общества возможно лишь в рамках иной методологии анализа.

К сожалению, последующее развитие обществоведческой мысли не реализовало в полной мере эти принципы. Напротив, марксова теория классовой борьбы и революции на долгие годы сформировала устойчивый иммунитет к марксизму со стороны других направлений обществоведческой мысли. В течение более чем полувека именно эта сторона марксизма усиленно выхолащивалась, а вместе с ней выхолащивалось и то ценное, что было заложено в самом диалектическом методе исследования.

В последующий период «переосмысление» существующих теоретических представлений осуществлялось в нескольких формах. С одной стороны, появилась некая тенденция к абсолютизации экономического развития, что явилось основой развития вульгарного, экономического материализма[11].

С другой стороны, уже в конце XIX— начале XX века усиливается критика марксизма как со стороны общей социологии, так и ее отдельных направлений. Такая критика воспринималась особенно продуктивной на фоне быстрого распространения вульгарного экономизма1.

В процессе такой критики подвергалось сомнению не только значение экономических факторов в качестве определяющих, но и по-новому пытались представить роль сознательного фактора в общественном развитии и, соответственно, вопрос о целесообраз- [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] ности и правомерности рассмотрения общественного развития с точки зрения одного какого-либо фактора1.

Однако во всех случаях такая критика была основана на противопоставлении объективного и субъективного метода, а не на попытках каким-то образом их соединить.

Некое подобие такого соединения проявилось при формировании новой философской школы — позитивизма (конец XIX—начало XX века), предложившей обойти оба затруднения социологической науки: сложность явлений общественной жизни и вмешательство субъективного фактора и выработать некую «третью линию» Однако последнюю позитивизм свел в конечном счете к необходимости использования опытных данных, т. е. «позитивного», положительного знания, что фактически ставило преграду на пути какого-либо научного познания существа явлений. Были также предложения со стороны некоторых представителей русской социологической школы об использовании так называемого соотносительного социологического метода, заключающегося в понимании и установлении действительного соотношения различных сторон и явлений общественной жизни .

Что же касается экономической науки, то ее дальнейшее развитие осуществлялось по двум направлениям. Первое было связано с попытками отмежеваться от классового подхода марксизма, перейти на путь так называемой «чистой науки», классово нейтральной. С этой целью даже был введен новый термин «экономике», который получил широкое распространение в англо-американской дитературе и почти вытеснил термин «политическая экономия» . Второе направление было представлено, главным образом, отечественным обществознанием, которое, пытаясь развивать марксистскую традицию, фактически перешлс на позиции вульгарного экономизма.

Что касается первого направления, то оно всецело находилось в плену узкоэкономического анализа и было связано в XX столетии с именами Маршалла, Лигу, Кейнса и др. Такое положение, однако, не отвергало того факта, что еще с конца

XIX века, в противовес «экономизму» К. Маркса, получает распространение утверждение о необходимости расширения базы исследований за счет анализа субъективных предпочтений потребителя, конкретно-исторических и национально-специфических форм экономической жизни, экономических и социальных институтов (маржииализм, историческая школа, институционализм) .

Перечисленные направления представляли собой попытку ввести в экономический анализ целый ряд психологических, культурных и политических факторов, поскольку признавалось (в отличие, например, от неоклассиков), что человеческие действия есть нечто более сложное, чем нормальные уравнения спроса и предложения, чем автоматический механизм свободной конкуренции. Поэтому, например, маржииализм в лице его наиболее ярких представителей (Джевонс, Менгер, Бем-Баверк, Вальрас и др.) упрекал марксизм в недооценке конкретного потребителя а его предпочтений и предлагал в качестве основы стоимости рассматривать предельную полезность товара, связанную с его редкостью и отражающей субъективную оценку полезности1. Хотя это направление в течение длительного времени оказывало существенное влияние на развитие мировой экономической мысли , оно не могло противостоять общей тенденции к узкоэкономическому анализу.

Не смогло противостоять этой тенденции и появление такого направления как институционализм, сложившегося в первой трети

XX века (М. Вебер, Т. Веблен, Дж. Гэлбрейт, Д. Коммонс и др.). Хотя именно в рамках институционализма одним из первых был поставлен вопрос о необходимости создания комплексной теории и была подвергнута критике теория предельной полезности; институционализм также не смог превратиться в теорию комплексного общественного развития. Его заслугой было то, что в отличие от неоклассиков, которые оставляли за скобкой анализа социальные, политические и другие проблемы, институционалисты [22] [23] пытались опереться на них. Объектом их анализа являлись реальные экономические институты, соответствующие юридические нормы, обычаи, характер мышления и идеология экономических субъектов, мотивы, стимулы, правила поведения ит. п. В исследовании они выходили за рамки узкоэкономического анализа, говорили о необходимости изучения всех факторов, формирующих «социально-культурную среду», в которой протекают экономические процессы.

Однако они нс смогли преодолеть целый ряд противоречий, делающих это направление достаточно уязвимым. Прежде всего это касается преобладания описательно-эмпирического характера исследования. Институционалисты прекрасно описывали реальные экономические структуры, выявляли новые институциональные формы в той или иной стране, описывали новые явления и процессы. Однако они не анализировали природу этих явлений, не углублялись в сущность отношений. Более того, они в определенной мере абсолютизировали роль институтов, считая, во-первых, что их развитие определяет характер развития общества в целом и, во-вторых, что с помощью изменения социальных институтов можно совершенствовать сложившуюся систему отношений. Особая роль при этом отводилась государству, сдвигам в массовом сознании, необходимости формирования новой системы социальных ценностей. При такой постановке они невольно скатывались на позиции той или иной формы детерминизма.

Преобладание описательно-эмпирического характера исследовании и упование на специфику развития отдельных стран в ущерб выявлению существа отношений характерен и для исторической школы (Л. Брентано, Г. Шмоллер, А. Вагнер и др.). Экономисты исторической школы обосновывали идею взаимодействия экономической науки с другими общественными дисциплинами, особенно социологией. Принцип междисциплинарного подхода к изучению экономики они считали особенно необходимым и плодотворным при изучении общественной эволюции. Однако в конкретных исследованиях они резко противопоставляли конкретно-исторический, эмпирический подход логическому, абстрактно-теоретическому подходу, считая последний совершенно непригодным для исследования. Они исходили из необходимости этического и практического подхода к проблемам государственной политики и ориентации на постепенное реформирование социальных институтов.

Противостоять узкоэкономическому подходу не смогла также и нарождающаяся экономическая социология, в рамках которой ее родоначальники Т. Веблсн и М. Вебер в конце XIX— начале

XX в. пытались показать необходимость преодоления такого подхода через анализ отдельных проблем: Веблен — через анализ потребительского поведения отдельных социальных групп; Вебер — через исследование социального действия и социального поведения, а также различных социальных институтов — политики, религии, этики.

В рамках экономической социологии были введены новые понятия и категории: ценности, нормы, мотивация, стратификация, культура и т. п., а комплекс изучаемых объектов был достаточно широк. Он включал социальные аспекты экономических институтов (конкуренция, рынок, деньги, разные формы обмена и т. п.), социальные группы в экономике, типы мышления в разных экономических системах, политические институты, разные виды власти, формы регулирования экономики, межгрупповые отношения, предпочтения и выбор, реализацию поведения.

Однако все попытки экономической социологии преодолеть узкоэкономический характер исследований оказался тщетным в силу того, что в 20—50-е гг. XX века она развивалась по достаточно узкому, прикладному направлению — в рамках промышленной социологии, начиная с экспериментов Элтона Мэйо в Хоторне (1927—1932 гг.)1 и заканчивая экспериментами К. Левина, У. Уайта и Р. Липпита[24] [25]. Мало что изменилось в 50-е гг., когда американские социологи Г. Беккер и А. Босков заговорили о необходимости создания теоретической социологии, позволяющей интерпретировать изучаемые факты, а не только давать им количественную характеристиску (структурно-функциональное направление). Вплоть до конца 70-х гт. социология развивалась преимущественно по узким, прикладным направлениям.

Определенным импульсом к подрыву значения узкоэкономического анализа в середине XX столетия можно рассматривать появление кейнсианства, в рамках которого были поставлены под сомнение представления об автоматическом действии экономических процессов, микроэкономический подход и разного рода монетаристские теории. Утверждалось, что рыночный механизм

может и должен подправляться с помощью государства, что сам по себе рыночный механизм не решает проблемы окружающей среды, рационального использования экономических реурсов и т,п. Вот как, например, характеризует кризис неоклассического направления один из известных американских экономистов А. Эйхнер. Он пишет: «С момента маршаллианекой революции

экономическая теория становится все более отточенным набором аксиоматических положений о распределении ресурсов в условиях конкурентного рынка. Четкость формулировок, изощренность и строгость логических доказательств — все, кажется, подтверждало притязание экономической теории быть эвклидовой геометрией, если не физикой социальных наук. В то же время экономическая теория становилась все менее и менее полезной для всякого, кто надеялся понять явления реального мира, такие как экономический рост, циклические колебания, инфляция, бедность, безработица, неразвитость или же предпринимательский успех. Именно этот контраст между отточенностью теории и ее практической применимостью лежит в основе кризиса экономической теории, кризиса, который угрожает репутации этой отрасли знания как науки[26]. Не случайно, отмечает он же, многие экономисты, отбросив теорию, пошли по линии эмпирических исследований.

Хотя возникновение кейнсианства с его макроэкономическим подходом и можно рассматривать как попытку выйти за рамки узкоэкономического анализа, однако в полной мере ему это не удалось. Кризис кейнсианства в 70-е гг. доказал, что жизнеспособность экономического анализа во многом определяется тем, насколько полно он учитывает все многообразие факторов, составляющих тот общий фон, ту среду, в которой происходит экономическое развитие. Доказательством тому, на наш взгляд, может служить содержание доктрины, занявшей одно из видных мест в мировой экономической науке в 70-е гг.— посгкейнсиан-ства. Его представители неоднократно заявляли о своих претензиях на теорию, которая максимально приближена к жизни. Они выступали как против неоклассической теории, так и против ортодоксального кейнсианства.

Посткейнсианство представляло собой попытку соединить воедино микро- и макроэкономики. Оно стремилось также преодолеть узость традиционного неоклассического анализа, которое было абстрагировано от всех социально-экономических условий

и институтов. На этой основе посткейнсианство порывает с теорией предельной полезности и предельной производительности (революция Сраффы), на базе которых выстроено все здание неоклассической школы. Они разрабатывают новую теорию стоимости, экономического роста и распределения продукта, выступают за коренное «обновление» государственного вмешательства в экономику. При этом критике подвергается игнорирование свободной конкуренции, деятельности монополий, профсоюзов, государства.

В настоящее время посткейнсианство достаточно разнородно, начиная от крайне радикального до консервативного его крыла. Однако общей для всех чертой следует считать попытки расширить базу своих исследований, например, как у представителей консервативного крыла (Л. Мизес, Ф. Хайек, Ф. Найт, Й. Шумпетер и др.) за счет анализа субъективных мотивов и стимулов, определяющих поведение отдельных лиц и фирм в экономике, или как у представителей радикального направления (А. Оукен, В. Вудкок, Дж.Гэлбрейт и др.) за счет анализа новых форм государственного регулирования.

Все это говорит о том, что существующий, по оценкам целого ряда ученых, кризис мировой экономической науки во многом связан с кризисом старой методологии исследования и ограниченностью чисто экономического анализа. Поэтому все чаще можно услышать разговоры о необходимости целостного подхода, осуществления «теоретического синтеза» структурно-функциональных и социологических принципов исследования, выявления взаимосвязи экономических, социальных, политических и идеологических характеристик. Так, один из представителей нсорикардианской школы проф. П.М. Лихтенштейн, говоря о необходимости разработки новой методологии, отмечает, что она должна обеспечить органическое единство трех звеньев: идеологии,

социального видения и экономического анализа1. По оценкам также некоторых отечественных экономистов такая «линия по сути превращается в магистральное направление буржуазной экономической мысли»[27] [28].

Реакция на подобный кризис в настоящее время, кроме отмеченных выше, имеет весьма разнообразные формы, начиная

с попыток реанимации марксизма, его своеобразного «ренессанса»[29] и заканчивая стремлением создать какую-то единую синтетическую теорию, включающую все лучшее из теории Рикардо, Маркса, Кейнса и неоклассиков. Но, каковы бы ни были эти попытки, все они, на наш взгляд, свидетельствуют о наметившемся в экономической науке сдвиге в сторону ухода от узкого экономизма. Правда, как отмечалось выше, этот уход приобретает весьма разнообразные и противоречивые формы.

Что же касается отечественной экономической науки, которая в силу своей изолированности и специфичности тех задач, которые стояли перед обществом в первой половине XX века (создание материально-технической базы, необходимость удовлетворения элементарных жизненно важных потребностей основной массы населения и т. п.), то она оказалась в стороне от этих тенденций и всецело находилась в плену вульгарного экономизма. Это прежде всего проявилось в признании непогрешимости открытого классиками формационного подхода, скорее всего, его абсолютизации и догматизации, а также своеобразном представлении о роли сознательного фактора в процессе становления и развития нового общества.

Переход от капитализма к социализму рассматривался в качестве общей закономерности, неизбежности, как форма разрешения объективных противоречий капитализма на определенном уровне его развития. В качестве объективно обусловленных рассматривались и основные признаки социализма: общественная собственность, планомерный характер развития, основной экономический закон, выражающий главную цель развития общества. Доказывалось, что наличие этих признаков обусловлено объективными условиями, самим развитием производительных сил, когда они, достигнув определенного уровня, требовали и изменений в форме собственности, и в характере взаимосвязи производства и потребления, и в целеполагании на уровне общества в целом. В противном случае дальнейшее развитие производительных сил представлялось весьма проблематичным.

При этом считалось, что для развития новых отношений достаточным является сам фактор уничтожения капитализма, победа социалистической революции. Последняя служила своеобразным началом для построения нового общества, которое хотя и проходило определенные этапы зрелости, но по своей сути являлось уже социалистическим. Такое уверование в объективную предопределенность значительно сужало возможности ученых в познании существа реальных отношений, а также непосредственного воздействия на их развитие. Если даже и признавалась возможность некоторого сознательного совершенствования отношений, то она не должна была выходить за определенные рамки, границы, определяемые некими объективными характеристиками.

Весьма показательным в этом отношении является следующий факт. Известно, что в рамках дискуссии 1925 г. о предмете политической экономии рассматривался и вопрос об особенностях действия экономических законов при социализме. В то же время победа революции в России подталкивала многих к выводу о том, что вместе с капитализмом уйдут в прошлое и стихийный характер экономических законов, а значит, и их объективность. Люди смогут познать и сознательно использовать экономические законы. В этом виделось принципиальное отличие социализма. Он представлялся как строй, полностью противоположный капитализму. В какой-то мере это также соответствовало общему настроению, царившему в обществе: вера в сознательное построение нового общества, преобразование существующей системы отношений. Видимо, эти обстоятельства в немалой степени и определили исход дискуссии, итогом которой стало отрицание объективного характера экономических законов, признание их особого характера в условиях перехода от капитализма к социализму, а именно: сознательное использование в интересах победившего пролетариата[30].

Очень часто, говоря об итогах дискуссии 1925 г., упор, как правило, делается только на этот вывод. Между тем нам представляется существенным несколько иной факт, а именно: признание весьма специфического характера сознательности. Такая сознательность не выходила за рамки существа отношений, признаваемых в качестве социалистических, содержательная характеристика которых представлялась вполне определенной и

объективно заданной. Поэтому сознательность как характерная черта функционирования экономических законов при социализме была сознательностью в определенных границах, в определенных рамках. Поэтому не случайно, на наш взгляд, что такого рода «свобода действий» в конце концов была преодолена в 40-е гг., когда в 1943 г. в журнале «Под знаменем марксизма» в редакционной статье «О преподавании политической экономии» впервые было заявлено о том, что в социалистической экономике существуют некоторые объективные законы, в частности, закон стоимости1. Дискуссия 1951 г. и итоговая работа И.В. Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР» (1953 г.)

окончательно закрепили положение об объективном характере экономических законов. Правда, были определенные разногласия о том, каким образом действуют экономические законы. Действуют ли они всегда, независимо от того, познан закон или нет, как, например, утверждал Я.А. Кронрод , либо только через их познание и сознательное использование в хозяйственной практике. Последнее также рассматривалось в качестве специфической черты лишь социализма, так называемая специфическая черта объективности[31] [32] [33].

При этом ставился вопрос и о том, как люди могут и реально воздействуют на экономические законы. Чтобы каким-то образом объяснить этот процесс, предлагалось все законы разделить на абсолютные законы и законы-тенденции, а также выделить сущность и формы проявления экономических законов (механизм действия и механизм использования экономических законов).

С одной стороны, утверждалось, что сущность — это нечто устойчивое, неотвратимое, когда воздействие сознательного фактора не представляется сколько-нибудь значимым. А потому она всегда действует как абсолютный закон, в виде неотвратимости того или иного явления, хотим мы этого или не хотим. В то же время это не означает, что люди не могут познать эти законы и успешно применять их в своей хозяйственной практике.

Из такой постановки следовало иное понимание роли государства, которое называло себя социалистическим, а также роли партии как ведущей силы социалистического общества. Действия правящей Коммунистической партии отождествлялись с «коллективным разумом», ей отводилась роль субъекта, который

познает и сознательно использует экономические законы. Тем самым создавалась идеологическая основа для объяснения привилегированного положения партии и отождествления ее с силой, управляющей обществом.

Такие постановки оправдывали идеологизацию экономической жизни, с одной стороны, и объясняли необходимость наделения государства наряду с политическими функциями, функциями базисными, с другой. В этой связи выдвигалась так называемая концепция «частичного погружения» социалистического государства в базис, увеличение значимости экономических функций государства в ущерб надстроечным1. Отмечалось также, что новая роль государства заключается в том, что оно, осуществляя присущие ему функции политического управления обществом, все более превращается в организацию, несущую функции управления экономикой. Рассматривались также те*, рычаги, посредством которых государство могло воздействовать на экономику. Отмечалось, например, что «государство не просто влияет на экономику или управляет ею, а проводит определенную экономическую политику, посредством которой регулируются формирующиеся в процессе общественного воспроизводства отношения между классами, многообразными социальными слоями, группами, нациями и т. д. Государство воздействует на экономику посредством законодательства, регулирующего хозяйственную деятельность, налоговой, бюджетной, кредитной политики, путем регулирования денежного обращения, уровня цен, заработной платы, жилищных и других условий жизни граждан»[34] [35]. При этом, как отмечалось в другой работе, «государство, сознательно используя объективные факторы, через свою экономическую политику, совершенствование различных сторон организационно-экономических отношений, может ускорять позитивные процессы в производственно-техническом и социально-экономическом развитии общества и, напротив, уменьшать или предотвращать негативные результаты[36].

Такое сознательное воздействие государства обеспечивало, по мнению некоторых экономистов, возможность совершенствовать сложившуюся и существующую в настоящий момент систему производственных отношений. «Если отдельная личность или даже

группа лиц не может, разумеется, оказать какое-либо влияние на форму движения производственных отношений, являющихся общественной системой,— отмечает В.Н. Черковец,— то общество в целом, если оно хозяйствует как единый субъект и организует экономическую деятельность всех членов общества во всех основных звеньях народного хозяйства, имеет возможность сознательно, усилиями всего общества совершенствовать социалистические производственные отношения1.

Такое понимание роли единого субъекта лежало в основе понимания планомерности, планомерного характера экономического развития общества, пришедшего на смену капитализму с его анархией и стихией. В целом же проблема сознательного воздействия и сознательного выбора направленности развития относилась главным образом к государству, его органам управления, либо к правящей КПСС, а непосредственным объектом такого воздействия являлись поверхностные формы хозяйствования.

Так, Л.И. Абалкин отмечал, что «...формы, расположенные во внешнем, поверхностном слое производственных отношений, являются объектом непосредственного воздействия со стороны государства и плановых органов»[37] [38]. И далее: «Формы проявления сущности экономических процессов, необходимости, по своей природе неоднозначны. В рамках условий, определяемых этой сущностью (экономическими законами), формы ее проявления могут быть весьма многообразны. Это создает возможность выбора в управлении таких форм, которые наиболее полно отвечают стоящим задачам. И здесь нет никакого субъективизма. Он начинает обнаруживаться лишь тогда, когда принятые решения выходят за границы того спектра возможностей, которые обусловлены объективным содержанием экономических законов»[39].

Приведенная цитата показательна еще в одном отношении. Она наиболее ярко представляет одну из наиболее распространенных точек зрения о границах субъективизма в экономике, когда они связывались с возможным выходом за рамки экономических законов, недостаточным их познанием или неумелом применении на практике[40]. Поэтому все неудачи экономического

развития неизбежно связывали с действием отдельных субъектов1 .

Таким образом, складывалось своеобразное представление о характере общественного развития. Хотя, с чисто формальной стороны, оно находилось в рамках марксистской диалектики, т. е. с одной стороны, говорилось об объективности общественного развития, а с другой, о наличии активно действующего субъекта. Однако содержательная характеристика этого процесса была весьма специфична. В преломлении к анализу нашей экономики это принимало следующий вид: переход от капитализма к

социализму выступал как объективный процесс. Объективными являлись также те законы, которым подчинялось развитие общества. Причем познание и формулировка этих законов являлись непосредственной прерогативой общества в целом в лице его государства или правящей партии, которые, кроме этого, сознательно воздействуя на внешние хозяйственные формы, могли, в конечном счете, совершенствовать сложившуюся систему отношений. При этом выбор вариантов развития касался, главным образом, поверхностных форм хозяйствования, нежели содержания тех процессов, которые представлялись объективно заданными.

Для того, чтобы более четко выделить этот аспект, использовалось несколько приемов. Так, некоторые авторы предлагали ввести два аспекта рассмотрения производственных отношений: развития и функционирования. Именно последний, по их мнению, и представлял собой такой срез производственных отношений, который в качестве неотъемлемого момента включал воздействие и активную роль субъективного, сознательного фактора. В меньшей степени это относилось к первому срезу. Процесс развития представлялся как объективно заданный, не подверженный существенному влиянию сознательности. Это, по их мнению, так называемая «крупная линия» исторического развития, которая складывается, не проходя через сознание. Тот факт, что производственные отношения есть отношения между мыслящими, сознательными индивидами, стремящимися к достижению целей, в данном аспекте не имеет существенного значения: все

сознательные общественные отношения в конечном счете «приспосабливаются», сводятся к материальной необходимости. Именно в силу этого развитие общества выступает как естественно-исторический процесс, а историческая необходимость на опреде-

ленной ступени своего развития приобретает характер одновариан-тности, неизбежности1. «Крупная линия» исторического развития оказывается независимой от сознания и воли каждого данного поколения еще и потому, что она определяется не одним человеческим поколением, а совокупной деятельностью ряда поколений[41] [42].

В отличие от крупной линии, линии развития, процесс функционирования предполагает в качестве неотъемлемого момента сознательную экономическую деятельность людей, их активную роль. «Роль субъективного фактора в ходе функционирования экономической системы,— отмечал А.А. Сергеев,— нс сводится лишь к подчинению людей материальной необходимости. Реализация необходимости на этом уровне экономической действительности складывается как взаимодействие материальных факторов и сознательной целеполагающей деятельности. Именно в этом аспекте механизм действия и механизм их сознательного использования совпадают, а в качестве движущих сил выступает деятельность субъектов производственных отношений — людей как носителей специфически общественной формы движения материи»[43].

При этом функционирующая «система производственных отношений, как и вообще сложные системы, обнаруживает не одно, а множество будущих состояний. Необходимость выступает здесь как мера возможного в настоящем, как мера субъективных связей в экономическом процессе. Субъективный фактор в форме субъектов социально-экономического управления определяет будущее состояние системы в его возможных проявлениях и степень их вероятности. Из различных объективных возможностей люди «выбирают» наиболее значимые для реализации своих целей. Тем самым общество оказывает существенное влияние на ход объективных экономических процессов, активно и целенаправленно совершенствует производственные отношения[44]. Однако такое совершенствование многие авторы рассматривали как процесс, не выходящий за рамки качественно определенных отношений (сущности). Оно представляло собой лишь поверхностные формы развития одного и того же содержания. Поэтому о вариантности следовало говорить лишь применительно к поверхностным формам хозяйствования (например, выбор форм хозяйственного расчета, форм заработной платы и т. п.).

Примерно для такого же рода объяснений использовалась и другая конструкция — выделение структурных уровней производственных отношений — технико-экономических, организационно-экономических и социально-экономических . Выделялись и другие уровни производственных отношении . Однако во всех случях такое выделение, на наш взгляд, предпринималось для того, чтобы обратить внимание на тот срез отношений, который действительно подвержен влиянию сознательной деятельности людей, а именно: поверхностные формы хозяйствования. Именно эти отношения или, как иначе их называли,— вторичные отношения выступали непосредственным объектом сознательного воздействия. Через них и соответствующие им категории (заработная плата, цена, себестоимость, прибыль, кредит и т. п.) использовались объективные экономические законы и совершенствовались производственные отношения, а также взаимодействовали базис и надстройка .

Примерно по таким же направлениям велись соответствующие исследования и в рамках философской науки. Философы также много внимания уделяли доказательству материальности общественной жизни как материальности особого рода, где сознание человека выступает неотъемлемой частью самого объекта, а деятельность людей составляет содержание общественных отношений. Отмечалось, чаще всего со ссылкой на известное выражение В.И. Ленина, высказанное им в полемике с народниками, что «деятельность людей представляет собой способ существования общественных отношений»4, что она выступает и [45] [46] [47] [48]

как предпосылка, и как результат общественного развития. «Независимость общественного бытия и общественного сознания,— отмечает, например, Г.С. Арефьева,— не означает, что экономические отношения возникают и функционируют помимо социально-преобразовательной деятельности людей»1, поскольку, говоря словами К. Маркса, «человек сам является основой своего материального, как и всякого иного осуществляемого им производства». Поэтому, как отмечалось в другой работе, «мы познаем материальное не просто как стоящее вне человека, а как содержащееся в самой деятельности общественно-организованного человека» .

Вместе с тем подчеркивалось, что человек не пассивный результат развития общественных отношений. Его активная роль проявляется в том, что он может познать и сознательно использовать объективные законы. Только преобразующая деятельность людей «способна расчистить дорогу для новых производственных отношений, закрепить их в соответствующей системе законов, создать условия для развития господствующего способа производства»[49] [50] [51] [52].

Однако, как подчеркивалось в целом ряде исследований, человек может активно воздействовать на развитие общественных

отношении лишь в тех рамках и границах, которые заданы объективной закономерностью. «Диалектико-материалистическое • понимание социального процесса,— отмечает Крутова О.Н.— исходит из того, что общественный человек как его субъект накладывает на него отпечаток, вносит в него нечто только ему присущее, не нарушая, а реализуя закономерный и объективный характер социальной действительности»[53].

Особо также подчеркивалось, что возможность активного воздействия человека на развитие общественного производства возникает лишь с переходом к социализму. Тем самым позиции философов тесно соприкасались с позицией экономистов. Единство их взглядов наблюдалось и в вопросе механизма воздействия

человека на развитие общественных отношений. В качестве элементов такого механизма рассматривались потребности, интересы, стимулы, цели и т. п.[54]

Даже такое беглое и конечно же неполное рассмотрение целого ряда направлений отечественной экономической и философской мысли показывает, что проблема сознательности, сознательного воздействия на ход обществен нот развития всегда, так или иначе, в полном объеме или в меньшей мере, становилась непосредственным объектом исследования. Ученые пытались понять, почему же реальное развитие очень часто отличается, причем существенным образом, от выявленных закономерностей. Однако объяснение чаще всего сводилось к решению двух задач: 1) выявление (открытие) объективных экономических законов, их формулировка; 2) определение тех зон, слоев производственных отношений, которые подвергаются непосредственному воздействию субъективного фактора (рассмотрение главным образом поверхностных форм хозяйствования). При этом, несмотря на введение в объект анализа субъективного фактора, упор, тем не менее, делался на автоматизм действия экономических законов. Экономические законы, объективные закономерности задавали определенный «коридор» для действия человека, а любая деятельность государства, планирующих органов или «коллективного разума» рассматривались в качестве сознательного использования законов, всегда осуществляемых якобы в соответствии с их требованиями, а значит являлись единственно верными, за исключением отдельных случаев. Автоматическим представлялся и процесс формирования новой системы отношений. Считалось, что все усилия, направленные на решение чисто экономических задач (повышение производительности труда, увеличение производства... на душу населения и т. п.), не могут не оборачиваться формированием новой системы отношений. Однако такое упование на автоматизм, будучи выражением крайней вульгаризации экономического материализма, не могло не иметь своих негативных последствий, о чем достаточно красноречиво свидетельствует история России.

Историческое развитие нашей страны доказало, что уровень материального производства еще не является гарантией развития нового типа отношений, что экономический потенциал — это необходимое, но отнюдь не единственное условие иного характера развития общества. Экономический рост и эффект могут быть достигнуты разными средствами. Либо путем создания эффективной системы стимулирования труда, роста его производительности, сопровождающееся соответствующим ростом уровня потребления, качества жизни. Либо за счет искусственного ограничения потребления, уменьшения доли заработной платы в совокупном общественном продукте, увеличения интенсивности труда. Поэтому возможны и разные типы общества при одном и том же уровне экономического развития. Возможно формирование социально-ориентированного общества, а возможно — тоталитарного, эксплуататорского по типу и антинародного по своему содержанию.

Признать открыто подобного рода факты для отечественных ученых-обществоведов стало возможным лишь в середине 80-х гг. Именно с этого момента начинаются активные поиски не только причин, в силу которых стало возможным именно такое, как отмечалось, тупиковое направление развития для России, но и предпринимаются попытки переосмысления накопленного научного багажа.

Это, в первую очередь, коснулось проблемы субъективного фактора. Именно с недооценкой роли и значения народных масс, отдельных социальных групп многие связывали просчеты и ошибки, нарастающие негативные тенденции в истории России. В этой связи со второй половины 80-х гг. в советской обществоведческой литературе стал широко использоваться термин «человеческий фактор». Правда, в большинстве случаев, значение этого термина было несколько иным. Оно, скорее, отражало активную и все возрастающую роль человека в производстве, нежели его значение в качестве движущей силы исторического развития.

.Возрастание роли человека выводили, главным образом, из современного уровня развития научно-технической революции, перехода к преимущественно интенсивному типу воспроизводства. Отмечалось, что современный этап НТР приводит к тому, что резко возрастают требования к уровню образования, общей подготовке рабочей силы, т. е. современное производство требует универсального работника[55]. Забвение этой объективной закономерности и привело, по мнению многих авторов, к торможению экономики в нашей стране. Поэтому делался вывод: преодолеть инерционный характер экономического развития возможно лишь путем учета этой объективной закономерности, подчинив развитие экономики развитию человека, ибо своевременное решение социальных проблем — это источник, питающий экономику, обеспечивающий ей ускорение1.

Что же касается другого принципа, связанного с характеристикой социализма как «исторического творчества масс», то он не получил соответствующей проработки и обстоятельной характеристики в экономической науке. И это несмотря на то, что забвение этого принципа многие рассматривали в качестве одной из причин кризисного состояния советского общества[56] [57] [58]. Такое положение, на наш взгляд, можно объяснить тем фактом, что отечественная наука в том догматизированном виде, как это было описано выше, оказалась неспособной к решению этой задачи. Она не имела соответствующей методологической основы, опираясь на которую можно было решить подобного рода задачи. Поэтому вполне закономерно, что взгляды ученых устремились за пределы отечественной науки в поисках новых концепций, на базе которых можно было объяснить происходящие в нашей стране события (благо, что общеполитическая обстановка в стране этому в немалой степени способствовала).

Что же могло привлечь их внимание? Прежде всего, это экономическая социология, которая к середине 50-х гг. выделилась в самостоятельное научное направление и в настоящее время представляет собой систему различных теорий — «социального партнерства», «диффузии собственности», «социальной ответственности бизнеса», «демократизации управления» и т. п., обьедине-' иных одной целью — поиском путей эффективного управления «человеческим фактором», «социального мира» и создания системы стимулирования творческого, высокопроизводительного труда. В рамках экономической социологии получили отражение также и процессы, связанные с новым этапом НТР и изменившимся положением работника на производстве. Поэтому такого рода разработки оказались весьма полезны и для отечественной обществоведческой мысли, в рамках которой только к середине 80-х гг. произошло окончательное формирование экономической социологии как самостоятельной научной дисциплины^.

Экономическая социология, по мнению ее основателей у нас в стране, изучает механизм связи между экономикой и обществом, т. е. рассматривает экономику со специфической точки зрения: как социальный процесс, суть которого заключается в изменениях характера функционирования экономики под влиянием межгрупповых взаимодействий1. Хотя во многих публикациях экономическая социология заявляет о своем объекте как достаточно широком (взаимодействие двух основных сфер общественной жизни: экономической и социальной) и в качестве задачи выдвигает необходимость разработки теории, методологии и методики изучения всего комплекса связей между экономикой и обществом, экономикой и социальной сферами[59] [60], она, видимо, в силу своей «молодости» и относительно небольшого периода своего существования, главное внимание все же уделяет узким исследованиям, тем исследованиям, которые больше соответствуют промышленной социологии, нежели экономической социологии в целом. Что касается вопроса функционирования всего общества и тех проблем, которые являются результатом взаимодействия экономической и социальной сфер, то они изучены недостаточно, что, на наш взгляд, вполне оправдано. Видимо, в рамках экономической социологии решить эти вопросы не представляется возможным, поскольку она, хотя и претендует на междисциплинарный характер, все же остается в рамках своего ограниченного предмета исследования.

Неспособность отечественной науки объяснить многие реальные проблемы, с которыми столкнулось наше общество, подсказала еще один путь — попытаться найти ответ в уже существующих направлениях мировой экономической науки. Однако мировая экономическая наука, как было отмечено выше, в настоящее время также переживает кризис, связанный с ограниченностью старой методологии исследования. В такой ситуации остается только одно: опираясь на теоретический багаж, накопленный экономической наукой, попытаться сформулировать некоторые методологические принципы, которые бы позволили более адекватно отразить в теории те изменения, которые произошли в общественном развитии за последние десятилетия. Это, на наш взгляд, представляется возможным в рамках целостного подхода, разработка и уточнение принципов которого является сегодня особенно перспективным.

  • [1] Нам представляется, что цивилизационный подход, выдвинутый как противовес или дополнение формационному, вряд ли можно рассматривать в качестве адекватного метода познания особенностей современного общественного развития. Хотя в рамках цивилизационного подхода рассматривается взаимосвязь экономических и внеэкономических факторов, однако эта взаимосвязь носит статический, а не динамический характер; она дается через описание своеобразия той или иной цивилизации, достигаемой за счет особой формы комбинирования экономических и внеэкономических факторов. Но цивилизационный подход не дает ответа на вопрос, какова роль тех или других при выборе пути развития в определенный период времени.
  • [2] Правда, это не исключало и существование теорий, согласно которым установить соотношение различных явлений не представляется возможным, поэтому следует говорить лишь об их взаимосвязи (плюралистические теории).— См.: например, теорию факторов, согласно которой общественное развитие есть результат механического действия суммы разрозненных сторон и условий общественной жизни (географическая среда, политика, наука, религия, раса, нравственность и т. п.), когда каждая из сторон рассматривается как самостоятельная и обособленная от других факторов сила общественного развития. Однако эти теории не получили широкого распространения и не оказали большого влияния на формирование представлений о характере общественного развития. Исключение могут составить лишь 80-е гг. XX столетия, когда под влиянием кризиса технологических концепций большое распространение и социально-экономической западной мысли получили теории, отказывающиеся от какого-либо монизма в общественной теории.— См. подробнее: Л.Г. Суперфин «Осознание общественного сдвига и проблемы выработки новой парадигмы в социально-экономической мысли Запада» — М., ИЭ РАН, 1992. С. 45—50.
  • [3] См.: Т. Гоббс «Философские основания учения о гражданине* (1642 г.), «Левиафан* (1651 г.).
  • [4] См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 39. С. 175. “ Энгельс в письме к В. Боргиусу (25 января 1894 г.) писал: «Чем дальше удаляется от экономической та область, которую мы исследуем, чем больше она приближается к чисто абстрактно-идеологической, тем больше будем находить в ее развитии случайностей, тем более зигзагообразной является ее кривая. Если Вы начертите среднюю ось кривой, то найдете, что чем длиннее изучаемый период, чем шире изучаемая область, тем более приближается эта ось к оси экономического развития, тем более параллельно ей она идет».— См.: Маркс К., Эшельс Ф. Соч. Т. 39. С. 176.
  • [5] См.: Тюрго — речь в Сорбонне 11 декабря 1750 г. «Последовательные успехи человеческого разума*. Мыслями о своеобразии закономерностей общественной жизни он намного опередил свою эпоху, т. к. эти мысли были восприняты лишь во второй половине XIX века.
  • [6] В IV томе «Курса позитивной философии* Контом предлагается и мотивируется название «социология*. Эта работа вышла в период 1851 — 1854 гг.
  • [7] См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 39. С. 175. “ Энгельс в письме к В. Боргиусу (25 января 1894 г.) писал: «Чем дальше удаляется от экономической та область, которую мы исследуем, чем больше она приближается к чисто абстрактно-идеологической, тем больше будем находить в ее развитии случайностей, тем более зигзагообразной является ее кривая. Если Вы начертите среднюю ось кривой, то найдете, что чем длиннее изучаемый период, чем шире изучаемая область, тем более приближается эта ось к оси экономического развития, тем более параллельно ей она идет».— См.: Маркс К., Эшельс Ф. Соч. Т. 39. С. 176.
  • [8] См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 39. С. 175. “ Энгельс в письме к В. Боргиусу (25 января 1894 г.) писал: «Чем дальше удаляется от экономической та область, которую мы исследуем, чем больше она приближается к чисто абстрактно-идеологической, тем больше будем находить в ее развитии случайностей, тем более зигзагообразной является ее кривая. Если Вы начертите среднюю ось кривой, то найдете, что чем длиннее изучаемый период, чем шире изучаемая область, тем более приближается эта ось к оси экономического развития, тем более параллельно ей она идет».— См.: Маркс К., Эшельс Ф. Соч. Т. 39. С. 176.
  • [9] См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 39. С. 175.
  • [10] Там же.
  • [11] См.: работы Каутского, Плеханова, Лориа, Струве и др. Струве в работе «Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России» писал: «То социологическое учение, которое известно под названием экономического материализма, стоит на точке зрения даиметрально противоположном субъективному идеализму. Оно просто игнорирует личность как ничтожно малую величину* (с. 30). И далее: «Игнорирование личности в социологии или вернее ее устранения из социологии есть, в сущности, только частный случай стремления к научному познанию» (с. 30). Проявлением вульгарного экономического материализма можно рассматривать и разного рода технологические концепции («технологический детерминизм»), становление которых относится к первой половине 70-х гг. XX века, но корни которых можно обнаружить уже в начале XX века. Так, Т. Веблен в работе «Теория делового предпринимательства» в начале XX века говорил об определяющей роли техники и науки. Его идеи легли в основу теории «управленческой революции» американского профессора Д. Бернхэма (начало 40-х гг.) — См.: Burnham D. The Managerial Revolution N.Y., 1941; Burnham D. The Machiaveliane Defenders of Freedom. N.Y., 1943. В 50-е гг. идеи об определяющей роли техники, технических изобретений выдвигает американский социолог У. Огберн, который утверждал, что большинство социальных изменений надо
  • [12] Продолжение сноски 1 на стр. 25. искать в материальной культуре (технике).— См.: Ogbum W.E. Social Change. N.Y.. 1950, р. 200—201. Согласно современным технологическим представлениям, техника способна определять тип общества, его социальную структуру, политический строй, культуру. Технологические концепции очень часто рассматривают как прямое продолжение марксизма — См.: Ferhiss V. Technological Man ; The Myth and Realiti. N.Y., 1970, p. 30.— ?Марксистский экономический материализм на деле является технологическим детерминизмом». 1 Появление социологии как самостоятельной науки относится к пятидесятым годам XIX столетия после выхода трудов Конта и Милля. В это время ее рассматривали как науку о природе общества и об общих закономерностях общественных явлений. И хотя бытует мнение, что в этот период (конец XIX века) существовала некая общая социология, связанная, главным образом, с именем Э. Дюркгейма, мнения ученых по самым принципиальным социологическим вопросам настолько расходились, что трудно, на наш взгляд, представить ее в качестве единой науки, имеющей общепризнанные основы. Скорее всего это была наука, слагающаяся из нескольких научных школ. Вот основные из них:
  • [13] Историко-философское направление Кондорсе и органическое направление Огюста Конта.
  • [14] Эволюционно-органическое направление Герберта Спенсера (механическая социология).
  • [15] Биологическое социально-дарвинистское направление Гумпловича и других социологов-дарвинистов.
  • [16] Экономическое направление К. Маркса и марксистов.
  • [17] Психологическое направление Габриеля Тарда, Лестера Уорда и Георга Зимме-ля.
  • [18] Статистико-социологическое направление Адольфа Кетле, Пьера Фредерика Ле-Пле, Ричмонда Майо-Смита, Каролла Райта и др.
  • [19] Географическая социология Карла Риттера, Фридриха Ратцеля и др.
  • [20] Этнографичсски-антропологическое направление Моргана, Леви Брюля и др.
  • [21] Этническая социология, представленная главным образом русской субъективной школой — Н.К. Михайловский, П Л. Лавров и др. См.: К.М. Тахтарев. Наука об общественной жизни, ее явлениях, их соотношениях и закономерности. (Опыт изучения общественной жизни и построения социологии). Издательский Кооперативный Союз ?Кооперация». Петроград, 1919 г. Как видно из приведенного перечня, экономическое направление рассматривалось как одно из направлений, существующих наряду с другими. Поэтому любые попытки его абсолютизировать, сводя развитие общества лишь к развитию его экономической основы, вызывало вполне естественный протест со стороны других социологических направлений, также претендующих на главную роль в объяснении причин общественного развития. Однако в любом случае такая критика звучала со стороны направлений, отстаивающих позиции монизма в общественной теории. Вот что писал по этому поводу Н.К. Михайловский: «Чтобы уловить законы социальной динамики, т. е. общественного прогресса, мы должны единовременно следить за движением всех общественных элементов сразу. Мы ищем нс истории войны, торговли, экономических отношений, верований, нравственных, эстетических идеалов и т. д. Мы ищем законов, управляющих единовременным движением всех этих элементов.Если мы ухватимся за один какой-нибудь социальный элемент, почему-либо бросившийся нам в глаза, и по этой части будем судить о развитии целого, то нея история, естественно, окрасится для нас односторонним и ложным светом».— См.: Михайловский Н.К. Что такое прогресс? «Колос», Петербург, 1922. С. 92—93. Другой видный русский ученый — М.М.Ковалевский на эту тему писал следующее: «Я думаю, что выражу не только кратко, но весьма определенно мою заветную точку зрения, сказавши, что социология в значительной степени выиграет от того, если забота об отыскании фактора, да вдобавок еще первичного и главнейшего, постепенно исключена будет из сферы ее ближайших задач, если в полном соответствии с сложностью общественных явлений, она ограничится указанием на одновременное и параллельное воздействие и противодействие многих причин».— См.: М.М. Ковалевский. Современная социология. СПб., 1906 г. 2 См.: например, Тахтарев К.М. Наука об общественной жизни, ее явлениях, их соотношениях и закономерности (Опыт изучения общественной жизни и построения социологии).— «Кооперация», Петроград, 1919. С. 26—28. 4 Термин «Экономикс» был введен в конце XIX века после издания в 1890 г. книги Маршалла «Principles of Economics*.
  • [22] См.: Menger С. The Theory of Value. Florida/1985. P.116.
  • [23] Cm.: Mazlish B. The meaning of Karl Marks. N.Y., Oxford, 1984. P. 7
  • [24] Речь идет об эксперименте Э. Мэйо по созданию малых групп внутри производственной структуры с целью улучшения адаптации рабочего к условиям производства и возможностью непосредственного воздействия на среду, формирующую его установки и мотивы, а также обеспечивающих возможность увязывать цели «малых групп» с целями предприятия — См.: Вильховченко Э.Д. Критика современной буржуазной теории «человеческих отношений в промышленности» — М.: Наука, 1971. С. 28—32.
  • [25] Речь идет об экспериментах по изучению различных типов руководства — «авторитарного», «демократического» и «свободного» и их влияния на характер группового поведения.
  • [26] См.: Eichner A. Post Keynesian Theory an Introduction — Challenge May-June, 1978. P. 4—5.
  • [27] См.: Lichtengiein Р.М. An Introduction to Post-Kejnesian and Marxan Theory of Value and Prise. N.Y., I 983. P. 5—8.
  • [28] См.: Гальчинский A.C. К. Маркс и разви то экономической мысли Запада.— М.: Экономика. 1990. С. 42.
  • [29] В настоящее время поворот к Марксу идет по разным направлениям. Один, наиболее яркий из них, связан с признанием трудовой теории стоимости в качестве исходной точки экономического анализа, основанием экономической теории К. Маркса. Другой, например, связан с выхолащиванием революционной сути марксизма и использованием его в качестве инструмента апологетики. Третий, использование марксизма в качестве метода анализа. Так, профессор Калифорнийского университета У. Адомсон пишет: «Марксизм как политическая идеология умер». Однако это «не означает, что марксизм можно отбросить как гигантскую ошибку или трагическую «фантазию». Скорее наоборот, то что для нас представляет интерес в марксизме, меньше всего касается его предвидения будущего и бескомпромиссных политических методов его достижения... Марксизм прежде всего сохраняет ценность тем, что учит способу анализа социально-экономической и политической реальности».— См.: Adomson W.L. Marx and Disillusionment of Marxism University of California. Press —2, Los Angeles, 1985. P. 4.
  • [30] В ходе дискуссии такую точку зрения из 14 не поддержали лишь трое — И. Скворцов-Степанов, М. Покровский и А. Богданов. (Имеется н виду дискуссия по докладу И. Скворцова-Степанова «Что такое политическая экономия», которая состоялась в январе 1925 г. в Коммунистической академии).— См.: подробнее История политической экономии социализма.— Л.: Изд-по Ленинаградского ун-та, 1983.С. 10—2; В.Е. Маневич. Экономические дискуссии 20-х гг.— М.: Экономика, 1989. С. 93—102; Н.С. Шухов. Политическая экономия социализма в 20-е гт.— М.: Наука, 1991.
  • [31] См.: Под знаменем марксизма, 1943, №№ 7—8.
  • [32] /•> «Экономические законы социализма, как и любого другого способа производства, реализуются необходимо, неизбежно, безотносительно к воле и сознанию людей».— См.: Кронрод Я.А. Законы политической экономии социализма.— М., 1966. С. 373,525.
  • [33] См.: Шаталин С.С. Функционирование экономики развитого социализма.— М.: Изд-во Московского ун-та, 1982. С. 83, 87.
  • [34] См.: Еремин А.М. // Вопросы экономики, 1975. № 8. С. 22; Развитие социалистической общественной собственности.— М.: Экономика. 1980. С. 131 —133.
  • [35] См.: Шкредов В.П. Экономика и право: (Опыт экономико-юридического исследования общественного производства). 2-е издание, переработанное и дополненное.— М.: Экономика, 1990. С. 130.
  • [36] См.: «Анти-Дюринг» Ф. Энгельса и актуальные проблемы политической экономии / Под ред. Н.А. Цаголова.— М.: Изд-во Моек, ун-та, 1981. С. 142—143.
  • [37] См.: Черковец В.Н. Социализм как экономическая система.— М.: Экономика, 1982. С. 165.
  • [38] " См.: Абалкин Л. И. Диалектика социалистической экономики.— М.:Мысль, 1981. С. 148.
  • [39] Там же, с. 148—149.
  • [40] 1 См.: Ожерельев О.И. Совершенствование производственных отношений.— М.: Экономика. 1986. С. 47—48. «Думается, что нет и не может быть «плохого» или «хорошего» действия око-номических законов, а есть плохое или хорошее их использование».— См.: Рогачев С.В. Диалектика объективного и субъективного в развитии социалистического общества — М.: Мысль. 1980. С. 207.
  • [41] См.: Сергеев А.А. Структура производственных отношений социализма (Вопросы методологии исследования).— М.: Наука. 1979. С. 23.
  • [42] Там же, с. 25.
  • [43] Там же, с. 28.
  • [44] Там же, с. 30.
  • [45] См.: Абалкин Л. И. Диалектика социалистической экономики.— М.: Мысль, 198!. С. 80; Хозяйственный механизм общественных формаций — М.: Мысль, 1986,. С. 15— 16; «Анти-Дюринг» Ф. Энгельса и актуальные проблемы политической экономии / Под ред. Н.А. Цаголова — М.: Изд-во Моек, ун-та, 1981. С. 140.
  • [46] А.А. Сергеев писал: «Общественное производство выступает как целостная система трех генеральных структурных уровней: технический уровень, общественно-экономический уровень (уровень общественно-производственных отношений), уровень планового руководства (организационно-экономический уровень)*.— См.: Сергеев A. А. Структура производственных отношений социализма (Вопросы методологии исследования) — М.: Наука, 1979. С. 97.
  • [47] См.: Хозяйственный механизм общественных формаций — М.: Мысль, 1986. С 15—16.
  • [48] См.: Крутова О.Н. Человек и история (Проблема человека в социальной философии марксизма) — М.: Политиздат, 1982. С. 108. Как известно, В.И. Ленин критиковал народников за преувеличение и отрыв деятельности людей от естественно-исторического развития общества. «Социолог-субъективист,— отмечал он,— начиная свое рассуждение якобы с «живых личностей*, на самом деле начинает с того, что вкладывает такие «помыслы и чувства», которые он считает рациональными... т. е. «начинает с утопии». В отличие от него, продолжает B. И. Ленин, «социолог-материалист, делающий предметом своего изучения определенные общественные отношения людей, тем самым уже изучает и реальных личностей, из действия которых и слагаются эти отношения».— См.: Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 1. C. 424.
  • [49] См.: Арефьена Г.С. Социальная активность (Проблемы субъекта и объекта в социальной практике и познании) — М.: Политиздат, 1974. С. 144; См. также: Фофанов В.П. Социальная деятельность как система.— Новосибирск: Наука, 1981. С. 23; Проблемы философии культуры — М.: Мысль, 1984. С. 85; Рачков П.А. Социализм как форма социальной диалектики — М.: Изд-во Моек, ун-та, 1985; Супрун В.П. Диалектика объективного и субъективного в производственных отношениях социализма — Киев: Наукова думка, 1980 и др.
  • [50] См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 26. Ч. 1. С. 283.
  • [51] См.: Г.В. Мокроносов, А.Т. Москаленко. Методологические проблемы исследования общественных отношений и личности.— Новосибирск: Наука, 1981. С. 29.
  • [52] См.: Арефьева Г.С. Указ. соч. С. 144.
  • [53] См.: Крутова О.Н. Указ. соч. С. 155.
  • [54] «Механизм действия объективных законов общественного производства, — отмечал О.И.Ожерельев, — можно представить в виде следующей схемы: О-П-И-Ц-Д-Р-()..., где О — объективные факторы развития общества (в том числе производственные отношения и производительные силы) ;Г1 — потребности; И — интересы; П — цели; Ц — трудовая деятельность; Р — результат деятельности; О — новые объективные факторы, с них начинается новый цикл общественного производства, в ходе которого осуществляются экономические законы. — См.: Ожерельев О.И. Совершенствование производственных отношений — М.: Экономика, 1986. С. 41; См. также: Здравомыслов А.Г. Потребности , интересы, ценности. — М.: Политиздат, 1986; Томашкевич В.Е. Трудовая активность (политэкономический аспект) — М.: Экономика, 1985. С. 8 — 24 и др.
  • [55] См.: Коммунист, 1986, № 13, с. 61; ЭКО, 1986, №7, с. 13; Коммунист, 1986, №7, с. 50, 55.
  • [56] См.: Коммунист, 1986, №12, с. 6; Вопросы экономики, 1986. №11, с. 69.
  • [57] См.: Вопросы философии, 1987, № 3, с. 4.
  • [58] См.: Заславская Т.И, Рынкина Р.В. Социология экономической жизни: Очерки теории — Новосибирск: Наука. Сиб. отделение, 1991. С. 29—33.
  • [59] См.: Экономическая социология и перестройка.— М.: Прогресс, 1989. С. 19; Заславская Т.И., Рывкина Р.В. Указ. соч. С. 31.
  • [60] См.: Заславская Т.И., Рывкина Р.В. Указ соч. С. 49, 74—78.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >