РЕАЛИЗМ И ГУМАНИЗМ: КРЕДО БОРНА

В своих статьях и рецензиях Борн воевал с консерватизмом и безжизненной книжностью. Свежие, живые явления в литературе находили в нем не только проницательного интерпретатора, но и неутомимого защитника. Викторианская робость, мелкотрав-чатость, следование стерильным догмам «хорошего тона» — все это таило в себе препятствия для развития реалистической литературы (статья «Ловушки для неосторожных»), Как и многие деятели американской культуры, например Уильям Хоуэлле и Генри Джеймс, Борн с надеждой обращался к опыту русской классической литературы, к Толстому, Тургеневу, Чехову. В статье «Вечный смысл Достоевского» им уловлена динамика художественного развития, отразившаяся в эволюции читательских вкусов у его соотечественников. Когда-то американцам импонировал Диккенс с его несколько статичной концепцией личности. Достоевский, по мысли Борна, знаменовал шаг вперед, он открыл неведомые прежде тайники души и внутренний мир человека во всей его сложности и поразительной противоречивости. И Борн был убежден, что Достоевский, верно и серьезно понятый, может стать «могучим стимулом развития творческого сознания в Америке». Рост авторитета русской литературы в США сделался для него свидетельством «расширения и углубления американского воображения». «Наша высокая оценка Достоевского и других современных русских писателей, — резюмировал Борн, — свидетельство того, как далеко мы ушли в своем духовном развитии».

Борн о Драйзере. Художником национального масштаба, сумевшим запечатлеть Америку в процессе становления и роста, оставался для Борна Драйзер. От проницательного взгляда Борна не ускользнула известная философская противоречивость автора «Каникул уроженца Индианы». Но Драйзер притягивал его мужеством и честностью. Вторгаясь в сферу сугубо личного, Драйзер бросал вызов тем пуританско-ханжеским канонам, которые довлели над поколениями американских писателей, когда речь заходила об изображении человеческой природы. Ему претило двуличие собственников, которые под флагом защиты «нравственности» набрасывали узду на творческую свободу художника, подавляли его критическую мысль (статья «Пуританин рвется к власти»). Он вступил в спор с известным консервативным критиком Стюартом Шерманом, который в печально известной статье «Варварский натурализм Драйзера» возглавил атаку на автора «Гения» (статья «Культ общепризнанного»). Статью Борна «Искусство Теодора Драйзера» отличала убежденность критика в том, что писатель несет своими книгами долгожданное обновление литературы.

Как критик Борн не замыкался в национальных пределах. Он приветствовал новые социально-критические, революционные тенденции, которые нарастали в мировой литературе в 1910-е гг. И здесь он не был одинок. В 1914 г. Синклер Льюис опубликовал статью «Отношение романа к социальным противоречиям наших дней. Закат капитализма», широкий критический обзор; в поле зрения автора попала важнейшая тенденция современной англо-американской литературы, она отражалась в романах Лондона и Синклера, Уэллса и Голсуорси и многих других писателей.

Новые тенденции в литературе в оценке Борна. В сходном направлении развивалась мысль Борна. Рецензируя роман английского пролетарского писателя Р. Трессела «Филантропы в рваных штанах» (1914), Борн особо отметил художественную смелость автора, вторгшегося в малоизученную сферу — жизнь рабочих; при этом он опирался на личный опыт. Сожалея, что автобиографический жанр не получил пока достойного развития в Америке,

Борн был, однако, уверен, что за ним будущее. И он не ошибся. В 1930-е гг., в пору взлета пролетарского романа, появился целый ряд произведений, в которых отразился жизненный путь их авторов, выходцев из рабочей среды: «Еврейская беднота» М. Голда, «Обездоленные» Д. Конроя, «Дочь земли» А. Смедли, «Некто в сапогах» Н. Олгрена и др.

Новая тематика, сфера классового конфликта, запечатленные в литературе, способствовали ее жанровому обогащению. Она приобретала документальную окраску, вбирая в себя публицистические, очерковые приемы. Это новое качество художественного развития было охарактеризовано Борном в статье «Социологическая литература». «Король Уголь» Эптона Синклера был решительной приметой «социологического романа», ставшего, по убеждению Борна, знамением времени. Синклер отзывался на больные вопросы общества, обладая заметно педалируемой пропагандистской установкой; само изображение «промышленного рабства» у Синклера отличалось несомненной убедительностью. Но книги названных писателей страдали схематизмом, материал иллюстрировал заранее данный тезис, а психологический мир их героев оказывался явно обедненным. Уже тогда Борн был озабочен вопросом, актуальным для радикальной литературы, — достойным эстетическим воплощением новой, рожденной классовым антагонизмом темы. А это было предвосхищением критических споров, разгоравшихся в пору «красного десятилетия».

Тем отрадней стал для критика успех Мартина Андерсена-Нексе, автора романа «Пелле-завоеватель». В нем его привлекла не только «беспристрастно-безжалостная оценка жизни», но и лиризм, окрашивающий повествование. Ярким представителем новой литературы оставался для Борна Горький. В рецензии «В мире Максима Горького» он рассматривал две первые части его автобиографической трилогии — «Детство» и «В людях», отмечая силу писательского реализма и отчетливо выраженную симпатию к своим героям.

Обращает на себя внимание замечательная тенденция: художники, одушевленные идеями социальной справедливости, нередко оставляли благодарный след в развитии национальной культуры, сохранялись в памяти поколений. Так было с первыми поборниками утопического социализма в Америке — с Уолтом Уитменом, Эдуардом Беллами, Джеком Лондоном, а позднее с Джо Хиллом, Джоном Ридом, Теодором Драйзером. Так было и с Рэндольфом Борном. Он умер в возрасте 32 лет, в самом начале пути, многое не успел исполнить. Но многое сумел предвосхитить.

Так воспринимали его современники. Поэт Джеймс Оппенгейм в стихотворении его памяти пишет о Борне как о человеке, заглянувшем в будущее. Дос Пассос убежден: «Если правда, что у человека есть дух, то дух Борна остался на земле». Уолдо Фрэнк называл его «атлетом духа». В 1930 г. Льюис Мамфорд призывал осознать «подлинное величие Рэндольфа Борна как живого человека и как символа». А это значит продолжить начатое им дело.

Но он притягивает не только как личность. Борн был одним из предтеч левой критики 1930-х гг. Он одним из первых взял на вооружение понятие «пролетарская литература», о которой энергично дискутировали позднее, в пору «красных тридцатых». Именно тогда, Лига американских писателей учредила медаль его имени. А позднее, в 1960-е гг., в пору подъема антивоенного движения, особенно в среде студенчества и молодежи, пример Борна, непримиримого антимилитариста, приобрел бесспорную актуальность.

 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >