Полная версия

Главная arrow Философия arrow Путешествие вслед за Совой Минервы

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>

ПУТЕШЕСТВИЕ ДЕВЯТОЕ. Эпикур. Скептицизм

Прежде, чем отведать на вкус самой философии Эпикура, нам пришлось отведать слухов о ней.

«Эпикур учит дурному и безбожному!», говорили нам на агоре (т. е. на рынке), «не ходите к нему!».

Но мы не поверили слухам, и пошли в «Сад Эпикура» — его школу.

Лиза, как водится, стрекозой, прыгала впереди; Петр и Лаэртский шли следом; я же чинно замыкал строй.

И снова каждый из нас отметил про себя: Афины немало переменились со времен Платона и Аристотеля: стало больше роскоши

и одновременно нищеты. Например, как уже говорилось раньше, со знаменитой статуи Афины в Парфеноне, сотворенной великим Фидием, исчезла позолота: ее приказал снять и переплавить в монеты стратег Лахар, защищавший город от очередного македонского наскока (сделал он это затем, чтобы уплатить жалованье своим солдатам).

Кстати, когда македонский царь Деметрий, командовавший македонским войском, осадил Афины одновременно и с суши, и с моря, туго пришлось и Эпикуру с его учениками. Рассказывают, что великий философ ежедневно отмерял себе и своим близким по фасолинке и горсточке каперсов, а однажды между его учениками возникла драка из-за случайно найденной в «саду Эпикура» дохлой мыши ...

А на западе уже поднимал свою тяжелую лапу римский лев — будущий владыка этих мест, — вплоть до того момента, когда Восточная римская империя положит начало эпохе Византийского царства, и «фиалковенчанными Афинами» будет править уже другой город -Константинополь.

По дороге мы, естественно, беседовали о самом Эпикуре.

Лиза, — как и все женщины, весьма чувствительная к публичному мнению, — возмущенно спросила Лаэртского:

— Почему люди так плохо отзываются об этом знаменитом философе?

Лаэртский улыбнулся:

— Такова их природа: они завидуют славе Эпикура. Кроме того, ты не должна забывать, что Эпикур был сторонник атомизма, отрицавший бессмертие души, и склонявшийся к материализму и атеизму, — а это вряд ли могло понравиться его современникам.

И добавил:

— А клевету на Эпикура в своей книге я прокомментировал следующим образом:

«Но все, кто это пишут,не иначе как сумасшедшие. Муж этот имеет достаточно свидетелей своего несравненного ко всем благорасположения: и отечество, почтившее его медными статуями, и такое множество друзей, что число их не измерить и целыми городами, и все ученики, прикованные к его учению словно песнями Сирен, и преемственность его продолжателей, вечно поддерживаемая в непрерывной смене учеников, между тем как едва ли не все остальные школы уже угасли, и благодарность к его родителям, и благодетельность к братьям, и кротость к рабам (которая видна как из его завещания, так из того, что они занимались философией вместе с ним, и вся вообще его человечность к кому бы то ни было). Благочестие его перед богами и любовь его к отечеству несказанны. Скромность его доходила до такой крайности, что он даже не касался государственных дел. И хотя времена его для Эллады были тяжелыми, он, прожил в ней всю жизнь, только два-три раза съездив в Ионию навестить друзей. Друзья сами съезжались к нему отовсюду и жили при нем в его саду: сад этот был куплен за 80 мин. При этом Эпикур не считал, что добром нужно владеть сообща, по Пифагорову слову, что у друзей всё общее,это означало бы недоверие, а кто не доверят, тот не друг. Он и сам пишет в письмах, что ему довольно воды и простого хлеба: «пришли мне горшочек сыра»,пишет он,«чтобы было мо.жно пороскошествовать, когда захочется». Вот каков был человек, учивший, что предельная цель есть наслаждение!».

Этот ответ нам всем очень понравился, а Петя даже восторженно потрепал Лаэртского по плечу:

— Отличная отповедь, Диоген!

Вскоре, однако, мы пришли к месту, где преподавал знаменитый древнегреческий философ — его саду, где выращивались не только деревья и цветы, — соответственно законам ботаники, — но и знаменитые идеи, концепции и гипотезы, — некоторые из которых значительно опередили античную эпоху.

При входе в «Сад Эпикура» мы прочли следующую надпись:

«Гость, тебе здесь будет хорошо: здесь удовольствиевысшее благо».

  • — Отличное начало! — похвалил Аскин, но, встретив недовольный взгляд нашей спутницы, растерянно замолчал и глянул на меня, я кивнул в ответ:
  • — Не беспокойся, Лиза: Эпикур под удовольствием понимал совсем не то, что ты думаешь. Для него удовольствие — это просто отсутствие страданий!

«Мисс Каблучкову» мое объяснение мало удовлетворило, и она что-то недовольно пробурчала в ответ.

Тем временем раб-привратник уже открывал нам калитку:

— Здравствуйте, меня зовут Мис. Вы — к учителю?

Мы переглянулись между собой: ого, нас встречают любезно!

  • — Да, мы к великому Эпикуру! — ответил я.
  • — Проходите, — кивнул Мис. Он провел нас в глубину сада и, усадив в мягкие плетеные кресла, налил каждому по фиалу благоуханного вина.
  • — Учитель сейчас занят, но он скоро освободиться!

И исчез в доме.

А вскоре оттуда вышел небольшого роста, плотненький, но не толстый мужчина с приятной, вполне располагающей к себе, бородкою:

- Я — Эпикур, — просто представился он. — А вы кто, чужеземцы?

Мы вкратце рассказали о себе: Эпикур удивился, но не подал вида, только спросил:

— Вы хотите узнать мое учение? Так поступайте ко мне в школу, — хотя бы на пару месяцев, — и вы все узнаете сами!

Мы сказали спасибо, но заметили, что не располагаем стольким временем, — вот, если бы вкратце, за пару часов ...

Философ усмехнулся:

— Не хотите у меня учиться? Да ко мне все ученики перебегают из других школ, — как из Академии, так из Ликея: видно, надоели им Платоновы и Аристотелевы побасенки!

Я осмелился возразить:

— Но, уважаемый Эпикур, Платон и Аристотель также два великих мыслителя!

Эпикур поморщился и махнул рукой:

  • - Кто? Платон? Этот златокованый мудрец? Оставьте, чужеземцы! А Аристотель? Мот, который морочит людей? Все это смешно и грустно!
  • — Вы ставите себя выше всех остальных философов? — иронически взметнула свои тонкие брови Лиза.

Эпикур усмехнулся:

  • — Нет, я просто знаю всему меру, девушка! А воспитывать меня ... От всякого воспитания, радость моя, спасайся на всех парусах!
  • — Ну, вот уж ... — пробурчала недовольная Лиззи.

Но тут появился Мис и доложил, что все готово: Эпикур пригласил нас в густую тень апельсинового дерева. И щедро угощая вином и сладостями, поведал о своей философии:

Разделяется моя философия на три частиканонику, физику и этику.

Каноникараздел философии, изучающий природу. «Канон» в моем пониманииэто критерий истины; потому главная часть каноникиэто учение о том, что есть истина, и посредством каких критериев ее проверять.

Я полагаю, для того, чтобы достичь истины, мы должны во всем держаться ощущений. Если нам не помогает наше зрение или слух, то на помощь проходит то, что я называю «броском мысли»интуицией. Истинно только то, что доступно наблюдению или улавливается «броском мысли». Нет истинных и ложных ощущений: все ощущения по-своему истинны: видения безумцев и спящих также истинны: ведь они верят в то, что видят. Но если не помогает ощущение или интуиция, действовать нужно предвосхищением: предвосхищениеэто оттиск, предварением которого были ощущения: извлекаются они посредством памяти.

Объясняя физику Космоса, я принимаю теорию великих абдери-товЛевкиппа4' и Демокрита. Мир состоит из мельчайших, невидимых глазу простых, далее неделимых частицатомов. Атомы невидимы и недоступны наших чувствам,но это не значит, что их нет. Атомизм есть постижение интуитивное и логическое, это есть результат нашего «броска мысли». Число форм атомов неисчислимо, необъятно велико, потому что не может быть, чтобы столько различий возникло из объятного числа одних и тех же видов.

Источник движения атомовв них самих. Скорость атомов изначально одинакова, но ,меняется под воздействием среды: более плотная среда замедляет бег атомов. У атомов есть два вида движения: первое вытекает из их массы, это движение под воздействием собственной массы, а второй видотклонение под воздействием других атомов. Если бы атомы не отклонялись, то они не могли бы сцепляться между собой и образовывать тела.

Ничего не возникает из несуществующего. Если бы все исчезающее разрушалось в несуществующее, все давно бы уже погибло, ибо то, что получилось бы от разрушения, вовсе бы не существовало. Вселенная вечна, и кроме Вселенной, нет ничего, чтобы могло войти в нее, внося изменение. Число миров во Вселенной бесконечно: миры ведут себя подобно атомам: несутся, сталкиваются друг с другом, рождают новые миры. Некоторые из миров схожи с нашим миром, а некоторые несхожи. Вселенная беспредельна, у нее нет края. Если бы у нее был край, на него мо.жно было бы посмотреть со стороны, а это невозможно.

В чем я категорически не согласен с Левкиппом и Демокритом,— так это в том, что все явления необходимы, и наша жизнь уже расписана в них. На самом деле, многие явления, как, например, столкновения атомов и миров, случайны, и предсказать их не дано ни смертному, ни бессмерт ному.

Богисущества блаженные, самодостаточные и замкнутые в себе. Дела людей их волнуют не больше, чем беготня мышей в подполье дома. К тому же, боги .живут не в самих мирах, а в промежутках ме.жду мирами, и для того, чтобы вмешаться в дела людей, им необходимо каждый раз преодолеть перегородки, отделяющие меж-думирье от мира. Но богам обычно лень это делать и они оставляют в покое да.же самое преступное богохульство.

Есть три вида удовольствий: во-первых, природные и необходимые для жизни; во-вторых, природные, но для жизни несущественные, и, в-третьих, не вытекающие из природы и не необходимые для жизни. Мудрец стремится только к первым и воздерживается от вторых и третьих. Роскошь и изысканность неразумны и недостойны мудреца: самая простая снедь доставляет не меньше наслаждения, чем роскошный стол, если только не страдать от того, чего нет; даже хлеб [1] и вода доставляют величайшее из наслаждений, если дать их тому, кто голоден.

Счастьеэто обладание простыми и скромными удовольствиями, но отсутствие страдания само по себе есть наслаждение. Высшее благоблагоразумие; это более драгоценная вещь, чем философия. Лучше с разумом быть несчастным, чем без разума быть счастливым. Богатство, требуемое природой, ограничено и легко достижимо, а богатство, требуемое праздными мнениями, простирается до бесконечности. Справедливость не существует сама по себе: этодоговор о том, чтобы не причинять и не терпеть вреда, заключении при общении людей и применительно к тем местам, где он заключается.

Из всего, что дает мудрость для счастия всей жизни, величайшееэто обретение дружбы. Всякая дружба желательна сама по себе, хотя и возникает из нужды в помощи.

Большинство людей либо бегут от смерти как от величайшего из зол, либо жаждут ее как отдохновения от зол жизни. А мудрец не уклоняется от жизни и не боится смерти, потому что жизнь ему не мешает, а смерть не кажется злом. Как пищу он выбирает не более обильную, а самую приятную, так и временем он наслаждается не самым долгим, а самым приятным. Кто советует юноше хорошо жить, а хорошо кончить жить, тот неразумен не только потому, что жизнь ему мила, но еще и потому, что умение хорошо жить и умение хорошо умеретьодна и та же наука ...

Эпикур на мгновенье сделал передышку, а настырный Аскин тут же воспользовался этим и спросил:

  • — А для того, чтобы «хорошо жить» и «хорошо умереть», для этого надо заниматься философией, — так, уважаемый Эпикур?
  • — Естественно!— согласился философ и добавил:— Знаете, что я написал в одной из своих книг по поводу этого? Вот послушайте!

Пусть никто в молодости не откладывает занятия философией, а в старости не утомляется занятиями философией: ведь для душевного здоровья никто не может быть ни недозрелым, ни перезрелым. Кто говорит, что заниматься философией еще рано или уже поздно, подобен тому, кто говорит, будто быть счастливым еще рано или уже поздно. Поэтому заниматься философией следует и молодому, и старому: первомудля того, чтобы он и в старости оставался молод душой и в доброй памяти о прошлом, второму, чтобы он был молод и стар, и не испытывал страха перед будущим.

Мы вежливо помолчали, а потом Аскин осторожно молвил:

— Уважаемый учитель, но о смерти вами было далеко не все сказано ...

Эпикур глянул на него:

  • - Тебе так хочется продолжить разговор о смерти, о, юноша? Пожалуйста! Я, Эпикур, утверждаю, что смерть нам не может причинить никакого зла, поскольку лишь то причиняет зло, что причиняет страдание и боль. А как можно причинить страдание и боль отсутствующему в этом мире? Когда смерть есть, то нас нет, а когда мы есть, то ее нет. Жизнь и смерть никогда не встречаются, — вот и все решение! Смерть нам не причиняет никакого зла и ее не надо бояться!
  • — Но, — возразил я, — вам не кажется, уважаемый Эпикур, что, если мы вкусили радость бытия, то сам факт его последующего отсутствия нам покажется злом?

Эпикур ничуть не смутился:

— Это кому как, чужеземец. Кому, может быть, и покажется, а кто-то даже не обратит на это внимание!

И потянувшись к кратету, где золотистое фасосское вино смешивалось с водой, он подлил мне и мои спутникам еще пития.

И продолжил:

- Веселись, скифянин, и помни: богатство, слава, власть, — все это пустое для мудреца! Проживи свою жизнь незаметно,— и тогда ты познаешь атараксию — «безмятежность»! Преодолей в своем сердце страх богов и страх смерти! Будь мужественен и признай одновременно свое ничтожество, и свое величие!

Лаэртский, до того времени больше молчавший, но постепенно разгорячившийся вином и яствами, воскликнул:

— Хорошо быть эпикурейцем! Я с тобой, Эпикур!

И добавил себе еще вина в фиал, который тут же осушил у нас на глазах, — несмотря на укоризненные взгляды «мисс Каблучковой».

Но не все, однако, под дались эпикурейскому умонастроению. Аскин, как критически мыслящая личность (выражение русского философа П. Л. Лаврова), язвительно спросил древнегреческого мудреца:

— «Проживи незаметно», — это, конечно, хорошо, учитель. Но если на ваш город, на наши достославные Афины, нападут враги, — например, те же македоняне, вы тоже будете жить незаметно во время осады?

При упоминании Македонии Эпикур нахмурился: несмотря на свою внешнюю аполитичность, поработителей Афин он ненавидел всей душой:

— О. если б только свергнуть этих наших злейших врагов! А что касается твоего вопроса, юноша, то думаю, ни один из честных афинян не будет .жить незаметно во время битвы с македонцами! Есть случаи, когда мое пожелание неверно, — и это я признаю!

Мы подивились самокритичности Эпикура, и по поводу македонян я молвил следующее:

— Но где гарантия, уважаемый Эпикур, что не место этих врагов не придут другие? Например, римляне или карфагеняне?

Эпикур улыбнулся:

— Кто? Римляне? Эти дикари с берегов Тибра? Да они разбегутся при виде одной македонской фаланги! Карфаген — это еще что-то значит, а вот Рим ... нет, это неправдоподобно!

Увы, Эпикур не знал, как он глубоко ошибался: пройдет чуть больше ста тридцати лет, и, потерпев унизительное поражение в битве при Пи-дне, Македония признает себя вассалом Рима, и вместе с Грецией составит новую римскую провинцию Ахайя.

Мы беседовали с Эпикуром до позднего вечера, и распрощались с ним, лишь тогда, когда дело близилось к полночи. В противоположность многим уже виденными нами философами, Эпикур поразил нас своим масштабом, глубиной, самокритичностью и взвешенностью суждений, — и скромностью, полным отсутствием всякой эпатажности и самолюбования, присущего иным античным мудрецам.

(Впоследствии, уже по окончании нашего путешествия, мы провели между собой тайное голосование, кого считать пятью самыми яркими и глубокими древнегреческими философами. Хотя среди прочих были названы и Плотин, и Парменид, и Зенон Элейский, и Анаксагор, но окончательная пятерка выглядела следующим образом: Сократ, Диоген Синопский, Платон, Аристотель, и, естественно, Эпикур! Смеем предположить, что уважаемый читатель вполне согласится с нами в этом вопросе!).

Когда мы были уже на «Метафизике», Лиззи спросила Лаэртского:

— А от чего умер Эпикур?

Диоген ответил:

— От камней в почках. Но умер он твердо и спокойно, в здравом расположении духа, А перед этим успел отправить следующее письмо своему другу Идомению:

«Пишу я это в блаженный мой и последний мой день. Боли мои от поноса и мочеиспускания уже так велики, что больше стать не могут; но всем им противостоит душевная моя радость при воспоминании о беседах, что были между нами. И потому, как с малых лет ты относился ко мне и к философии, подобает тебе взять заботу о детях безвременно скончавшегося моего друга Метродора,о которых доселе заботился я сам».

Лиза была поражена:

— И это был действительно его последний день, Диоген?

Лаэртский кивнул, а шедший рядом с нами Аскин вдруг остановился

и стал бормотать что-то вслух про себя.

Мы с Лизой и Лаэртским недоуменно глянули на него:

  • — Что случилось, Петя?
  • Я сочинил стихотворение про Эпикура, — нехотя признался Аскин.
  • — Опять стихотворение! — воскликнула «синьора Каблучкова». — И когда ты только все успеваешь! На что у тебя находится время!

Петр тяжело вздохнул:

  • — Лиза! Сейчас ты напоминаешь Еву из известного анекдота.
  • — Какого анекдота, дорогой Петр? — полюбопытствовала девушка. Аскин, хмыкнув, нехотя рассказал:

«Ева спрашивает Адама:

— Где твое еще одно ребро?

Адам объясняет:

— Из этого ребра Бог сделал тебя, моя дорогая.

Ева возмущается:

— Я так и знала, что ты тратишь свои ребра на женщин!»

Я улыбнулся, а Лиза обиделась:

— Опять вы, мужчины, из женщин делаете каких-то дурочек! А они, между прочим, гораздо умнее, чем вы думаете!

Я поспешил охладить пыл своих обоих спутников:

  • — Хватит, хватит, успокойтесь! Не мешай, Лиза: пусть Петр прочитает свое стихотворение!
  • - Хвала олимпийцам! — сказал Аскин, и, бросив сердитый взгляд на Лизу, и принялся читать:

«Пока мы живы, смерти нет»,

Сказал великий Эпикур,

И вот в его ступаю след:

Здесь было море, ветер дул,

Бежал корабль: он путь держал В Афины, Спарту иль в Милет,

И были живы, кто сказал:

«Пока мы живы, смерти нет».

Ну что кому ты доказал,

Мудрец, философ и софист?

Под оком медленных Стожар Твои слова как поздний приз Тому, кому не добежать От Марафона до Афин,

Тому, кому не додолжать Нам этих чахлых октябрин.

Отпустит череп свой обол,

Нам, пожирателям костей,

И практикантка, как Харон,

Перевезет тебя в музей.

Но обернувшись в час не свой,

Вздрогнем от взгляда твоего:

«Эй, поглядите, я .живой,

Хоть нет мертвее никого!

Пока мы живы, смерти нет,

Пусть рвутся цепи всех времен,

И пусть ты в мой ступаешь след,

Мой следпоследний счет времен!

А дальше мглою полный луг,

И рук протянутых луга,

Таков мой счет, таков мой круг,

И жизни полной берега ...».

— Грустное стихотворение, Петя, — заметил я, — совсем непохожее на философию Эпикура.

Зато самое главное: оно похоже на самого Эпикура

и одновременно на всех нас с вами!

  • - Гм, звучит парадоксом, — молвил я. — Впрочем, ты — поэт, тебе видней ....
  • — Однако, — добавил я, — все же нашему Эпикуру слегка не повезло, — но уже после его смерти!
  • — Как так? — удивилась Лиза.
  • — Дело в том, — объяснил я, — что после смерти знаменитого философа была искажена сама суть его учения. Поскольку невежды и враги Эпикура полагали, что цель его учения — стремление к роскоши, то возник термин «эпикурейство» — стремление к тонким и изысканным удовольствиям. «Эпикурейцами» стали называть последователей подобного учения. Но это было превратное, ложное толкование учения самого Эпикура, которое в истории философии следует называть не «эпикурейством», а «эпикуреизмом». Именно «эпикуреизм» — это есть подлинное учение знаменитого древнегреческого мудреца!

Потом мы ужинали на борту нашего корабля.

На ужин в этот раз были: ....

— Кто у нас теперь за Эпикуром? — с набитым ртом спросила «мисс Каблучкова».

Я вопросительно глянул на Лаэртского:

  • — Диоген, скажи, пожалуйста, кто у нас следующий?
  • — Сейчас мы плывем на юг, в обход Пелопоннеса — на его западное побережье. Там находится полис Элида, где мы познакомимся с Пирроном Элидским — основателем скептической школы.
  • — О, скептики! — воскликнул Аскин. — Это, должно быть, очень занимательно!

На Элиду мы прибыли на следующий день. Поскольку сам город располагался в глубине материка, то, оставив «Метафизику» в порту Фейи, последнюю часть пути мы проделали сухопутьем, заказав для того большую повозку-колесницу. Но все равно были очень довольны, так как по дороге сделали крюк и заглянули в прославленную Олимпию — место проведения Олимпийских игр. Легким скептиком проявил себя только Аскин: он выразил недоумение, почему эллины проводили все Олимпиады только в одном месте. В наше время было принято менять места: Москва, Сидней, Афины, Пекин и т. п.

Мы посмеялись, а Лиза иронично кольнула своего товарища:

— Тебя не спросили, Петя!

Элида нас встретила удушливой жаркой погодой, и мы с трудом нашли там постоялый двор, где хорошо кормили и была свежая ключевая вода. Отдохнув, в тот же день мы отправились искать школу Пиррона.

Нашли мы ее достаточно быстро: Элида была небольшим городком, с хорошо просматриваемой геометрией улиц и площадей. При одном из городских храмов, храме Асклепия и располагалась первая крупная скептическая школа в Элладе. Впрочем, как выяснилось, преподавал в ней не сам Пиррон, а его друг и товарищ, Анаксарх. Сам же Пиррон появлялся там редко, уединенно живя со своей сестрой, Филистой, в желтокаменном домике на окраине Элиды.

В этот домик мы и направили свои стопы.

Дверь нам открыла высокая полная женщина в темно-красном пеп-лосе:

— Я — Филиста, сестра Пиррона, а кто вы?

Мы представились и попросились быть допущенными к беседе с великим мудрецом-скептиком.

Мы сели на лавочку: Филиста нам организовала небольшое угощение, а вскоре к нам вышел и сам хозяин: невысокого роста, но жилистый и мускулистый, со шрамами на лице, — вероятно, он получил их тогда, когда простым воином ходил вместе с Александром Македонским в его победоносный поход на Восток ...

Пиррон спросил, кто мы и почему интересуемся скептической философией. Аскин охотно объяснил это ему, Лиза что-то прибавила от себя, мы с Лаэртским молчали.

  • — Хорошо, — наконец, заключил Пиррон, — я вижу, вы искренне интересуетесь моей философией. Но сможете ли за краткий миг нашей беседы постигнуть ее суть?
  • — Мы постараемся, великий учитель, — молвила «мисс Каблучко-ва».

Пиррон для важности помолчал и начал:

  • — Есть два вида суждений — догматические и скептические. Догматические суждения — это те, которые что-либо утверждают, а скептические, — которые подвергают сомнению догматические суждения. Моя цель состоит в том, чтобы показать бесполезность любых догматических суждений, даже самых очевидных. Например, когда человек утверждает, что он жив, он уже мыслит догматически. На самом деле, он должен лишь сомневаться в том, жив ли он вообще ...
  • — Вы даже не знаете про себя, живы вы или нет? — удивилась Лиза.

У Пиррона мелькнула на лице тень улыбки. Он сказал:

— Однажды меня уже спрашивали об этом: «А не умер ли ты, Пиррон?». «Я не знаю», ответил я. А разве вы точно уверены в том, что существуете?

Мы глянули друг на друга, и я растерянно ответил за всех:

  • — Скорее да, чем нет ....
  • — А почему вы не преподаете в школе? Разве вам не нужны ученики? — вдруг неожиданно сменил пластинку Аскин.

Пиррон улыбнулся:

  • — Ученики, чужеземец? Зачем? Всё суета сует! Вы же понтийцы, тогда вы легко поймете мою аналогию: «Как скифы стреляют, убегая, и стреляют, преследуя, так и иные философы любят учеников, гоняясь за ними, а иные убегают от них».
  • — Вы из тех, кто убегает? — спросила догадливая Лиза.
  • — Нет, милая девушка, — учтиво повернулся к ней Пиррон, — Я просто из тех, кто не доставляет им лишних хлопот своей персоной!

Мы переглянулись: да, это очень мило со стороны Пиррона! И понятно, почему он не преподает в своей школе!

— А на что же вы тогда живете? — спросила любопытная Лиза.

Пиррон хмыкнул:

  • — Да я тут верховный жрец храма ... забыл какого! На то и живу! Кстати, отмечая мои заслуги, наш полисный совет старейшин освободил всех элидских философов от налогов!
  • («Да», подумал я, «почему до этого никак не додумается наше российское правительство?!»)

Ас кина, однако, интересовали более серьезные вопросы. Он решил уточить один очень важный момент:

  • — Так вы, великий учитель, вообще отвергаете любое доказательство и считаете его догматическим?
  • — Да, потому что в любом доказательстве хотя бы один порок, но есть, — усмехнулся великий скептик. — Как утверждает мой ученик Тимон Флиунтский, любое доказательство представляет собой дурную бесконечность: все должно быть доказано посредством чего-нибудь, мы имеем бесконечную цепь доказательств, и никогда не можем остановиться, доказывая одно посредством другого. Не потому ли лучше вообще отказаться от доказательства?
  • — Тогда что мы можем сказать о мире вообще? — воскликнула удивленная Лиза.
  • — О мире вообще, — невозмутимо заметил Пиррон, — можно сказать лишь то, что всякая вещь есть в нем это не в большей степени, чем то.

И продолжил:

  • — Трудно, почти невозможно, согласовать все мнения и суждения. Для того чтобы это доказать, я пользуюсь «тропами».
  • - При чем тут какие-то «тропы»? — недоуменно поднял брови Ас-кин: вероятно, он первоначально подумал, что Пиррон говорит о своих прогулках по горным тропинкам. Какое они имеют отношение к его доказательствам?

Пиррон невозмутимо объяснил:

— «Тропы» — это способы, которыми я показываю противоречия между любыми высказываниями, которые что-либо утверждают. Всего тропов десять. Вот послушайте внимательно:

Первый троп исходит из того, что у различных существ различны наслаждения и боль, различны польза и вред от разных вещей. Следовательно, у них разное восприятие одних и тех же вещей, и эти восприятия никак не согласуемы между собой. Так виноградная лоза для коз съедобна, а для человекагорька, цикутадля человека смертельна, а для перепелкипитательна, отбросы годятся в пищу для свиньи и не годятся для лошади.

Второй троп исходит из человеческой природы и личных особенностей. Так, Демофонт, повар Александра Македонского, грелся в тени и мерз на солнце; а аргосец Андрон перешел через Ливийскую пустыню за десять дней, не выпив ни глотка воды. То, что идет одним во вред, другим идет на пользу. Потому следует воздерживаться от суждений.

Третий троп исходит из различия в наших чувствах, ощущениях. Так, вот это яблоко, например (Пиррон показал его нам на ладони), нашему зрению представляется желтым, вкусусладким, обоняниюдушистым, осязаниюкруглым. Какое из наших чувств говорит правду? Все одновременно, потому всякая видимость есть не в большей степени то, чем другое.

Четвертый троп вырастает из того, что все одновременно меняется и не ,меняется, как это доказывали, например, элеаты. Солнце одновременно движется и не движется, стрелалетит и не летит, быстроногий Ахиллес догоняет и не догоняет черепаху ...

Пятый троп исходит из воспитания, законов, предрассудков, народных обычаев и ученых предубе.ждений. Сюда относятся мнения о прекрасном и безобразном, истинном и ложном, добром и злом. В самом деле, одно и то же для одних справедливо, для других несправедливо, для однихдобро, для другихзло. Персы могут жениться на собственных дочерях, у эллинов это считается кровосмесительством. У скифов-массагетов жены общие, у эллинов нет. Египтяне покойников бальзамируют, римляне сжигают, персы оставляют на съедение хищным птицам. Поэтому от суждения, что истинно, а что нет, следует воздерживаться ...

Шестой троп исходит из соединений и взаимодействий, по причине которых ничто не является само собой в чистом виде, а лишь в смешении с другими элементами: воздухом, светом, теплом, холодом и пг. д. Так, пурпур нам кажется разнымпри солнце он один, при лунедругой; камень, который чрезвычайно пгя.жел в воздухе, можно легко переместить в воде; каково все это в чистом виде, представить порой крайне сложно.

Седьмой троп вырастает из расстояний, положений, мест и занимающих их предметов. В силу этого четырехугольные вещи кажутся круглыми, ровныебугристыми, прямыевогнутыми, бесцветныецветными. Солнце за дальностью расстояний кажется маленьким, горы издалека представляются воздушными и легкими, вблизи э/се онигромоздкие; солнце на восходеодно, а в середине днядругое. Стало быть, как все эти вещи нельзя мыслить вне мест и положений, то их природа нам непознаваема.

Восьмой троп исходит из количества и качества вещейих нагре-тости, холодности, быстроты, медленности и т. п. Так, вино в небольшом количестве укрепляет тело, а в большомрасслабляет; так же действует пища и многое другое.

Девятый троп исходит из постоянства, необычности, редкости. Где землетрясения бывают часто, там им никто не удивляется; а где они редки,вызывают изумление и да.же страх.

Десятый троп выводится из соотносительности: например, легкого с тяжелым, сильного с бессильным, большего с меньшим, верхнего с нижним. Например, отец и сын: отец для сынаотец, но для своего дедасын. А всё, что соотносительно, то непознаваемо в принципе.

Подведем итоги. Всё, что утверждаем мы, скептики, можно свести к тем основным постулатам.

Во-первых, на вопрос «Из чего состоят вещи?», мы отвечаем: «Ничего нельзя утверждать определенно и однозначно».

Во-вторых, если нас спросят: «Как нужно относиться к этим вещам?», мы ответим: «Необходимо воздерживаться от любых суждений от них».

И, наконец, в-третьих, на вопрос «Какую выгоду мы извлекаем от воздержания от всяких догматических суждений?», будет следующий ответ: «Тогда мы будем находиться в состоянии «атараксии»безразличного, безмятежного спокойствия духа, и именно оное и является практической целью нашей философии ...

Вы всё поняли, чужеземцы?

  • — Почти всё, — скромно ответил я за остальных, — и все молча со мной согласились, лишь неугомонная Лиза вспыхнула, как бумага на костре:
  • — А зачем мне это ваше «атараксия»? Я и без него прекрасно проживу!

Пиррон сурово глянул на нее, и ничего не объясняя, и ни с кем не прощаясь, встал, и, повернувшись к нам спиной, скрылся в своем доме.

Мы недоуменно переглянулись между собой: «Что всё это значит?».

Вместо Пиррона к нам вышла Филиста.

  • — Извините, чужестранцы, мой брат больше не желает с вами говорить!
  • — Почему? — воскликнули мы все в один голос.
  • - Потому что не желает и всё! — ответила Филиста. Нам больше ничего не оставалось, как раскланяться и отбыть восвояси. На постоялом дворе мы снова оседлали нашу колесницу и двинулись обратно, в Фейю.

Когда мы, неторопливо двигаясь вдоль оливковых рощ, отъехали уже прилично от Элиды, Петр неожиданно сказал:

  • — А я догадываюсь, почему Пиррон не захотел отвечать нам!
  • — Почему же? — спросила Лиза.
  • — Потому что, — объяснил Аскин, — если бы Пиррон стал разъяснять тебе, что есть «атараксия», он стал бы догматиком! А он же скептик: он только сомневается, а ничего не объясняет!

Лиза повернулась ко мне:

— Он прав, Андрей Михайлович?

Я пожал плечами:

— Кто знает! Может, прав, а может, и нет! С нашим Пирроном начнешь сомневаться в самом Пирроне!

Потом еще добавил:

— Кстати, ты не сам точен, Петя. Ведь Пиррон разъяснил нашей Лиззи, что есть атараксия, он не пожелал лишь говорить, зачем она нужна! Как ты думаешь, почему?

Аскин глубоко задумался:

  • — Право, не знаю, Андрей Михайлович ...
  • — Смею осторожно предположить, о, юноша, — вмешался Лаэртский, — что вопрос нашей спутницы просто показался Пиррону бессмысленным'. Зачем искать за атараксией какой-то дополнительный смысл? Цель — сама атараксия, а уже за целью не бывает другой цели!
  • — Интересная версия! — откликнулся я.

Лошади мерно стучали копытами по каменным булыжникам конно-трассы Элида — Фейя, но это никак не мешало нам вести неторопливую философскую беседу. Диоген управлял колесницей, мы втроем — я, Лиза и Петр — сидели сзади и жадно вдыхали терпкий вечерний воздух Пелопоннеса, еще не отравленными ни трубами химических заводов, ни выхлопами автомобилей. И без устали говорили, говорили, говорили ...

На полпути к Фейе сделали остановку, развели костер, выпили благоуханного медово-травяного чаю, а «мисс Каблучкова» еще нас накормила ароматным греческим шашлыком — «сувлаки» (мясо для него мы купили перед отъездом в Элиде).

Потом — снова усыпляющая дробь лошадиных копыт по мостовой, и мерцающие вдали огоньки Фейи ...

  • — Потом эта школа погибла, Андрей Михайлович? — вдруг спросила меня Лиза.
  • — Не совсем так. В позднеантичные времена скептицизм неожиданно набрал силу в платоновской Академии, которой несколько десятков лет правили два знаменитых платоника-скептика — Аркесилай и Карнеад. В римское время скептицизм также продвинулся трудами Энисидема и Агриппы, но самым знаменитым скептиком стал в то время, безусловно, Секст-Эмпирик. Он написал несколько знаменитых работ, представляющих собой вершину античного скептицизма, но главной из них являются «Три книги пирроновых основоположений». Кстати, перед нашим отбытием сюда я как выписал из нее самые интересные изречения. Вот послушайте:

«Основное начало скепсиса лежит главным образом в том, что всякому положению можно противопоставить другое».

«Говорящий же, что следует соглашаться с большинством, допускает известное ребячество, так как никто не может обойти всех людей и пересчитать, что нравится большинству».

«Если же чувства не могут воспринимать внешний мир, то не может их воспринимать и мышление, так как их этого рассуждения, по-видимому, должно вытекать воздержание от суждений о внешнем мире».

«В зависимости от смелости и боязни одно и то же дело кажется опасным и страшным трусу и нисколько не ужасает храброго».

«То, что редко, кажется нам ценным, а попадающееся часто и легко достижимое,отнюдь нет. Например, если бы заметили, что вода стала редкой, насколько бы она показалась более ценной, чем всё, что считается ценным!»

«Невысказывание («афасия»)это такое наше состояние, вследствие которого мы говорим, что не утверждаем чего-нибудь и не отрицаем».

«Догматики гордятся искусством в определениях. Желая определить всё, мы вовсе ничего не определяем вследствие того, что впадаем в бесконечность».

«Скептик, в силу любви к людям, хочет, по возможности, исцелить рассуждением гордыню и опрометчивость догматиков».

  • — Как интересно! — воскликнула Лиза,— особенно это ... про ребячество, ... что нельзя обойти всех!
  • — Гм, так! — поддакнул ей Аскин.

Я заметил:

— Действительно, в этом высказывании Секст-Эмпирик критикует знаменитый аргумент истины от общезначимости. Он гласит: «То, что принимает за истинное большинство людей, то истинно». А ведь это, — и Секст-Эмпирик тут абсолютно прав! — неверно! Большинство может ошибаться, и истинное мнение часто высказывает как раз меньшинство! ...

Разговор о скептицизме мы закончили глубокой ночью уже на борту «Метафизики». Перед тем, как отправляться, что называется, на боковую, мы сонно спросили нашего проводника:

  • — Куда ж нам плыть теперь, Диоген?
  • — Снова в Афины, знакомиться с Зеноном Стоиком! — ответил тот.
  • - Ну что ж, друзья, — обратился я к Аскину и Лизе, — следующей

античной школой философии для нас будет стоицизм!

  • [1] Левкипп — легендарный учитель Демокрита.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>