Полная версия

Главная arrow Философия arrow Путешествие вслед за Совой Минервы

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>

ПУТЕШЕСТВИЕ ВТОРОЕ. Гераклит. Пифагор. Элейская школа

Следующее утро застало уже по дороге к Эфесу. Наша «Метафизика», обогнув мыс Микале, вошла в пролив между материком и островом Самос. Впереди была бухта Каистра, названная так по имени реки Ка-истр, впадающей здесь в море, и расположенный в ее устье Эфес.

  • — Самос, — задумчиво произнесла Лиза, когда мы все втроем возлежали на шезлонгах на корме и вглядывались назад в неясную темную полосу, разделявшую глубокое синее небо и бирюзовую гладь воды, -Что-то знакомое ... Где я слышала это название, Петя?
  • — Я должен напомнить тебе, где ты слышала это название? — удивился ее товарищ, приподнимая с носа темные очки.
  • — Фу, какой ты противный! Я же только спрашиваю! Правда, он очень противный, Андрей Михайлович? — обратилась она за подтверждением ко мне.
  • — Вы бы лучше по сторонам смотрели, чем ссориться по пустякам, Лиза, — примирительно ответил я.

Действительно, по мере приближения к Эфесу перед нами, как на гигантском киноэкране, разворачивалась панорама античного богатого города: взметнувшиеся вверх храмы и колонны, сгрудившиеся в бухте разнопестрые суда, толпы людей на набережной и на улицах ...

Гавань Эфеса имела одну особенность: море не доходило до города, и фактически порт представлял собой морской канал, глубоко врезавшийся в городские кварталы. Впоследствии, уже ближе к средневековью, море окончательно, на несколько километров, отступит от города, и город Эфес захиреет и превратится в ничем ни примечательное равнинное селение ...

Подплыв еще ближе, на одной из улиц мы увидели странную картину: две группы людей (одна — поплоше, другая — выглядевшая побогаче, в тяжелых гиматиях из ярких тканей) стояли напротив друг друга и, воинственно размахивая палками, яростно препирались друг с другом.

Мы пригласили Диогена на наш борт и он, прислушавшись, неохотно объяснил:

  • — Это местная знать воюет с демосом.
  • — За что? — в один голос спросили Каблучкова и Аскин.
  • — Как — «за что»? — удивился грек, — За власть!

Петр и Лиза недоуменно уставились на Лаэртского, но тут в дело вмешался я:

Противоречия между демосом (демократами) и знатью (аристократами) были типичны для всех древнегреческих полисов. Еще в архаическое, гомеровское время в Элладе сформировалась наследственная знать, из которой, в частности, вышли все самые знаменитые древнегреческие цариАгамемнон, Менелай, Одиссей, Эдип. Эта знать, аристократия, хотя и не обладала абсолютной властью, тем не менее, оказывала весьма значительное влияние на жизнь полиса, и в большинстве случаев ее голос был решающим. Однако, примерно с VIIIVII вв. до нашей эры в городах Греции всё явственнее звучит голос простого народадемоса. Сюда входили ремесленники, крестьяне, торговцы, матросывсе те, кто был связан с землей, ремеслами и торговлей. Поскольку демоса в Греции было явное большинство, то посредством своих вождей (демагогов) на народных собраниях им зачастую удавалось оттеснить аристократию от власти или вообще принудить ее к изгнанию.

Примерно то же самое происходило в Эфесе. К власти в городе пришли демократы, и знать, к которой, в частности, принадлежал Гераклит Эфесский, оказалась отстраненной от власти. За семьей Гераклита остались лишь функции жреца, которые сам Эфесский исполнять не пожелал и передал их брату. По легенде, пересказанной Лаэртским, он бранил эфесцев также и за то, что они изгнали его товарища, Гермодора: «Поделом эфесцам: чтобы взрослые у них передохли, а городом правили недоростки,ибо выгнали они Гермодора, лучшего среди них». А когда к нему, игравшему в храме Артемиды в бабки с мальчишками, пришла делегация из городского Совета с просьбой сочинить для города законы, Гераклит лишь презрительно отвернулся, сказав следующее: «Чему вы дивитесь, негодяи? Не лучше ли играть в бабки, чем управлять в вашел1 государстве?». Вот таков был этот человек, аристократ и философ!

Лиза спросила меня:

  • — Кто же победил в этой борьбе?
  • — Да никто. Как ты должна помнить из древней истории, после завоеваний Александра Македонского наступила эпоха эллинистических монархий, и большинство греческих полисов также стали монархиями. А монарх мог быть выходцем как из аристократических, так из демократических слоев. Но — внимание! — мы причаливаем к берегу!

«Метафизика» ткнулась носом в причал: к нам, снова, как и в Милете, устремились дружной дружиной таможенные чиновники, но и на этот раз печать на перстне Лаэртского сработала безотказно: мы получили освобождение от таможенно-паспортного контроля и возможность беспрепятственно осмотреть город. Так бы в наши, современные нам времена, начала двадцать первого века нашей эры!

Спустив мостки, мы отправились гулять в город, и одновременно искать самого Гераклита Эфесского.

Мы миновали Одеон — место заседания городского Совета, и подошли к агоре. Слева от нас, на особом холме, возвышалось одно из «чудес» античного мира — храм Артемиды Эфесской. Мы остановились, любуясь этим знаменитым творением античных мастеров.

— Этот храм сохранится до наших дней? — спросила Лиза.

Я печально вздохнул:

  • — Увы, Лиза! В 356 году до нашей эры его сожжет грек Герострат, — и только ради того, чтобы вписать свое имя в историю.
  • — В историю человеческих преступлений! — мрачно заметил Ас-кин, — и с той поры мы узнаем выражение «Геростратова слава» — позорная, постыдная, унизительная слава.

Затем мы подошли к агоре (рынку) Эфеса. Здесь, наконец, мы решились разузнать что-либо о Гераклите Эфесском. Словоохотливые эфесцы тут же нам пояснили, что великий философ в городе уже не живет: он, смертельно обиженный властями, удалился в близлежащие горы (на них тут же было указано рукой), где с двумя своими рабами выстроил хижину и ныне пребывает в ней. Гостей жутко не любит и тут же прогоняет их палкой ...

— Что же нам делать? — спросила Лиза: ей, видно, очень хотелось взглянуть и тесно пообщаться со знаменитым диалектиком. А Гераклита можно было действительно считать первым «диалектиком»: именно он стал первым учить о борьбе противоположностей как источнике развития и о развитии как движущей силе природы и общества.

Я вопросительно глянул на Лаэртского: наш проводник на минуту задумался и твердо решил:

— Идем в горы! Сейчас же!

Для этого мы тут же наняли до вечера вислоухого ослика и, нагрузив его продуктами и водой, двинулись из Эфеса наверх, в горы, искать Эфесского. Впрочем, ничего сверхсложного в этом предприятии не оказалось: Гераклит не скрывал своего места пребывания и любой пастух, встреченный нами в горах, мог легко подсказать нам правильный путь.

Полюбовавшись сверху замечательной панорамой Эфеса, мы долго еще поднимались вверх, — сначала по дороге, потом по тропинке, — пока, наконец, не вышли туда, куда требовалось.

Хижина Гераклита располагалась в весьма приятном месте, в дикой оливковой роще, и была «хижиной» скорее только по названию: уютный домик, сад апельсиновых и яблоневых деревьев, пара беседок, где, вероятно, великий эфесец принимал гостей. Как раз, когда мы прибыли, оба раба Гераклита — египтянин Рамзее и фракиец Салмокс аккуратно срезали садовыми ножницами лишние ветки и побеги. На нашу просьбу увидеть хозяина они неохотно, но все же откликнулись.

Гераклит появился из домика с недовольной миной, а в руке он сжимал свою знаменитую ореховую палку, которой прогонял незваных гостей. Видя, что нам грозит та же участь, вперед выступил Диоген. Он простер руки к небу и громко воскликнул:

— О, великий Гераклит! Неужели ты прогонишь с порога нас, — далеких чужеземцев, кто проделали дальний путь, чтобы услышать одно твое слово! О, не прогоняй нас! Дай нам сказать только это слово раньше тебя, и ты поймешь, какой светлой мудростью ты озарил наши головы!

Мы, — я, Аскин и Лиза, — переглянулись между собой, и Петр шепнул мне на ухо, перефразировав знаменитый предсмертный выклик Нерона:

— Какой, однако, великий артист погибает в нашем Диогене!

Но факт оставался фактом: Гераклит в недоумении остановился на полпути и спросил, опираясь на палку:

— Какое же ты хочешь слово произнести, чужестранец?

Лаэртский обернулся на нас, а потом сделал два шага навстречу Гераклиту и сказал:

— Логос!

Эфесский изумленно глянул на Диогена, а потом отставил в сторону свою палку:

— Что ж! Хороший пароль я услышал от тебя, незваный гость. Он дает тебе право войти в мой дом и быть моим гостем!

Затем Гераклит хлопнул в ладоши:

— Эй, Рамзее, Салмокс! Кончайте работу, быстро накрывайте на стол! У меня гости из дальних стран и их следует принять по славным обычаям эллинского гостеприимства!

Прошло полчаса, и мы уже вкушали угощение Гераклита, и даже наш скромный ослик не оказался обойден: ему подсыпали в кормушку изрядную меру овса.

А знаменитый эфесец уже подробно излагал нам свое видение мира.

Многознайство уму не научает,это сказал я, Гераклит! Иначе бы оно научило уму и Гесиода с Пифагором, и Ксенофана с Гекатеем[1]. Ибо есть единая мудрость: постигать Логос, который правит всем. Об этом пишу я в своей знаменитой книге «О природе»...

Сидевший рядом со мной Аскин слегка нахмурился: его смущала велеречивость и самовосхваление Гераклита. Но что уж тут было поделать: все древние философы были таковы! Они были вынуждены сами заботиться о своем пиаре, так как ученых в университете пиаристов тогда еще не было, да и самих университетов также.

Все происходит из огня и уходит в огонь. Но это не простой огонь, онбожественен, разумен. Мир был, есть и будет вечно живым огнем, в полную силу воспламеняющимся и в полную силу угасающим. Смерть землирождение воды, смерть водыро.ждение воздуха, смерть воздухаро.ждение огня и обратно. Все обменивается на огонь и огонь на все, подобно толщ, как золото обменивается на товары и товары на золото. Огонь живет по логосу; самовозрастающий логос присущ лишь душе. Идя к пределах/ души, их не найдешь, да.же если пройдешь весь путь, таким глубоким она обладает логосом. Человек, умирая, сам себя зажигает, и хотя глаза его погасли, жив он по-прежнему. Бессмертныесмертны, смертныебессмертны, смертью друг друга они живут, жизнью друг друга они умирают.

Мир подобен реке; в одну и ту же воду нельзя войти дважды; все течет. Вечностьдитя, переставляющее шашки, царство ребенка. Все есть противоположное: морская вода одновременно и чистейшая и грязнейшая: рыбам она питье и спасение, людямгибель и отрава. Прекраснейшая из обезьян безобразна, если ее сравнить с кем-то из людей. Говоря иначе, противоречивость сближает. Борьба есть отец всего и царь над всели Борьба всеобща и все рождается благодаря борьбе и по необходимости.

Скрытая гармония сильнее явной. Для бога все прекрасно, хорошо и справедливо, а люди принимают одно за справедливое, а другое за несправедливое. Признак мудростисогласиться, выслушав не меня, а логос, что все едино. Трудно бороться со страстью, ибо цена ейжизнь. Природа любит таиться, и большинство людей не понимает того, с чем сталкивается. Большинство людей живет не по логосу, и один живущий по логосу стоит десяти тысяч, живущих не по логосу. Люди, как ослы, предпочитают солому золоту. Закон превыше всего, и за него необходимо биться как за стены города.

  • — Видите, — сказал я вполголоса Аскину и Лизе, — что есть основное субстанциональное начало у Гераклита? Огонь! Но не простой огонь, а огонь божественный и разумный! Как называется учение о всеобщей одушевленности природы?
  • — Гилозоизм! — тут же выпалила «мисс Каблучкова», — и я понял, что наши с Лаэртским уроки не пропали даром.
  • — Кроме того, — сурово добавил я, — Как я уже говорил, вы имеете дело с величайшим диалектиком античности. «Мир был, есть и будет вечно живым огнем, в полную силу воспламеняющимся и в полную силу угасающим», вся диалектика в одной фразе! Разве не так?

Ребята полностью согласились со мной, а Гераклит между тем закончил излагать свое учение и перешел к более посторонним вещам:

- А недавно я получил письмо от самого персидского царя Дария. Вот что он пишет:

«Царь Дарий, сын Гистаспа, Гераклиту, мужу эфесскому, шлет привет.

Тобой написана книга «О природе», трудная для уразумения и толкования. Есть в ней места, разбирая которые слово за словом, видишь в них силу умозрения твоего о мире, о вселенной и обо всем, что в них вершится, заключаясь в божественном движении; но еще больше мест, от суждения о которых приходится воздерживаться, потому что да.же люди, искушенные в словесности, затрудняются верно толковать написанное тобой. Посему я, царь Дарий, сын Гистаспа, желаю приобщиться к твоим беседам и эллинской образованности. Поспешать э/се приехать, дабы лицезреть меня в моем царском дворце. Эллины, мне известно, обыкновенно невнимательны к своим мудрецам и пренебрегают их прекрасными указаниями на пользу отечеству. А у меня тебя ждет всяческое первенство, щедрые награды, полезные повседневные беседы и жизнь, согласная с твоими наставлениями».

— Ну и что же? — чуть иронически подняла брови Лиза. — Вы согласились поехать к нему, уважаемый Гераклит?

Философ покачал головой:

— Нет, не согласился. А ответил я царю следующее:

«Гераклит Эфесский, царю Дарию, сыну Гистаспа шлет привет.

Сколько ни есть на свете людей, истины и справедливости они чуждаются, а прилежат в дурном неразумии своем к алчности и тщеславию. Я же все дурное выбросил из головы, пресыщения всяческого избегаю из-за смежной с ним зависти и по отвращению к спеси. Потому и не приеду я в персидскую землю, а буду довольствоваться немногим тем, что есть на душе».

Мы переглянулись между собой: ответ дерзкий, но исключительно правильный с точки зрения философии! И прониклись большим уважением к знаменитому философу, даже несмотря на его желчный и слегка дурной характер. Да и философия его, — первая диалектическая философия в истории, — также заслуживала и признания, и уважения. Потому мы с большим сожалением простились с великим эфесцем, и оставили его гостеприимное убежище в малоазийских горах....

Вечером мы оставили Эфес, и за одну ночь со скоростью хорошего глиссера промчавшись до восточных берегов Италии, прибыли в южноиталийский город Кротон, где должны были детально ознакомиться с учением Пифагора Самосского (в Кротоне располагалась штаб-квартира знаменитого на всю Элладу пифагорейского союза и здесь жил сам Пифагор).

Гавань Кротона была переполнена кораблями, — греческими, финикийскими, этрусскими, карфагенскими, — видно, немало людей желало вкусить знаний, которыми располагали пифагорейцы. И мы, сойдя с корабля, двинулись на поиски последних.

Уже на агоре, — рыночной площади, — мы встретили множество всяких гадателей и прорицателей, — и все они с гордостью называли себя «учеными из дома Пифагора». Но то ли это было ученье? Наконец, расспросы привели нас к окраине Кротона, к глухо огороженному высокой стеной двухэтажному каменному дому, за которым толпилось множество крытых черепицей простеньких хибар, спускавшихся по взгорью к обширному песчаному пляжу в кайме оливковых и яблоневых рощ. Это и была, она самая, штаб-квартира пифагорейского союза, — или, по-простому, «Дом Пифагора».

Но как только мы постучались в обитую медью дверь и попросили приема у «великого Пифагора», замогильный голос за дверью объяснил нам: для того, чтобы лицезреть Пифагора, нам надо пройти полугодичное посвящение в пифагорейским союзе: поставить себе хижину на пляже, вставать затемно, многократно делать физические упражнения, молиться и приносить жертвы Гелиосу— богу солнца, питаться только растительной пищей, и в конце сдать три экзамена: по физвоспитанию, математике и знанию учения Пифагора.

— После того, — скучно окончил голос, — вы сможете быть принятыми в наш союз и получить сан его низшего члена — акусматика. А по истечении еще пяти-шести лет вы можете претендовать и то, чтобы стать полноправным членом нашего союза —математиком.

Диоген попытался объяснить, что у нас нет возможности пройти столь длительное посвящение и нет желания стать «акусматиком», — мы хотим просто видеть Пифагора.

В ответ голос начал браниться:

— Зачем же ты тогда пришел сюда, презренный чужеземец? Неужели ты полагаешь, что у нашего великого учителя найдется время для пустых бесед с тобой? Ступай прочь, негодный, и забудь дорогу к нашу благословенному обществу! Живи в грязи и невежестве, как животное, и ...

Голос вдруг неожиданно замолк, а потом залебезил совсем другим тоном:

  • - Добрый день, великий учитель! Извините меня, я тут просвещаю презренных чужеземцев ...
  • — Кого это ты просвещаешь, Перкопс? А ну-ка покажи!

Дверь неожиданно открылась, мы отступили на шаг назад, и из ворот вышел сухой легкоподвижный старичок в сопровождении юноши и девушки, — пожалуй, чуть помоложе Аскина и Лизы. Ворота же открыл привратник, — тот самый, что бранился на нас, — липкий, скользкий и абсолютно ничем не запоминающийся.

Старичок бросил на нас зоркий взгляд и улыбнулся. Потом представился:

— Пифагор, глава здешней философской школы. А это (кивнул он на юношу и девушку)— мои ученики: Дейноно иГиппас. А вы, как я понял, издалека? Хотите, пройдемся до агоры, я вам расскажу о своем учении?

Мы, естественно, с радостью согласились. Уходя, Пифагор, обернулся к привратнику:

Зачем же ты, Перкопс, так презрительно отзываешься о животных? Ведь они, — как и растения, наши браться по разуму? И когда наше тело погибает, душа переходит в них! Разве не этому я учил тебя в свое время?

— Виноват, учитель! — отозвался Перкопс, и стал бормотать еще какие-то извинения, но нам уже не хотелось стали слушать ...

Сперва Пифагор хорошенько порасспросил нас о том, откуда мы прибыли, у кого из философов бывали прежде, а потом неторопливо стал излагать нам основные принципы своего учения:

Мое учение делит все существующее вокруг на нас на три разряда: во-первых, прекрасное и благопристойное, во-вторых, выгодное и полезное, в-третьих, приятное. Прекрасное и благопристойноеэто то, к чему мы должны стремиться в первую очередь, затем следует устремляться к выгодному и полезному, а уж затемк приятному.

Что есть наивысшее благо среди прекрасного и благопристойного? Число, гармония. Сущность мирав числе. Всё, что есть в мире, можно выразить посредством числа. Например, что такое справедливость?

  • — Справедливость есть число, умноженное на само себя, — отозвалась светлокудрая Дейноно.
  • — Правильно, моя милая. Теперь продолжим ...

Число владеет вещами. А что есть в таком случае душа? Душа есть гармония, созвучие несозвучного. Всю гармонию можно выразить посредством числа. Потому, еще раз, число владеет вещами.

Числа рождают элементы: землю, воду, огонь, воздух, эфир. Земля состоит из частиц кубической формы, огоньиз маленьких пирамидок (тетраэдров), воздухиз восьмигранников (октаэдров), водаиз двадцатигранников (икосаэдров), а эфириз двенадцатигранников (додекаэдров).

Гармония царит и в космосе,и это гармония сфер. В центре космосаЗемля, а ка.ждая из планет, Солнце и Луна вращаются вокруг Земли в пределах собственной сферы, причем каждое из космических тел имеет свою высоту звука. Например, звук Лунывысокий и пронзительный, а звук Сатурнасамый низкий. Если услышать эти звуки все сразу, то они образуют удивительное созвучие, которое слышат лишь некоторые из мудрецов,ив том числе я ...

  • — Это вы только ночью слышите или всегда? — улыбнувшись уголками губ, иронически поинтересовалась Лиза.
  • — Когда необходимо, тогда и слышу, чужестранка, — парировал Пифагор и продолжил:

Душа бессмертна и переходит в человеческого тело из другого тела, а также из животного и растения. Таков вечный круг жизни, а куда перейдет наша душа после смерти, зависит от нашего поведения,насколько мы будем следовать прекрасному и благопристойному...

Пифагор внезапно разглядел на дороге двух играющих щенков и указал нам на них:

  • — Видите, щенки? А возможно, в них живет душа наших умерших друзей или родственников. Будьте добры и ласковы с ними!
  • (Я сразу же вспомнил известный из Диогена анекдот о Пифагоре. Последний вместе с друзьями увидел, что некто бьет маленького щенка. И тут же вступился за него, уверяя, что по визгу щенка определил голос своего умершего товарища ...

Как-то в пути увидав, что-то кто-то щенка обижает,

Он, пожалевши щенка, молвил такие слова:

«Полно бить, перестань! Живет в нем душа дорогого мне друга.

По визгу щенка я ее мигом признал».

И я подумал: может быть, с точки зрения науки Пифагор

и ошибался, а вот с точки зрения биоэтики поступал вполне разумно и верно ... нельзя обижать братьев наших меньших, тем более малышей!)

Пифагор между тем продолжал:

Богов надо чтить выше всего, зател1 чтить героев, а затем родителей. В общении держаться так, чтобы врагов делать друзьями, а из друзей не делать врагов. Ничего не следует мнить своей собственностью. Домашних животных не обижать, растениям, если они не вредные, не вредить. Тучности избегать, память постоянно упражнять. Заниматься бегом и борьбой, гадание чтить.

(Лиза фыркнула; я, Аскин и Диоген с укором глянули на нее)

От бобов следует воздерживаться, ибо от них в животе сильный дух, а стало быть они всего сильнее причастны душе; оттого и сновидения приходят легкие и бестревожные, подобные смерти.

— Расскажи им о знаках, учитель! — вдруг попросила светлокудрая Дейноно.

«Знаки» на языке пифагорейцев означали некие запреты, которые имели два истолкования: буквальное и метафорическое. Одно выражение, — и два истолкования, два смысла, две интерпретации, — во времена Пифагора это казалось таким глубоким ...

Пифагор охотно внял просьбе своей ученицы и стал рассказывать про «знаки»:

Огонь ножом не разгребай,не раздражай человека гневного и властного, особенно царя или правителя; через весы не переступай,значит, не переступай равенства и справедливости; сердца не ешь,значит, не отягощай душу заботами и горестями; уходя на чужбину, не оборачивайся,значит, расставаясь с жизнью, не жалей об ее утрате; на хлебную меру не садись,значит, о нынешнем и будущем заботиться равно, ибо хлебная мера есть наша дневная пища; по торной дороге не ходизначит, надо следовать не мнению толпы, а мнению немногих понимающих; ласточек в доме не держи,то есть не принимай гостей болтливых и несдержанных на язык; будь с теми, кто ношу взваливает, а не с теми, кто ношу сваливает,значит, поощряй себя к труду, а не к праздности; венка не обрывай,значит, не нарушай законов, поскольку законами венчается государство; в перстне изображений не носи,следовательно, не выставляй напоказ перед людьми, как ты судишь и думаешь о богах ....

— Все понятно! — молвила Лиза, когда мы, наконец, распрощались с Пифагором и его учениками, — Только вот насчет бобов ...

Лаэртский пояснил:

— Насчет бобов у Пифагора — это вполне серьезно. Он и погиб, как говорит одна из версий, именно потому, что отказался, окруженный врагами (в Кротоне было восстание против его союза), покинуть горящий дом, перейдя бобовое поле ... «Уж лучше я погибну здесь, в огне, чем пройдусь по бобам! — воскликнул он тогда, — ведь бобы и человек имеют одну природу, и ступать по бобам, — значит, ступать по человеческому телу и душе!».

Аскин подумал и сказал:

  • — По-моему, все вышло очень глупо. Хотя сам Пифагор мне понравился: приятный старичок. И вовсе не гордый, как могло бы быть.
  • — И рассказывает интересно, — добавила Лиза.
  • — Что ж, друзья, нам пора плыть дальше! Кто у нас там следующий по списку, Диоген?

Лаэртский мельком глянул на летящую впереди нашей «Метафизики», нежно погладил свою бороду и объявил:

— Нас ждет путь в Элею, друзья!

Если бы у нас была обычная парусно-весельная бирема, то нам понадобилось бы плыть в Элею, наверно, не меньше двух-трех дней. Но наша «Метафизика» пронеслась по волнам до цели лишь полночи, несколько часов. Уже с первыми лучами солнца вдали зарозовели Аппенинские горы, а еще через пару часов наша бирема уверенно вошла в порт Элеи.

  • — Здесь, — сказал нам Диоген Лаэртский. — мы познакомимся с тремя выдающимися представителями Элейской школы — Ксенофаном, Парменидом и Зеноном Элейским.
  • - Зеноном Элейским? — переспросила Лиззи, — А что, был еще и другой Зенон?
  • — Даже несколько, — заметил я. — Наш друг Лаэртский пишет об этом так в своей книге (я развернул нужную страницу и прочитал):

«Всего было восемь Зенонов: первыйиз Элеи; второйЗенон Стоик, о котором речь впереди; третийс Родоса, написал историю своего острова в одной книге; четвертыйисторик, описавший поход Пирра[2] и составивший обзор деятельности римлян и карфагенян; пятыйученик стоика Хрисиппа, написавший мало книг, но оставивший много учеников; шестойврач Герофиловой школы, мыслью сильный, но в писании слабый; седьмойграмматик, среди сочинений которого имеются и эпиграммы; восьмойиз Сидона, эпикурейский философ, отличавшийся ясностью мысли и слога».

  • — С ума сойти! — воскликнула девушка. — И что, нам придется посетить всех восьмерых?
  • — Зачем же? — возразил Лаэртский. — После Зенона Элейского у нас будут еще только один Зенон — Зенон Стоик.

Лиза успокоилась и ушла переодеваться на вечернюю прогулку в город.

После роскошных Милета и Эфеса Элея нам совсем не показалась: маленький, пыльный, безвкусный, сирый городишко. Нищая орда местных аборигенов за воротами, — совсем не верилось, что когда-то, спустя пять столетий, они превратятся в гордых и заносчивых римлян. В итоге, с Элеей сравниться только пифагоровский Кротон, но он был куда пригляднее и чище.

Поздно вечером мы вернулись на корабль, и я прочитал ребятам небольшую вводную лекцию о Элейской школе и трех ее основных представителях, называемых элеатами или элейцами. Лекция оказалась полезной и сильно разожгла их философские аппетиты: было много вопросов, и здесь я воспроизведу некоторые из них:

Лиза: Значит, главной чертой Элейской школы было ее метафизический характер?

Я: Да, именно так, если понимать под «метафизикой» учение, отрицающее всякую возможность движения и развития в этом мире.

Аскин: А как же знаменитые апории[3] Зенона? Разве они придуманы как доказательство отсутствия движения?

Я: Немного не так. Зенон вовсе и не думал отрицать само наличие движения; он только утверждал, что мы, — посредством апорий, — можем доказать факт его отсутствия (я сделал ударение на слово «доказать»).

Лиза: Разве можно доказать отсутствие движения, если мы реально движемся?

Я (улыбаясь): Да, можно, если хорошо подумать.

Аскин: Но это, Андрей Михайлович, вероятно, очень сложно ...

Я: Конечно, это требует знания математики: матрицы, тензоры и градиенты, пожалуй, здесь не нужны, но дифференциальное и интегральное исчисление, — самые основы, — знать не вредно. Но ведь мы его знаем, разве не так?

Лиза (неуверенно): Я когда-то изучала ... но сейчас почти забыла.

Я: Придется вспомнить, Лиза.

А на следующий день нам предстояло знакомство с первым знаменитым элейцем — Ксенофаном. Знакомились втроем, так как у Лаэртского нашлись другие срочные дела в городе.

По своей основной профессии Ксенофан был аэдом — бродячим певцом, исполнявшим свои песни на кифаре. Ни школы, ни портика с учениками, лишь пыльный угол агоры, плоский камень, на котором можно поудобнее усесться, и тугие, непослушные холодным старческим пальцам струны кифары. Но, несмотря на всё это, Ксенофан имел немало слушателей, для которых он с исповедальностыо античного Окуджавы протяжно выводил хриплым старческим баритоном:

Солнце уже шестьдесят семь кругов совершило,

Как я из края и в край песнь по Элладе ношу,

Отроду было тогда мне лет двадцать пять и не боле,

Точно, однако, сказать я о том не могу.

  • — Сколько же тогда ему сейчас? — поразилась Лиза. Она вместе с нами и толпой других любопытных стола в кружке вокруг аэда. Мы с Петром глянули сначала друг на друга, а потом на нее: ответил Петр: он измерил возраст Ксенофана своим проницательным юношеским оком и сказал:
  • — Наверно, лет восемьдесят. А то и все девяносто.
  • — Правильно, Андрей Михайлович? — обернулась ко мне девушка.
  • — Не знаю, — пожал плечами я, — но если Петр так уверенно это утверждает, значит, оно правильно.

А Ксенофан между тем продолжал свое заунывное пение, которое, однако, становилось всё более и более интересным с философской точки зрения, поскольку именно в нем зазвучали основные идеи философа-аэда.

Суть же этих идей сводилась примерно к следующему:

Начало всегоземля. Когда-то, в давние времена она была покрыта морем, потом часть земли поднялась и стала сушей. Важную роль в происхождении мира также играет вода, Океан. Земля и водаэто есть всё, что рождает и растит. И души, и тела слагаются из земли и воды. Из воды возникают облака, а из облаковнебесные светила. Лунаэто просто уплотнившееся до крепости земли облако. Солнце каждый день новое, и оно свое для каждой местности. Оно загорается утром и гаснет вечером. А образуется солнце из множества искорок, а сами искоркиэто воспламенившиеся испарения воды. Пример томуДиоскуровы огни.

— По-нашему, это — огни святого Эльма, скопления атмосферного электричества на шпилях и остриях предметов, — пояснил я шепотом Лизе и Петру.

Образы богов творятся людьми по своему образу и подобию. Например, у эфиопов боги курчавы и черны, у фракийцеврыжи и голубоглазы. Вообще все смертные думают, что боги рождаются, имеют телесный образ и оде.жду как они. Но если бы быки, лошади и львы имели руки и могли бы рисовать, и создавать, подобно людям, произведения искусства, то лошади бы изобра.жали богов похожими на лошадей, быкина быков, львына львов.

На деле же бог никак не подобен человеку и ничем на него не похож. Богэто чистый и неподвижный Нус, т. е. Ум. Вся его силав бесконечной мудрости. А мудрость гораздо лучше силы людей и лошадей. Потому философ более полезен обществу, чем, например, олимпийский чемпион. Кроме того, бог один и един в себе. ЭтоБог с большой буквы. Онподобен шару и небу.

Люди напрасно мечутся в поисках знания и Боге и вещах. Если бы кто-нибудь из толпы даже случайно и высказал подлинную истину, то он сам бы этого никогда не узнал, ибо только мнениеудел всех. Чувства нас здесь часто обманывают, потому лучше полагаться на разум, хотя он также может обмануть.

  • — Интересная система, — молвил в задумчивости Аскин и поскреб свой философский подбородок, — но еще совсем примитивная и незрелая!
  • — Сам ты, Петя, примитивный! — вступилась за Ксенофана Лиззи.

Аэд между тем закончил свое выступление и элейцы, т. е. местные

жители, стали неохотно кидать в его глиняную миску медные оболы. Кинули туда свою деньгу и мы, а затем подошли к мудрецу, чтобы задать ему несколько вопросов.

Однако нас уже опередил какой-то прыткий молодой человек в пурпурном гиматии, привязавшийся к Ксенофану, как назойливая муха к лошади:

— Скажите, дорогой Ксенофан, вот если я встречу тирана, как мне следует с ним говорить?

Философ презрительно поглядел на него тяжелым взглядом много видевшего и познавшего человека:

  • — Говори с ним или как можно меньше, или как можно слаще!
  • — Хорошо, спасибо. А вот если я познакомлюсь с мудрецом, следует ли мне пойти к нему учиться?
  • — Сначала найди этого мудреца, юноша. Однажды Эмпедокл, знаменитый философ и мой друг, сказал мне, что это почти невозможное дело — найти мудреца. Я ему ответил: «Конечно, дорогой Эмпедокл, ведь нужно самому быть мудрецом, чтобы признать мудреца в другом человеке!»

Прыткий элеец подхихикнул Ксенофану, и недоуменно глянув на нас («мол, за явление природы, — какие-то чужестранцы?»), отошел от знаменитого философа.

  • — Пойдем и мы! — шепотом сказал я Лизе и Петру: Аскин двинулся вслед за мной, а Лиза вдруг заупрямилась:
  • — Я хочу задать ему вопрос!

Мы остановились, а за спиной Лизы мы услышали глухой голос Ксенофана:

— Спрашивай, о, целомудренная!

Лиза густо покраснела и, видно, сгоряча задала знаменитый пилатов вопрос:

— Что есть истина?

Аскин хмыкнул и скептически съязвил, наклонясь к моему уху:

— Лиза — не Пилат, а Ксенофан — не Христос.

Ксенофан подумал, тяжело подвигал потрескавшимися старческими губами и, наконец, молвил:

  • — Истина это — то, что знают мудрые; для остальных удел — это мнение. Не от начала всё открыли боги смертным, но, постепенно ища, люди находят лучшее.
  • — Спасибо! — сделала книксен Лиза и отошла к нам:
  • — Вот видишь, Петя, а ты хочешь всё сразу!

Аскин растерялся и даже не нашел, что ответить.

Нашел это я:

— Скажем спасибо Ксенофану: а нам пора обратно на «Метафизику», друзья, ужинать и отдыхать!

А на следующий день нас ждал следующий представитель Элейской школы — Парменид.

Но сначала я держал небольшое вступительное слово:

Парменидэто первый древнегреческий философ, который стал не просто высказывать свои мысли, а он стал доказывать их. В его философии впервые появляется разделение тезиса и аргументации: тезис выдвигается, аргументы его доказывают. В учении Парменида мы видим это разделение в его двух знаменитых тезисах о бытии и небытии: сначала выдвигается тезис, затем следуют аргументы. До Парменида же доказательств почти не было, философы проводили аналогии и выражались метафорами.

Дом Парменида мы нашли не сразу: долго плутали по Элее и спрашивали. Было очень жарко, и солнце уже начало жечь нам голову, как Диоген Лаэртский, наш проводник, наконец, указал на скромный домик с небольшим фруктовым садом.

Парменид встретил нас в саду. Осведомившись, откуда мы прибыли, он очень удивился:

— Ив далекой Скифии знают обо мне! А это правда, что у вас так холодно, что море замерзает даже летом? П все вы там круглый год, чтобы не замерзнуть, ходите в волчьих шубах и постоянно грызетесь друг с другом из-за теплых женщин?

Лиза возмущенно фыркнула, а Петр гневно кашлянул. Диоген резко опроверг подобные слухи, а я добавил:

  • - Чего только не наплетут злые языки, уважаемый Парменид! Но разве им должен верить такой мудрец, как вы?
  • — Хорошо, чужестранец, приступим к делу! Вы хотели узнать о моей философии? Тогда смотрите!

Парменид показал нам на рукопись, лежавшую на столе:

  • — Это мое сочинение «О природе»! Оно еще не закончено, но главные мысли я уже сформулировал ...
  • — А можно их послушать? — спросил осторожный Аскин.

Великий элеат охотно откликнулся на эту просьбу:

— Есть два пути, — «путь истины» и «путь мнения». Первым из них идут мудрецы, а вторым — простые люди. Но на пути истины немало ловушек для мудрецов. Например, как они решают проблему небытия? Говорят, что небытие существует! Да это чушь собачья! Кто его видел, кто ощутил, это таинственное небытие? Да никто! И все говорят о нем, что оно есть!

Давайте сначала примем тезис, что небытие существует и оно необходимо. Давайте также допустим, что бытие и небытие одновременно тождественны и нетождественны друг другу. Но такого просто не может быть: они либо тождественны, либо нетождественны друг другу, противоречие здесь немыслимо. Однако пустоголовые и двухголовые постоянно в него впадают ...

— Это кто — «пустоголовые» и «двухголовые»? — тихо спросила Лиза.

Аскин недоуменно передернул плечами, а я, подумав, предположил:

- Вероятно, Парменид имеет в виду представителей враждебных ему школ — эфесцев, пифагорейцев, милетян ...

Парменид между тем продолжил:

  • — На деле же мышление и бытие есть одно и то же. Одно и то же мысль о предмете и предмет мысли. И слово, и мысль бытием должны быть!
  • — Пантеизм! — воскликнул Аскин. Парменид недовольно глянул на него и продолжил:
    • - Что же касается небытия, тот тут следует сказать следующее: небытие невозможно не познать, не выразить в слове, а то, что невыразимо и немыслимо, то не есть. Следовательно, небытие не существует!
  • — А можно возразить?

Я вежливо, как школьник на уроке, поднял руку.

Парменид удивленно глянул в мою сторону:

  • — У тебя есть возражения, чужестранец?
  • — Да, есть, — сказал я. — Из-за того, что небытие невыразимо и немыслимо, вовсе не следует, что оно не существует! Оно существует и еще как Разве, когда, уважаемый Парменид, мы предстанем перед богами после своей смерти, мы не перейдем в состоянии небытия?! Любой предмет, когда он гибнет, становится небытием! А значит, оно есть, оно существует!
  • — Ты говоришь ерунду, чужеземец! Сразу видно, что не учился в моей школе, — поморщился Парменид. — Как может существовать то, чего нет? Небытие не может существовать по определению! Небытиезначит «несуществующее»!

И продолжил:

— Бытие неподвижно и оно подобно массе хорошо закругленного шара, повсюду равностоящей от центра. Оно замкнуто, неуязвимо, никогда не меняется, его нельзя разделить на части.

В мире бытия есть два начала — свет и тьма. В центре космоса — любовь, Афродита. Она посылает души из видимого мира в невидимый и обратно. Эрос — та сила, которая соединяет противоположности: свет и тьма, огонь и воду, мужское и женское. Таково кажущееся устройство вещей, чтобы ни одно мнение смертных его не обогнуло ...

Мы еще долго общались с Парменидом, а вечером мы еще долго обсуждали основные его тезисы и пришли к выводу, что все же великий элеец ошибался: нельзя уравнивать друг другу реальное солнце и мысль о солнце, и нельзя из того, что вещи, переходящие в состояние небытия, перестают существовать, делать вывод, что само небытие не существует. Как раз наоборот: оно именно потому и существует, что вещи, находящиеся в состоянии небытия, не существуют! Вот парадокс, который так и не захотел признать Парменид ...

После внушительных и таинственных Ксенофана и Парменида Зенон Элейский нам сначала не показался. Правда, роста он был высокого, худощав, если не сказать, спортивен и бодрым шагом расшагивал перед учениками в своем портике, разъясняя им основные положения своей философии.

Они были следующие:

Миры существуют, пустоты не существует, Природа всего сущего произошла из теплого, холодного, сухого и влажного, превращающихся друг в друга. Люди произошли из земли, а их души есть смесь вышеназванных начал, в которой ни одно из них не пользуется преобладанием.

Сущее едино. Тот, кто утверждает множественность сущего и его бесконечную делимость до конечных начал, впадает в противоречие. Сущее можно делить бесконечно, и последние начала также будут бесконечными.

Нас четверых он встретил сначала с немалым удивлением:

— Откуда вы прибыли, чужеземцы, и что вам надо в моей школе?

Пока Диоген Лаэртский втолковывал элейцу наш статус

и медоточиво объяснял, отчего у его друзей-скифов (т. е. у нас) вдруг возник интерес к философии, мы привычно уселись на скамью рядом с учениками Зенона.

Когда философ повернулся к нам, я вежливо сказал:

  • — Мы, уважаемый Зенон, хотим поговорить с вами о ваших апориях.
  • — О моих апориях! — воскликнул грек, — что же, в вашей далекой Скифии слышали и о них?

Мы — Лиза, Петр ия — дружно улыбнулись. Не только слышали, но и давно перевели на язык алгебры и логики, который самому творцу апорий наверняка будет непонятен.

Зенон задумался на минуту, а потом предложил:

  • — Хотите, я покажу вам две свои апории, так сказать, наглядно?
  • — Да, хотим, конечно, хотим! — закричали мы все хором, и громче всех Петр, который даже выступил вперед, всем своим видом показывая готовность участвовать в этом наглядной демонстрации.

Зенон подозвал одного из своих учеников и что-то негромко приказал ему. Спустя пять минут ученик принес в наш дворик небольшой, но богато инкрустированный лук с пружинящей, как резина, тетивой, к нему одну стрелу с бронзовым наконечником, и, наконец, к неописуемому восторгу Лизы, маленькую черепашку, забавно дергавшуюся головой и ножками в крепких ладонях ученика.

Стрелу и лук Зенон отложил пока в сторону («Это — для другой апории»), а черепаху аккуратно поставил лапами вниз на песок. Животное на миг замерло, не веря в собственную удачу, а потом энергично рвануло перебирать лапами в направлении ближайшего кустарника. Впрочем, пути черепахе было до него прилично, — судя по ее скорости, не менее десяти минут. Времени вполне достаточно, чтобы показать первую зеноновскую апорию — «Ахиллес и черепаха».

Зенон взял стоявшего ближе всех к нему Аскина за плечо и отвел его немножко назад, за черепаху:

  • - Представь себе, что ты есть быстроногий Ахиллес. Твоя скорость значительно выше, чем скорость черепахи. Ты согласен?
  • — На все сто! — задиристо ответил Петя, явно позируя передо мной, Лизой и Зеноном.
  • — Чудесно! — Зенон всплеснул руками. — Теперь, мой милый, иди вслед за черепахой!

Петя вопросительно глянул на меня (я добродушно кивнул), затем, не торопясь, вразвалочку, моряком по качающейся палубе «Метафизики», тронулся вслед за пресмыкающимся.

Буквально полминуты, и он сравнялся с черепахой, а затем обогнал ее.

  • — Смотри, не наступи! — крикнула ему Лиззи, вся в переживаниях за бедное животное.
  • — Обогнал? — спросил Аскина Зенон.
  • — Обогнал! — подтвердил Петр. — Могу это сделать еще раз.

Он отступил в сторону, пропуская черепаху вперед.

  • — Гм! — сложил руки на груди Зенон. — Теперь вот что, юноша. Хочешь я тебе логически грамотно, не прибегая к софизмам и не допустив ни одной логической или грамматической ошибки, докажу, что ты, быстроногий Ахиллес, никогда не сможешь догнать эту черепаху! Докажу так, что полностью согласишься со мной!
  • — Это невозможно! — возмутился Аскин. — Видите, я легко ее догоняю! Нельзя доказать того, что невозможно!
  • — Видимость может и не совпадать с сущностью, юноша, — насмешливо заметил Элейский и, засмеявшись тонким смешком, взял Аскина за рукав, подвел его к грифельной доске. Затем взял стилос и стал чертить на доске:
  • — Предположим, чужеземец, твоя скорость равна 20 стадий[4] в один час. Значит, за час ты пройдешь 20 стадий, за два час — 40 стадий, за три — 60 и так далее. Скорость черепахи, положим, 2 стадия в час. За час она проползает 2 стадии, за два часа — 4 стадии, за три часа — 6 стадий, и тому подобное.

Теперь смотри внимательно: мы берем то расстояние, которое проходишь ты, и то расстояние, которое проползает черепаха, и делим их на любое положительное число. Не возражаешь? Пусть это число, к примеру, равно двум. Значит, делим на два.

  • - Ну и что? — удивился Аскин. — Всё равно мой путь будет больше пути черепахи, и я рано или поздно обгоню ее.
  • — О, как торопишься, юноша, в свой путь!— воскликнул Зенон, и все вокруг, включая его учеников, дружно рассмеялись.

Наш спутник слегка замутился челом и немного растерянно глянул на нас с Лизой: Лиза ангельски улыбнулась ему, а я снова доброжелательно кивнул Петру: «Мол, продолжай в том же духе!».

Зенон неторопливо прошелся взад-вперед перед Аскиным, потом вдруг круто повернулся к нему и сказал Петру:

- Чужеземец! Нужно не просто поделить на два твой путь и путь этой черепахи, а делить на два долго-долго, пока оба расстояния не станут приблизительно равны нулю.

Аскин неожиданно задумался:

  • — Делить долго-долго? Пока оба расстояния не станут почти равны нулю? Зачем?
  • - Какая разница! Ведь ты сам утверждал, что твой путь всё равно будет больше пути черепахи!
  • — Да я утверждал это, уважаемый Зенон!
  • — Чужеземец, но ведь в результате этого деления твой путь рано или поздно сравняется с путем черепахи, а это значит, что ты ее никогда не догонишь!
  • — Как так: сравняется?! — удивился Петр.
  • — Конечно, чужеземец: ведь в результате этого деления оба расстояния — твоё и черепахи — станут равны нулю!
  • — Равны нулю?! — еще больше изумился Аскин,
  • — Но почему?

Тут в дело вмешался я:

  • — Петя, неужели ты до сих пор ничего не понял? Задача заключается в том, чтобы свести обычные натуральные числа к бесконечно малым числам! Ты ведь изучал исчисление бесконечно малых в школе?
  • — Кажется, изучал ...
  • — Так вот. Вспомни одно из правил: любое бесконечно малое число может быть одновременно больше и равно другому бесконечно малому числу! Поделив оба расстояния множество раз на два, вы с Зеноном свели обычные расстояния к бесконечно малым расстояниям, и твой путь сравнялся с путем, которое прошла черепаха! Если итоговые значения бесконечно малы (а так оно и получается), то твой путь одновременно больше пути черепахи и одновременно равен ему. А последнее утверждение, — о равенстве пути, — это как раз то, что и пытался доказать уважаемый учитель (я кивнул на Зенона) в своей апории! Значит, ты никогда не догонишь черепаху!

Словно подслушав меня, Аскин остановился на месте, а коварное пресмыкающееся, наконец, достигло ближайших зарослей и проворно скрылось в них. С одобрительного кивка Зенона Лиза с трудом вызволила черепашку из зарослей и стала нежно гладить её.

А спор между тем продолжился:

— Вот-вот! — воскликнул Зенон, — всё правильно, чужеземец! Только что значит «бесконечно малое число», этого я не понимаю ...

Я тяжело вздохнул: излагать здесь основы дифференциального и интегрального исчисления (которые я и сам помнил нетвердо) — это тратить, как минимум, два дня, а нам надо спешить ...

Между тем Зенон убрал со сцены черепаху и приготовился иллюстрировать Петру свою вторую апорию — «Стрела». Один из его учеников вставил стрелу в лук и, подняв последний вверх, несильно выстрелил вверх. Описав небольшую дугу, стрела воткнулась в землю недалеко от нас.

Зенон указал Аскину:

— Теперь ты, чужеземец!

Петр неуверенно оттянул тетиву и также послал стрелу в небо. Пока она летела, Зенон спросил:

  • — Хочешь, скифянин, я тебе докажу, что эта стрела не летит, а покоится?
  • Летящая стрела покоится! — с восхищением воскликнула Лиззи и даже подпрыгнула на месте от радости.

Аскин важно склонил голову:

  • — Я вас слушаю, учитель.
  • - Давай возьмем и сравним путь, который летит стрела и длину самой стрелы. Ясно, если мы примем за факт, то, что путь стрелы больше ее длины, то тогда стрела летит. Если же докажем обратное: путь стрелы равен ее длине, то тогда стрела покоится. Правильно я рассуждаю, чужеземец?

Аскин кивнул.

Элейский продолжил:

  • — Берем путь стрелы и ее длину, а затем оба значения делим на любое положительное число. Делим, делим, делим ...
  • — Я понял! — воскликнул Петр,
  • - Как только путь стрелы и ее длина станут бесконечно малыми числами, то они сравняются, и стрела будет покоиться!
  • — В воздухе, Петя? — иронически подняла свои точеные брови «мисс Каблучкова».
  • Неважно где, но будет покоиться! — гордо ответил Петр.

Зенон также важно кивнул головой:

— Вот видишь, как всё это просто, скифянин!

Мы тепло распрощались с Зеноном и, подталкиваемые вечно спешащим Лаэртским, покинули его гостеприимную школу. Уже на подходе к порту, где стояла «Метафизика», Лиза вдруг стукнула себя пальчиком по лбу и воскликнула:

  • - Боже мой, ведь апорий было четыре! А мы рассмотрели только две! Андрей Михайлович, давайте вернемся!
  • — Ничего страшного, Лиза, — ответил я, — две другие апории — «Дихотомия» и «Стадион» строятся по тому же принципу: переход от обычных измерений к бесконечно малым числам, где наши традиционные представления «больше-меньше» уже не срабатывают ...
  • — А что такое «дихотомия»?

Первым откликнулся Аскин:

  • — Дихотомия, Лиза, это деление надвое ... «ди» — это два по-древнегречески, а «хотомос» — делить ...
  • — Правильно, Андрей Михайлович?

Я пожал плечами:

  • — Наверно. Точно не знаю!
  • - Не совсем так, — поправил Лаэртский, — «дихэ» — делить надвое, а «томос» — иссекать ... Первоначально это был способ деления отрезков и фигур на две части в геометрии, — например, он встречается у моего современника Евклида ...
  • — А про неэвклидову геометрию ты слышал, Диоген? Там, где аксиомы Евклида, — в частности, его знаменитый пятый постулат, — «две параллельные прямые никогда не пересекаются», — не работают?

Лаэртский очень удивился, услышав про странную «неэвклидову геометрию» и стал подробно меня расспрашивать о ней. За сим мы и дошли до нашей «Метафизики» ...

Вечером, на корабле, мы снова вернулись к обсуждению апорий Зенона Элейского. Я привел Аскину и Лизе другой пример:

  • - Давайте возьмем, к примеру, не бесконечно малые, а бесконечно большие числа. Вы не будете возражать против следующего утверждения: «одна бесконечность равна другой бесконечности»?
  • — Против этого утверждения может возражать лишь полный идиот, — высокомерно ответил Аскин, слегка раздосадованный свои философским поражением от Зенона; между тем Лиза сердито дернула его за рукав: «Не торопись, Петя!»
  • - Хорошо, допустим. Давай возьмем следующий пример: есть два множества— множество натуральных чисел N(1,2, 3, ..., + ?) и множество целых чисел Z (- ?, ... -3, -2, -1, 0, 1, 2, 3, ..., + ?). Теперь попробуем установить между двумя этими множествами взаимнооднозначное соответствие, то есть единичке поставим в соответствие единичку, двойке — двойку и так далее — до плюс бесконечности. Что получим, Петя?

Аскин задумался:

— Нуль, минус один, минус два и далее — до минус бесконечности — все эти целые числа не будут иметь соответствия во множестве натуральных чисел ...

N 1 2 3 4....+ оо

II I Итого: Ъ > N

Ъ -оо ...-1 О 1 2 3 4 ....+ со

— Ergo, — заметил я. — Получается, что бесконечность множества целых чисел будет больше бесконечности множества натуральных чисел. Одна бесконечность будет больше другой бесконечности — вот тебе и полноидиотское утверждение!

Лиза мелко подхихикнула мне, торжествующе глядя на Аскина.

Лоб Аскина прорезала глубокая метафизическая борозда: помолчав, он тяжело сказал:

  • — Вы знаете, с меня сегодня хватит. Я пойду спать.
  • — Как, без ужина? — удивилась «мисс Каблучкова», — Да я на вечер сегодня рыбные фрикадельки с соусом авголемоно заказала, — пальчики оближешь!

Аскин, пообещав вернуться к фрикаделькам, отправился отдохнуть в свою каюту. Мы молча проводили его взглядом.

  • — Где у нас следующая остановка? — спросила любопытная Лиззи.
  • — Об этом надо спросить у Лаэртского. Где он?

Диогена мы нашли на носу «Метафизики». Он, выставив вперед правую ногу, бесстрашно стоял на капитанском мостике и впередсмотрящим глядел на машущую впереди крыльями Сову.

Лиза задала ему тот же вопрос.

Диоген показал вперед, чуть правее нашего нынешнего курса:

— Вон там, где эта страшная черная гора!

Мы глянули вдаль: действительно, на горизонте, неторопливо дымился огромный базальтовый конус, увитый внизу нежно-зелеными оливковыми садами и виноградниками. Перед ними на темнобирюзовой глади моря колыхались многочисленные островки вперемежку с белыми парусами рыбацких лодок.

— Это Везувий? — спросила Лиза.

Я покачал головой:

— Нет, это не Везувий. Это Этна! Мы плывем на Сицилию, друзья

мои!

  • [1] Гекатей Милетский (VI в. до н.э.) — знаменитый древнегреческий историк и географ.
  • [2] Пирр - царь Эпира— эллинистического государства на Балканах (время правления: 319—272 гг. до н.э.), успешно воевавший с римлянами. Но именно от одной из его побед над ними происходит знаменитое выражение «пиррова победа» — означающее победу, по своей сути равную поражению.
  • [3] Апория — по-древнегречески буквально «безвыходное положение»; апория логически представляет собой вид парадокса.
  • [4] Одна олимпийская стадия — 185 метров.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>