Полная версия

Главная arrow Философия arrow Путешествие вслед за Совой Минервы

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>

ПУТЕШЕСТВИЕ ПЕРВОЕ. Гомер. Гесиод. Семь мудрецов. Милетская школа

Первое средиземноморское утро нас встретило ослепительным нежно-розовым восходом на фоне дальних островов, за которыми едва-едва просматривался изумрудно-зеленый берег азиатского материка. Как объяснил нам еще вчера Диоген Лаэртский, мы плыли вдоль берегов Троады на север, к священному городу древних троянцев — Трое (Илиону).

Наш необычный компас, как говорилось ранее, показывал не только направление — на северный магнитный полюс, но и время — примерно XII век до нашей эры. Неутомимая Сова Минервы летела примерно на четверть стадии впереди судна, и наша волшебная бирема строго следовала за белой галочкой необычной птицы.

Утро было превосходным, и очень хотелось сказать словами Гомера:

«Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос ...»

Я встал в семь часов и до без пятнадцати восемь энергично занимался зарядкой, сочетая ее с бегом по палубе, — от носа до кормы и обратно. Спутники мои, утомленные долгим и полным впечатлений вчерашним вечером, еще спали. Наконец, когда я уже отправился к себе в каюту под прохладный душ, на палубу вышел Лаэртский. Остановив мимо, он указал на близкий берег — темные утесы среди изумрудных долин и гор:

— Скоро будем причаливать.

И действительно, плывшая до того параллельно берегу бирема вдруг сделала крутой поворот направо, держа курс на темно-желтую полоску пляжа между двумя высокими холмами. Тем временем встали Лиза и Петр, но, не дожидаясь нашей ленивой молодежи, мы с Диогеном сами заказали для себя завтрак и сели пить утренний кофе. Вскоре, извинившись за опоздание, пришли наши заспавшиеся студенты и заняли свои места за столом.

Умная бирема с угнездившейся на мачте Совой не стала причаливать к берегу, а, ожидая, пока мы завершим свою утреннюю трапезу, бросила якорь в метрах примерно ста от берега.

— Здесь и купаться можно!

воскликнула всем довольная «мисс Каблучкова»: на этот раз она была одета по-современному: в шортах и шафрановой тенниске, а на ногах — легкие кроссовки.

Диоген пожал плечами и сказал:

— Сходим, посмотрим на Трою, а потом можно и покупаться.

Когда все поели, Лиза убрала грязную посуду в посудомоечный отдел волшебного кухонного комбайна и поспешила вслед за нами на нос. Мы между тем подвели бирему к берегу, сбросили длинные причальные мостки и сошли с них — сначала босиком в воду, с кроссовками в руках, а затем — на теплый пляжный песок, а, уже выбравшись из его рыхлых объятий и надев обувь, — гуськом вверх по тропинке вдоль небольшого ущелья. Впереди, естественно, шел Лаэртский, следом Ас-кин и Лиза, а замыкал нашу боевую философскую колонну ваш покорный слуга — Андрей Михайлович.

Мы миновали небольшую рощицу оливковых деревьев, густые заросли тамариска и еще каких-то колючих кустарников, и в итоге взобрались на возвышенность перед спускавшейся вниз равниной, откуда ветер донес до нас запах горелого мяса и хриплые гортанные выкрики дальних всадников.

Отсюда, с холма, мы увидели черневшую вдалеке Трою и огромное, вытоптанное лошадьми и людьми, поле перед городом. Запасливый Диоген достал из своего холщового подсумка подзорную трубу и три небольших бинокля: трубу взял себе, а бинокли роздал нам.

Я взял свой бинокль чуть ли не с благоговением: не фантастика ли, — наблюдать воочию знаменитую Троянскую битву? Аскин и Лиза также прильнули к своим биноклям.

Что мы увидели?

Когорты воинов своими отдельными кланами с небывалой яростью сходились и рубились между собой; в свои окуляры мы различали отдельные перекошенные от боли и гнева лица; люди кричали, залитые кровью, падали, и снова вставали, снова рубились, едва успевая прикрываться щитом от новых ударов мечом или копьем ... При этом греков (данайцев, ахейцев) отличить от троянцев (илионян) было несложно: первые были в красных султанах на шлемах, вторых — в белых. Было хорошо видно, как красные султаны постепенно теснят белые к высоким стенам Трои (Илиона), среди греков особенно выделялся высокий воин в ярко-бордовом плаще (Ахилл? Патрокл? Одиссей? Кто-то из Аяксов?). Нельзя сказать, что он руководил сражением, а скорее просто был лучшим на поле брани. Наконец, горнисты троянцев, оттесненные к стенам, протрубили сигнал отхода, ворота Трои открылись, и .... нестройной толпой хлынули обратно в город. Однако, вопреки всем канонам воинского искусства, ахейцы не стали их преследовать и, что называется, на плечах отступающих врываться в Трою, а также нестройно развернулись и, ликуя и салютуя, самим себе, двинулись в свой лагерь из шатров на берегу моря ...

Издали все это напоминало какую-то детскую игру в солдатики, но мы-то понимали, что кровь льется настоящая. Понимали, но верилось с трудом. И, наверно, потому вернувшись к вечеру на корабль, мы долго молчали, глядя в теплую звездную ночь малоазийского материка.

— Война — это всегда война, — угрюмо молвил Лаэртский. — Хорошо это или плохо, это решают боги, а не мы с вами. Война разводит в одну сторону героев и полководцев, а в другую — трусов и подлецов. Одно дело— Гектор и Ахилл, другое— Терсит, одни— храбрецы и герои, другие — трусы и дезертиры!

Лиза возразила:

— Это суждения свысока! Так неправильно говорить, Диоген! Кстати, причем тут философия?

Лаэртский усмехнулся:

  • — Я для того и показал вам Троянскую войну, чтобы вы поняли, с чего началась эгейская философия: как раз с того, что одни греки пошли войной на других греков. Отсюда уже недалеко до Пелопоннесской войны, казни Сократа и Зенона Элейского, изгнания Анаксагора и Протагора.
  • - М-да ... — сказал я, — А знаешь, Диоген, что обо всем этом писал наш поэт Саша Черный?
  • — Нет, — ответил эллин.
  • — Тогда послушай! Стихотворение называется «В детской».

«Сережа! Я прочел в папашином труде,

Что плавает Земля в воде, как клецка в миске супе ...

Так в древности учил мудрец Фалес Милетский ...»

«Иглупо!»Уверено в ответ раздался голос детский,

«Ученостью своей, Павлушка, не диви,

Не смыслит твой Фалес, как видно, ни бельмеса,

Мой дядя говорил,а он умней Фалеса,Что плавает Земля ... семь тысяч лет в крови!»

Лиза нахмурилась:

— Не перебарщивает ли ваш Саша Черный, Андрей Михайлович?

Я пристально взглянул на нее:

— Кто знает, кто знает, Лиза ...

Как видно, в этот вечер наш разговор ушел далеко от проблем античной философии. И конец ему, очевидно, положила та же «мисс Каблучкова». Она сказала, взглянув на свои ажурные часики на тонкой руке:

— А между прочим, уже два часа ночи ... Вы, мужчины, как хотите, а я пошла в свою каюту.

Мы, мужчины — я, Лаэртский и Аскин — грустно кивнули ей на прощанье. Затем, утомленные нашей отважной вылазкой на берег, также все разбрелись по своим каютам.

Одна Сова Минервы не последовала нашему примеру, а, тяжело взмахивая крыльями, продолжала черной точкой вести нашу бирему в океан эгейских бурь и философских течений.

Утром же, за неторопливым завтраком наш проводник поведал нам следующее:

Занятия философией, как некоторые полагают, начались впервые у варваровегиптян, ассирийцев, персов, вавилонян, индийцев. Но все же это большая ошибкаприписывать варварам открытия эллинов. И мы, эллины также внесли свой вклад в начало философии,и, кстати, изобрели само это слово. Философом,«любителем мудрости»,первый стал называть себя Пифагор, в это него это слово позаимствовал Платон, и дальше оно вошло в обиход каждого, кто прилагал усилия к философским занятиям.

Первыми философами у нас в Элладе считают «семь ,мудрецов», чей список, однако, бывает различным. Сюда включают Фалеса Милетского[1], Питтака Милетского, Бианта из Приены[2], Солона Афинского, Ми-сона Хенейского[3], Клеобула Лидийского[4], Анархасиса Скифского, Пери-андра Коринфского[5], Хилона Спартанского и некоторых других.

Но, прежде чем мы дойдем до семи мудрецов, нам предстоит еще познакомиться с двумя великими поэтами Эллады,Гомером и Гесиодом,ведь каждый из них также в той или иной степени был философом ....

Утром мы снова причалили к берегу, — но это был еще не город, а небольшое местечко с причалом, — село или деревня, — по-древнегречески хора. Именно здесь нам предстояло познакомиться с Гомером, великим эллинским поэтом.

Пришвартовавшись, мы сошли на скрипучие мостки местной пристани. Никто не обращал на нас внимания, каждый продолжал заниматься своим делом: рыбаки выкладывали из корзин улов — рыбу, устриц, осьминогов, торговцы торговали, зазывалы из портовых харчевен громкими голосами сзывали посетителей, лишь мальчишки, нырявшие с мостков в воду, что-то лениво крикнули нам, — но мы на это не обратили внимания.

Диоген уверенно подвел нас к одной из харчевен, — по виду наиболее приличной, — и бросил хозяину пару серебряных драхм[6]. Мы уселись за стол: подали жареную рыбу в горшочке, маслины, горячий сыр, подогретое вино, — в общем, голодным можно было остаться лишь при большом желании.

— А где же Гомер, Диоген?

спросил Аскин, которого так и подмывало желание скорее познакомиться с великим греческим бардом.

— Всему свое время, Петр, — невозмутимо ответил Лаэртский.

Гомера мы пришли слушать лишь вечером,— и не только мы, но

и вся местная хора. На берегу вечернего моря, под шум его крутобегу-щих волн, кружком возле валуна, на котором пристроился слепой старик с небрежно причесанной густой черной бородой. Он взял первую ноту на своей кифаре, и стихло всё, кроме моря, — но оно нам не мешало, — как может мешать море? — ведь сказал же в свое время Пастернак:

Приедается всё, лишь тебе не дано примелькаться,

Дни проходят, и годы проходят, и тысячи, тысячи лет,

В белой рьяности волн, прячась в белую рьяность акаций.

Может, ты-то их, море, и сводишь, и сводишь на «нет».

А Гомер уже выводил глухим баритоном свою бессмертную «Илиаду»:

Гнев, богиня, воспой Ахилесса, Пелеева сына,

Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал:

Многие души могучие славных героев низринул В мрачный А ид и самих распростер их в корысть плотоядным Птицам окрестным и псам (совершается Зевсова воля),С оного дня, как, воздвигшие спор, воспылали враждою

Пастырь народов Атрид[7] и герой Ахиллес благородный.

Вот в «Илиаде» появился, наконец, Одиссей, которому будет посвящена вторая знаменитая поэма Гомера— «Одиссея». Одиссей ведет себя как знатный феодал, барин, усмиряющий несносную чернь:

Если ж кого-либо шумного он находил меж народа,

Скиптром его поражал и обуздывал грозною речью:

«Смолкни, несчастный, воссядь и других совещания слушай.

Боле почтенных, как ты! Невоинственный муж и бессильный, Значащим ты никогда не бывал ни в боях, ни в советах.

Всем не господствовать, всем здесь не царствовать нам, аргивянам!

Нет в многовластии блага, да будет единый властитель,

Царь нам да будет единый, которому Зевс прозорливый Скиптр даровал и законы: да царствует он над другими».

Герои Гомера— фаталисты и пророки, они уже заранее знают свою судьбу. Вот что, например, возвещает знаменитый троянский герой Гектор:

Твердо я ведаю сам, убеждаясь и мыслью, и сердцем,

Будет некогда день и погибнет священная Троя,

С нею погибнет Приам и народ копьеносца Приама.

Особый разговор о нравах олимпийских богов в изложении Гомера. Все они капризны и обидчивы, мстительны в отношении людей, их забывших. Вот, например, Посейдон, повелитель морей:

В сонме их начал вещать Посейдон, земли колебателъ:«Зевс громовержец, какой человек на земле беспредельной ныне богам исповедает волю свою или помысл?

Или не видишь ты, в ночь кудреглавые мужи ахейцы Создали стену своим кораблям и пред нею глубокий Вывели ров, а бессмертным от них возданы гекатомбы?»

И в троянскую свару боги вмешиваются поминутно, — и дело доходит даже до «битвы богов», — начатой по приглашению Зевса: одни боги, естественно, сражаются на стороне греков, другие — на стороне троянцев:

Так он [Зевс] вещали возжег неизбежную брань меж богами, К брани, душой несогласные, боги с небес понеслися, Гера к ахейским судам, а за нею Паллада Афина,

Царь Посейдон многомощный, объемлющий землю, и Гермес, Щедрый податель полезного, мыслей исполненный светлых.С ними к судам и Гефест, огромный и пышущий силой,

Шел хромая; с трудом волочил он увечные ноги.

К ратям троян устремился Арей, шеломом блестящий,

Феб, не стригущий власов, Артемида, гордая луком,

Лета, стремительный Ксанф и с улыбкой прелестной Киприда[8].

Судьбу главных героев также решают олимпийцы, — и, в первую очередь, Зевс. Вот как, например, как он решает судьбу Гектора и Ахиллеса:

Зевс, распростер, промыслитель, весы золотые, на них он Бросил два жребия Смерти, в сон погружающий долгий:

Жребий один Ахиллеса, другойПриамова сына.

Взял посредине и поднял: поникнул Гектора жребий.

Тяжкий к Аиду упал; Аполлон от него удалился.

— Все это, конечно, страшно интересно, — сказала Лиза, когда Гомер закончил свою первую поэму, «Илиаду», — И Ахиллес, и Аякс, и Парис с его яблоком раздора. Только при чем тут вообще философия?

Все дружно глянули на Лаэртского, ожидая объяснений, но хитроумный эллин предпочел промолчать. Тогда объяснять пришлось мне: я прокашлялся и сказал:

- Видишь ли, Лиза, в случае гомеровского эпоса мы имеем что-то вроде мифологического зеркала, отражающего жизнь людей его эпохи. И, в первую очередь, в этом зеркале нам интересно мнение поэта о богах и то, как решают между собой проблемы люди и боги. Боги Гомера, кстати, вполне человечны; они отличаются от людей только бессмертием и обладанием сверхчеловеческими способностями. В моральном отношении они ничуть не лучше людей. И даже олимпийцы у него не есть что-то высшее, их выше Судьба и Рок.

Боги у Гомера не создают наш мир. Они вообще не делают ничего полезного, а предпочитают пировать и пить свою амброзию. Кроме того, они порой бесцеремонно вмешиваются в дела людей, причем каждый бог поддерживает своих «любимчиков», что вызывает вражду и рознь и между самими олимпийцами.

Боги также любят совершать тайные «ревизии» или «инспекции», в качестве чужестранцев или нищих навещая полисы и их царей:

Боги нередко, облекшися в образ людей чужестранных.

Входят в земные жилища, чтоб видеть своими очами,

Кто из людей беззаконствует, кто соблюдает их правду.

Не меньшею активность проявляют боги и в «Одиссее», но виноватыми у них оказываются, опять же, люди...

Слово к собранью богов обращает Зевес Олимпиец:

«Странно, как смертные люди за все нас, богов, обвиняют!

Зло все от нас, утверждают они; но не сами ли часто

Гибель, судьбе вопреки, на себя навлекают безумством?»

Счастье, по мнению Гомера, определяется слепым жребием, свою судьбу из рук богов надо получать со смирением:

Дий[9] же и низким, и рода высокого людям с Олимпа

Счастье дает без разбора по воле своей прихотливой;

Что ниспослал он тебе, то прими с терпеливым смиреньем.

Но в подлунном мире есть существа, которые не признают власти олимпийцев; вот, что, к примеру, отвечает Одиссею циклоп Полифем:

«Видно, что ты издалека иль вовсе безумен, пришелец,

Если мог вздумать, что я побоюсь иль уважу бессмертных,

Нам, циклопам, нет нужды ни в боге Зевсе, ни в прочих Ваших блаженных богах; мы породой их всей знаменитей;

Страх громовержца Зевеса разгневать меня не принудит Вас пощадить; поступлю я, как мне самому то угодно».

Один из самых интересных мест «Одиссеи» — это призывание главным героем теней (душ) мертвых — с тем, чтобы узнать дальнейшую свою судьбу; вот что говорит Одиссей:

Сам я барана и овцу над ямой глубокой зарезал;

Черная кровь полилася в нее, и слетелись толпою

Души усопших, из темные бездны Эреба поднявшись:

Души невест, малоопытных юношей, опытных старцев,

Дев молодых, о утрате недолгия жизни скорбящих.

Среди душ мертвых появляется и душа убитого под Троей Ахиллеса; Одиссей ведет беседу с ним и, в частности, делает ему следующий комплимент:

«Здесь же, над ,мертвыми царствуя, столь же велик ты, как в жизни

Некогда был; не ропщи же смерть, Ахиллес богоравный»

Так говорил я, так и он ответствовал, тяжко вздыхая:

«О, Одиссей, утешения в смерти мне дать не надейся;

Лучше б хотел я, живой, как поденщик, работая в поле,

Службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный,

Нежели здесь, над бездушными мертвыми царствовать, мертвый».

Гомер также признает природу людей различной:

Люди не сходны, те любят одно, а другие другое.

Судьба каждого человека в гомеровском мире уже отчасти предопределена, и даже боги не всегда могут вносить в нее тот или иной исход. И хотя Гомер не такой моралист, каким будет впоследствии Гесиод, идея справедливости ему также не чужда, — особенно этот ракурс чувствуется в «Одиссее», когда Одиссей по-справедливому «воздает должное» женихам Пенелопы:

Горе тому, кто себе на земле позволяет неправду!

Должно в смиренье, напротив, дары от богов принимать нам.

«Одиссею» мы послушали на следующий день, — и, например, на Аскина и меня она произвела куда большее впечатление, чем «Илиада». А вот «мисс Каблучковой», например, «Одиссея» совсем не понравилась. Когда мы спросили Лизу «Почему?», она в ответ лишь разражено фыркнула. Впрочем, объяснение было и без того очевидным: ведь почти каждая современная женщина так или иначе примеряет на себя роль Пенелопы и почти каждой современной женщине эта роль решительно не нравится ...

На четвертый день нас ждала встреча с Гесиодом. Для этого мы также выбрали неприметный рыбацкий причал в хоре (округе), где располагался рынок (агора), и куда любили захаживать все местные земледельцы-крестьяне, — среди которых мы и встретили Гесиода.

Он представлял собой,— в отличие от Гомера,— еще крепкого мужчину, — с чуть посеребренной бородой, но слегка мрачного и отстраненного вида. Было видно, что жизнь ему не удается, отчего

у Гесиода появились две очевидные склонности: склонность

к сочинению поэм и склонность к нравоучениям.

Вместе с ними и еще двумя односельчанами поэта мы зашли в одну из харчевен, и Гесиод охотно прочитали нам некоторых фрагменты двух своих знаменитых поэм — «Труды и дни» и «Теогония».

Первая поэма — это было нравоучительное наставление непутевому Персу, брату Гесиода, который промотал свою часть наследства, а потом, подкупив судей, бесцеремонно отсудил себе и долю Гесиода, которую так же промотал и остался нищим.

Поэма начиналась так:

Вас, пиерийские Музы, дающие песнями славу,

Я призываю, — воспойте родителя вашего Зевса!

Слава ль кого посетит, неизвестность ли, честь иль бесчестьеВсе происходит по воле великого Зевса-владыки.

Силу бессильному дать и в ничтожество сильного ввергнуть, Счастье отнять у счастливца, безвестного вдруг возвеличить, Выпрямить сгорбленный стан или спину надменному сгорбитьОчень легко громовер.жцу Крониду[10], живущему в вышних.

Глазом и ухом внимай мне, во всем соблюдай справедливость,

Я э/се, о, Перс, говорить тебе чистую правду желаю.

Знай же, что две существует различных Эриды на свете,

А не одна лишь всего. С одобрением отнесся б разумный К первой. Другая достойна упреков. И духом различны:

Этасвирепые войны и злую вражду вызывает,

Грозная. Люди не любят ее. Лишь по воле бессмертных Чтут они против.желанья тяжелую эту Эриду.

Первая раньше второй ро.ждена многосумрачной Ночью;

Ме.жду корнями земли поместил ее кормчий всевышний,

Зевс, в эфире живущий, и более сделал полезной:

Эта способна понудить к труду и ленивого даже;

Видит ленивец, что рядом другой близ него богатеет,

Станет и сам торопиться с насадками, с севом, с устройством Дома. Сосед соревнует соседу, который к богатству Сердцем стремится. Вот эта Эрида для смертных полезна.

Зависть питает гончар к гончару и к плотнику плотник;

Нищему нищий, певцу э/се певец соревнуют усердно.

Перс! Глубоко себе в душу сложи, что тебе говорю я:

Не поддавайся Эриде злорадной, душою от дела Не отвращайся, беги словопрений судебных и тяжеб.

Некогда времени тратить на всякие тяжбы и речи Тем, у кого невелики в дому годовые запасы Вызревших зерен Деметры, землей посылаемых людям,

Пусть, кто этим богат, затевает раздоры и тяжбы Из-за чужого достатка. Тебе .же совсем не пристало б

Сызнова так поступать: но давай-ка рассудим сейчас же Спор наш с тобою по правде, чтоб было приятно Крониду.

Мы уж участок с тобой поделили, но много другого,

Силой забравши, унес ты и славишь царей-дароядцев,

Спор наш с тобою вполне, как желалось тебе, рассудивших.

Дурни не знают, что больше бывает, чем все, половина,

Что на великую пользу идут асфодели и мальва.

Скрыли великие боги от смертных источники пищи:

Иначе каждый легко бы в течение дня наработал Столько, что целый бы год, не трудяся, имел пропитанье.

Тотчас в дыму очага он повесил бы руль корабельный,

Стала б ненужной работа волов и выносливых мулов.

Мы слушали с большим интересом, только Лиза слегка недоумевала: где же здесь философия? Но вот, наконец, Гесиод стал рассказывать свою знаменитую концепцию «золотого века»: самые лучшие времена были в прошлом, и с тех пор человеческая жизнь все ухудшается, ухудшается и ухудшается, все хужает, хужает, хужает ...

Всего у Гесиода было пять поколений людей: золотое, серебряное, медное, героическое и нынешнее, железное:

Если желаешь, тебе расскажу хорошо и разумно Повесть другую теперь. И запомни ее хорошенько.

Создали прежде всего поколенье людей золотое Вечноживущие боги, владельцы жилищ олимпийских,

Был еще Крон-повелитель в то время владыкою неба.

Жили те люди, как боги, со спокойной и ясной душою,

Горя не зная, не зная трудов. И печальная старость К ним приближаться не смела. Всегда одинаково сильны Были их руки и ноги. В пирах они жизнь проводили.

А умирали, как будто объятые сном. Недостаток Был им ни в чем неизвестен. Большой урожай и обильный Сами давали собой хлебодарные земли. Они же,

Сколько хотелось, трудились, спокойно сбирая богатства,Стад обладатели многих, любезные сердцу блаженных.

После того как земля поколение это покрыла,

В благостных демонов все превратились они поземельных Волей великого Зевса: людей на земле охраняют,

Зорко на правые наши дела и неправые смотрят.

Тьмою туманной одевшись, обходят всю землю, давая Людям богатство. Такая им царская почесть досталась.

%

После того поколенье другое, у.ж много похуже,

Пз серебра сотворили великие боги Олимпа.

Было не схоже оно с золотым ни обличьем, ни мыслью.

Сотню годов возрастал человек неразумным ребенком,

Дома близ матери доброй забавами детскими тешась.

А, наконец, возмужавши и зрелости полной достигнув,

Жили лишь малое время, на беды себя обрекая Собственной глупостью: ибо от гордости дикой не в силах Были они воздержаться, бессмертным служить не желали,

Не приносили и жертв на святых алтарях олимпийцам,

Как по обычаю людям положено. Их под землею Зевс-громовержец сокрыл, негодуя, что почестей люди Не воздавали блаженным богам, на Олимпе живущим.

После того как земля поколенье и это покрыла,

Дали им люди названье подземных смертных блаженных,

Хоть и на месте втором, то в почете у смертных и эти.

%

Третье родитель Кронид поколенье людей говорящих,

Медное создал, ни в чем с поколеньем несхожее прежним.

С копьями. Были те люди могучи и страшны. Любили Грозное дело Арея[11], насильщину. Хлеба не ели.

Крепче железа был дух их могучий. Никто приближаться К ним не решался: великою силой они обладали,

И необорные руки росли на плечах многомощных.

Были из меди доспехи у них и из меди .жилища,

Медью работы свершали: никто о железе не ведал.

Сила ужасная собственных рук принесла им погибель.

Все низошли безыменно: и, как ни страшны они были,

Черная смерть их взяла и лишила сияния солнца.

3А

После того как земля поколенье и это покрыла,

Снова еще поколенье, четвертое, создал Кронион На многодарной земле, справедливее прежних и лучше,Славных героев божественный род. Называют их люди Полубогами: они на земле обитали пред нами.

Грозная их погубила война и ужасная битва.

В Кадмовой области славной одни свою жизнь положили,

Из-за Эдиповых стад подвизаясь у Фив семивратных;

В Трое другие погибли, на черных судах переплывши Ради прекрасноволосой Елены чрез бездны морские.

Многих в кровавых боях исполнение смерти покрыло;

Прочих к границам земли перенес громовержец Кронион,

Дав пропитание им и жилища отдельно от смертных.

Сердцем ни дум, ни заботы не зная, они безмятежно Близ океанских пучин острова населяют блаженных.

Трижды в году хлебодарная почва героям счастливым Сладостью равные меду плоды в изобилье приносит.

И, наконец, Гесиод дал убийственную характеристику последнего, железного, современного ему поколения:

Если бы мог я не .жить с поколением пятого века!

Раньше его умереть я хотел бы иль позже родиться.

Землю теперь населяют железные люди. Не будет Им передышки ни ночью, ни днем от труда и от горя,

И от несчастий. Заботы тяжелые боги дадут им.

(Все же ко всем этим бедам примешаны будут и блага.

Зевс поколенье людей говорящих погубит и это

После того, как на свет они станут рождаться седыми.)

Детис отцами, с детьмиих отцы сговориться не смогут. Чуждыми станут товарищ товарищу, гостюхозяин.

Больше не будет меж братьев любви, как бывало когда-то.

Старых родителей скоро совсем почитать перестанут;

Будут их яро и зло поносить нечестивые дети Тяжкою бранью, не зная возмездья богов; не захочет Больше никто доставлять пропитанья родителям старым.

Правду заменит кулак. Города подпадут разграблению.

И не возбудит ни в ком ува.женья ни клятвохранитель,

Ни справедливый, ни добрый. Скорей наглецу и элодею Станет почет воздаваться. Где сила, там будет и право.

Стыд пропадет. Человеку хорошему люди худые Лживыми станут вредить показаннями, ложно кчяняся.

Следом за каждым из смертных бессчастных пойдет неотвязно Зависть злорадная и злоязычная, с ликом ужасным.

Скорбно с широкодорожной земли на Олимп многоглавый,

Крепко плащом белоснежным закутав прекрасное тело,

К вечным богам вознесутся тогда, отлетевши от смертных, Совесть и Стыд. Лишь одни жесточайшие, тяжкие беды Людям останутся в жизни. От зла избавленья не будет.

Лиза обернулась ко мне и тихо спросила:

— Неужели, Андрей Михайлович, все так плохо сейчас?

Я пожал плечами:

  • — Таково мнение Гесиода. А разве ты с ним не согласна, Лиза? «Мисс Каблучкова» нахмурилась:
  • — Не согласна и даже очень.

В спор вступил мудрый Аскин:

  • — Для всякого поколения, Лиза, характерно идеализировать прошлые эпохи и весьма критически относиться к современности. И Гесиод в данном случае не исключение! Правда, Андрей Михайлович?
  • — Да уж как посмотреть, Петя. Сейчас, например, в России, «правду заменил кулак», как и утверждает ныне Гесиод. А вот в советское время этого не было!
  • — Значит, — хладнокровно парировал Аскин, — для вас «золотой век» и есть советский период! Разве не так?

Аскин, как всегда, был прав: возразить ему было нечем. И мы продолжили слушать Гесиода:

Слушайся голоса правды, о, Перс, и гордости бойся!

Гибельна гордость для малых людей. Да и тем, кто повыше,

С нею прожить нелегко; тяжело она ляжет на плечи,

Только лишь горе случится. Другая дорога надежней:

Праведен будь! Под конец посрамит гордеца непременно Праведный. Поздно, уже пострадав, узнает это глупый.

Там же, где суд справедливый находят и житель туземный,

И чужестранец, где правды никто никогда не преступит,Там государство цветет, и в нем процветают народы;

Мир, воспитанью способствуя юношей, царствует в крае;

Войн им свирепых не шлет никогда Громовержец-владыка.

И никогда правосудных людей ни несчастье, ни голод Не посещают. В пирах потребляют они, что добудут:

Пищу обильную почва приносит им; горные дубы Желуди с веток дают и пчелиные соты из дупел.

Еле их овцы бредут, отягченные шерстью густою,

Жены детей им рожают, наружностью схожих с отцами.

Всякие блага у них в изобилье. И в море пускаться Ну.жды им нет: получают плоды они с нив хлебодарных.

%

Перс! Хорошенько запомни душою внимательной вот что:

Слушайся голоса правды и думать забудь о насилье.

Ибо такой для людей установлен закон Громовержцем:

Звери, крылатые птицы и рыбы, пощады не зная,

Пусть поедают друг друга: сердца их не ведают правды.

Людям э/се правду Кронид даровалвысочайшее благо.

Если кто, истину зная, правдиво дает показаньяСчастье тому посылает Кронион широкоглядящый.

Кто ж в показаньях с намереньем лжет и неправо клянется,

Тот, справедливость разя, самого себя ранит .жестоко.

Жалким, ничтожным у мужа такого бывает потомство;

А доброклятвенный муж и потомков оставит хороших.

Далее у Гесиода пошла «апология труда и справедливости»:

Труд человеку стада добывает и всякий достаток,

Если трудиться ты любишь, то будешь гораздо милее Вечным богам, как и людям: бездельники всякому мерзки.

Нет никакого позора в работе: позорно безделье,

Если ты трудишьсяскоро богатым, на зависть ленивцам, Станешь. А вслед за богатством идут добродетель с почетом. Хочешь бывалое счастье вернуть, так уж лучше работай,

Сердцем к чужому добру перестань безрассудно тянуться И, как советую я, о своем пропитанье подумай.

%

Друга зови на пирушку, врага обходи приглашеньем.

Тех, кто с тобою живет по соседству, зови непременно:

Если несчастье случится,когда еще пояс подвяжет Свойственник твой! А сосед и без пояса явится тотчас.

Точно отмерив, бери у соседа взаймы: отдавая,

Меряй такою же мерой, а можешь,так даже и больше,

Чтобы наверно и впредь получить, коль нужда приключится.

Выгод нечистых беги: нечистая выгодагибель.

Тех, кто любит,люби; если кто нападет,защищайся.

Только дающим давай; ничего не давай не дающим.

Всякий дающему даст, не дающему всякий откажет.

Датьхорошо; но насильно берущего смерть ожидает.

%

Кару блаженных бессмертных навлечь на себя опасайся,

Также не ставь никогда наравне товарища с братом.

Раз же, однако, поставил, то зла ему первым не делай И не обманывай, чтобы язык потрепать. Если ж сам он Первый тебя обижать или словом начнет, или делом,

Это попомнив, вдвойне отплати ему. Если же снова В дружбу с тобой он захочет вступить и обиду загладить,

Не уклоняйся: друзей то и дело менять не годится.

Только чтоб видом наружным не ввел он тебя в заблужденье!

Слыть нелюдимым не надо, не надо и слыть хлебосолом;

Бойся считаться товарищем злых, ненавистником добрых.

%

Эти вот дни для людей земнородныхвеликая польза.

Прочие всеничего не несущие дни, без значенья.

Каждый различное хвалит. Но толком лишь мало кто знает.

То, словно мачеха, день, а другой разкак мать, человеку,

Тот меж людьми и блажен и богат, кто, все это усвоив,

Делает дело, вины за собой пред богами не зная,

Птиц вопрошает и всяких деяний бежит нечестивых.

— Уф-ф! — вздохнул Аскин, когда Гесиод окончил. — Тяжелое дело — эти труды и дни ...

И мы полностью согласились с ним.

Во второй поэме, — она называлась «Теогония» («Рождение богов») — разговор шел уже только о богах, и потому она показалась нам не особенно интересной. Но, тем не менее, вот ее краткое содержание:

Сначала был Хаос. Затем появились Гея-земля и Уран-небо. После появились Нюкта-ночъ, Эрос-любовь, Эреб-мрак. Гея, сочетавшись с Ураном, рождает ужасных Титанов. Титаны восстают против Урана, и младший из Титанов, Крон, предок Зевса, оскопляет отца.

Под влиянием этого страшного преступления Нюкта-ночъ рождает обман, сладострастие, Старость, Смерть, Печаль и много еще чего плохого для будущих людей.

От Крон рождается Зевс. Зевс побеждает Титанов и сбрасывает в Тартар. Отныне он главный бог и громовержец. От Зевса появляются все другие боги ...

Потом у Гесиода пошло нудное и малозавлекательное перечисление всех жен Зевса и детей — богов и героев, кои от этих жен родились ...в общем, мы стали зевать, а потом, вежливо поблагодарив Гесиода, пото-ропились сним расстаться ... да и было уже поздно: нас ждала наша бирема, а на следующий день — прибытие в Милет и знакомство с Милетской школой.

И вот ранним утром, на четвертый день нашего плавания, мы вошли в Львиную гавань города Милета. Два огромных бронзовых льва приветствовали нас с обоих концов мола, когда мы проходили сквозь узкий проход в акваторию порта.

Вообще-то, как пояснил Диоген, Львиная бухта предназначена в основном для военных кораблей; для торговых же существует другая бухта— Театральная. Но сегодня в городе начинаются большие праздники — Дельфинин, и сейчас в Театральной бухте скопилось столько судов с разных концов мира, что милетцы были вынуждены часть гостей завернуть в свой военный порт.

И, действительно, мы увидели слева от себя доки, где впритык, нос носом друг к другу стояло не менее тридцати боевых триер, чьи грозные тараны, как известно, способны пробить борт любого другого деревянного судна. И пусть сейчас эти тараны ласково, как спины атомных подлодок, омывала морская волна, но где-нибудь в открытом море нашей небольшой биреме лучше было бы с ними не встречаться!

Прямо впереди, над нами возвышалось святилище Аполлона Дель-финийского: его высокая крыша освещалась восходящим солнцем, чьи оранжевые лучи пробивались к нам с закрытого высокого холмами пурпурного горизонта. На носу нашего корабля стояла Лиза, чья фигурка также казалась оранжевой в восхитительных рассветных красках.

А мне сразу вспомнилась песенка из детских позабытых лет:

Оранжевое солнце,

Оранжевая мама,

Оранжевое небо,

Оранжевый я!

Между тем наша бирема сделала очередной крутой разворот, подойдя вплотную к пирсу, и вскоре наш капитан и швартовый Диоген Лаэртский ловко перекинул причальный канат на берег и неуклюжий стражник на милетском берегу суетливо накинул его на вбитый в землю четырехугольный столб.

На наш корабль по причальным мосткам ринулись местные таможенники, но Диоген, встретив их на носу корабля, сунул им под нос перстень с печатью местного городского Совета, дававшего право на освобождение от досмотра и всяких пошлин. Чиновники заизвинялись и, откланявшись, покинули нашу бирему.

— Ну что же, — сказал наш капитан, весело глядя им в спину, — таможенные формальности пройдены и, думаю, можно собираться на экскурсию по Милету. Как вы полагаете?

Мы полностью согласились с ним, и через полчаса дружной компанией, за небольшую плату сдав наш корабль под охрану местным стражникам, с заметной робостью двинулись по заполненной тюками товаров и толпами людей портовой набережной.

Было немного страшно и непривычно среди этих жителей давно минувшей эпохи, — с их грубостью, развязностью, непристойными жестами, жадными взглядами на нашу хорошенькую спутницу, но ради знакомства с великими философами прошлого мы были готовы пройти и это испытание.

Наш путь лежал вверх, от широкой набережной, вымощенной белыми мраморными плитами и заставленной каменными складами и хранилищами — к агоре и святилищу Аполлона.

Здесь, в портике храма Аполлона, происходило невиданное для Эллады событие — собрание самых великих на сегодняшний день мудрецов Греции. Между ними происходило что-то вроде творческое конкурса: каждый должен был сформулировать короткое изречение, в котором, по мнению самого мудреца, выражена наиболее значимая для эллинов и вообще для всех людей мысль.

Всего мудрецов было семеро — афинянин Солон, лаконец (спартанец) Хилон, представитель острова Лесбоса Питтак, коринфянин Пери-андр, скиф Анархасис, самосец Ферекид, и, наконец, приенец Биант. Вообще мудрецов должно было быть больше, но некоторые, как миле-тянин Фалес или лидиец Клеобул, отказались прибыть на это собрание.

Первым выступил Солон, которому в будущем предстояло править Афинами и провести там знаменитые демократические реформы. Он предложил три афоризма: «Жизни конец наблюдай!», «Не советуй угодное, советуй лучшее», «Слово есть образ дела».

Затем слово взял Хилон, представитель Спарты. Он выдвинул на рассмотрение судей аж четыре афоризма:

  • — «На непосильное не посягай!»
  • — «За порукою — расплата!»
  • — «Счастлив тиран, который умер у себя дома своей смертью!»
  • — «Познай самого себя»!

Лиза, наблюдавшая всё это очень внимательно, заметила мне:

— Вообще-то, Андрей Михайлович, я слышала, что последнее изречение приписывается Сократу.

Я пожал плечами:

— В античной мудрости, особенно ранней, много чего перепуталось. Изречение, о котором ты говоришь, приписывается и Хилону, и Сократу, и Фалесу, и дельфийскому оракулу, и еще много кому еще.

Третье выступление было у Питтака. Его афоризмы были следующие:

  • — «Лишку ни в чем!»
  • — «Половина — больше целого!»
  • — «Лучше простить, чем мстить!»

Четвертым выступил коринфянин Периандр. Изречения у него были такие:

  • — «Сдерживай гнев!»
  • — «В усердии — всё!»

Пятым речь держал наш земляк, представитель Скифии, Анархасис. Он предложил следующие афоризмы:

  • — «Обуздывай язык и чрево!»
  • — «Если смолоду не выносишь вина, то в старости придется носить воду!»

После этого выступления мы подошли к Анархасису, чтобы поговорить о нем и о его родине, — ведь впоследствии мы договорились представляться другим философам «скифами». Анархасис был настроен вполне доброжелательно и рассказал нам много чего интересного и, в частности, один любопытный эпизод:

  • — Однажды в Афинах ко мне подошел местный софист и вступил со мной в спор. Не сумев меня переспорить своими аргументами, он сорвался и стал кричать на весь портик: «Ты, скиф, — варвар и пьяница! Твоя Скифия— это вечный позор для тебя!». И, как вы думаете, что я ему ответил?
  • — Что? — спросил Аскин.
  • Мне позор моя родина, а ты позор своей родине
  • — Лучше и не скажешь, уважаемый Анархасис! пробормотал я.

Шестым выступал самосец Ферекид. Его изречения были такие:

  • — «Мысль — превыше всего между людей на земле».
  • — «Нельзя достичь истины, собирая всё, что известно о богах».

И, наконец, последнее, седьмое слово было у представителя Приен Бианта:

  • — «Худших везде большинство!»
  • — «Благородно перенести перемену к плохому!»
  • — «О богах говори, что они есть!»

Наконец, судьи удалились на совещание, а я обратился к Лизе и Петру:

— О семи мудрецах существует следующая анонимная эпиграмма:

Семь мудрецов: называю их родину, имя, реченье:

«Мера важнее всего»,Клеобул выговаривал Лидский,

В Спарте «Познай самого себя!»проповедовал Хилон, Сдерживать гнев увещал Периндр, уроженец Коринфа,

«Лишку ни в чем!»поговорка была митиленца Питтака,

«Жизни конец наблюдай!»повторялось Солоном Афинским, «Худших везде большинство!»говорилось Биантом Приенским, «Ни за кого не ручайся!Фалеса Милетского слово.

— Здорово! — воскликнул Аскин, а тем временем милетские судьи пришли, наконец, к единому мнению, и председатель жюри поднялся, чтобы объявить результат. Все затихли, и мы вчетвером также обратились в слух.

Глава конкурса прокашлялся и громко объявил:

— Лучшим изречением признано изречение Периандра «В усердии — всё!»!!!

Собравшиеся дружно зааплодировали, а Периандр, раскрасневшись, стал кланяться и пошел получать свой венок...

  • — Странный выбор! Вам это не кажется, Андрей Михайлович? Почему именно Периандр и это изречение? — это сказала Лиза.
  • — Может, потому, что здесь, в Милете, его боятся? Он же все-таки тиран! — предположил Аскин.
  • — Не думаю, Петя, что это так, — ответил я, — Просто так понравилось судьям и все! Но бог с ним, этим конкурсом,— нам пора знакомиться с Милетской школой ...

После такого приятного знакомства с выдающимися греческими мудрецами у нас высвободилась вторая половина дня для посещения «отказника» — Фалеса Милетского, и после небольшой прогулки и глазенья по городу мы направились на его окраину, где подле многоступенчатого храма Афины в скромном одноэтажном доме жил сам философ. Как раз сегодня в одном из портиков храма Гермеса, что вблизи его дома, он читал своим ученикам небольшую лекцию о происхождении мира. Наш проводник, однако, не присутствовал на этой лекции: он сказал, что у него есть какие-то свои дела в Милете (местные анекдоты собирать, что ли?) и покинул нас до вечера. Потому слушать первого представителя Милетской школы и в целом Ионийской философии мы отправились втроем.

Испросив разрешения у храмового служки, мы присели на пустующую крайнюю скамью и стали внимательно слушать Фалеса.

Он, неторопливо расхаживая по галерее, рассказывал:

Всему началоОкеан, Вода. Земля, суша, плавает в ней, словно корабль. Сама суша также в значительной степени состоит из воды. Водаона всё во всем. Но одновременно это не простая вода. Этовода божественная, разумная. Эта вода одушевленная, точно так же как одушевлены все вещи в мире. Почему, например, магнит притягивает э/селезо? Потому что у магнита с железом родственные души!

Душа бессмертна. После смерти человека души не умирают, а попадают на звездное небо. Поведение звезд предсказуемо: можно предугадать их движения и затмения. Затмения бывают и у Солнца, их также можно предсказать.

— Что Фалес и сделал первым среди эллинов— в 585 г. до нашей эры, — шепнул я Лизе и Аскину.

Между тем Фалес, оставив тему Океана, перешел к вопросу о богах:

Мир полон богов. Они не обязательно находятся на небе, а как бы присутствуют везде: в воде, воздухе, земле и огне. Они определяют судьбу всего нашего мира и в том числе и наши судьбы. Каждому человеку они чертят свою судьбу, и он лишь исполняет предначертания богов, не в силах уклониться от рока ...

  • — Традиционный фатализм эллинов, — шепнул мне Аскин, — А насчет богов — это что, политеизм, Андрей Михайлович?[12]
  • — Это не только политеизм, это еще и пантеизм, — заметил я[13].

По моей просьбе сидевший рядом со мной один из учеников Фалеса показал мне восковую дощечку, на которой были записаны изречения Фалеса, и которые ему, ученику, предстояло вызубрить. Я стал изучать их, а Лиза и Аскин делали то же самое через мое плечо.

Вот как выглядели ключевые афоризмы Фалеса:

Древнее всего сущегобог, ибо он не рожден,

Прекраснее всегомир, ибо он творение бога,

Огромнее всегопространство, ибо оно обьемлет всё,

Быстрее всегоум, ибо он обегает всё,

Сильнее всегонеизбежность, ибо она властвует над всем,

Мудрее всеговремя, ибо оно раскрывает всё.

  • — Как интересно! — воскликнула Лиза и повторила:
  • — Мудрее всего — время, ибо оно раскрывает всё!
  • — Ты запиши, а то забудешь, — сказал ей ехидный Аскин.
  • — Не забуду! — отпарировала Лиззи, и поправила на худеньком плечике отворот непривычного ей пеплоса.

Я тем тронул ученика Фалеса за плечо:

  • — У учителя есть семья?
  • — Нет, — ответил ученик, — когда его покойная мать заставляла его жениться в юности, он ответил: «Слишком рано!». А когда он подступила к нему уже повзрослевшему, он сказал: «Слишком поздно!». А на вопрос, почему он не захотел иметь детей, он обычно отвечает так: «Потому что я слишком люблю их!».
  • — Забавное оправдание ... — пробормотал я.

Тем временем Фалес окончил лекцию и обратился к ученикам с предложением задать ему вопросы, — совершенно так же, как и я поступаю в конце своей лекции.

Вот какие это были вопросы, и как отвечал на них философ:

Ученик: Скажите, учитель, существует ли разница между жизнью и смертью?

Фалес: Не существует никакой разницы!

Ученик (ехидно): Почему же вы тогда не умрете, учитель?

Фалес: Именно поэтому! (общий смех аудитории)

Другой ученик: Скажите, учитель, что возникло раньше — ночь или день?

Фалес: Ночь возникла раньше на один день.

Третий ученик: Учитель! Могут ли люди скрыть от богов свои дурные дела?

Фалес: От богов нельзя скрыть даже дурное помышление!

Четвертый ученик: Скажите, учитель, что на свете трудно и что легко?

(Аскин шепнул мне: «Вопросы как у Маяковского: что такое хорошо и что такое плохо?». Я в ответ пожал плечами: «Что ты хочешь, Петр? Мы присутствуем при самом рождении философской мудрости!»)

Фалес: Трудно — познать себя, легко — советовать другому.

Тот же ученик: А что есть на свете приятнее всего?

Фалес: Удача!

(Мне же вспомнилась строчка из песни Александры Пахмутовой и Николая Добронравова: «Удача— награда за смелость!». Я тут же привел эту строчку настырному четвертому ученику: он одобрительно кивнул головой и тут же занес этот афоризм на свою табличку, — определенно, как пример глубокой мудрости, переданной ему потомками из далекого будущего).

Пятый ученик: Учитель, а что вы видели небывалого в своей жизни?

Фалес (улыбнувшись): Тирана в старости[14].

Шестой ученик: А когда легче всего сносить несчастье?

Фалес: Когда видишь, что врагам еще хуже.

Седьмой ученик: А какая жизнь самая лучшая, учитель?

Фалес: Когда мы не делаем сами того, что осуждаем в других.

Я обернулся к Лизе и Петру:

  • — «Золотое правило морали»!
  • — Что-что? — удивились мои студенты.

Я терпеливо разъяснил:

— Фалес сейчас привел «золотое правило морали» — так называется в этике этот принцип. Другая формулировка принадлежит Конфуцию: «Не делай другим то, что не желаешь себе».

Восьмой ученик: А чувствуете ли вы себя, учитель, счастливым?

Фалес: Я благодарен своей судьбе хотя бы по трем причинам: во-первых, что родился человеком, а не животным; во-вторых, что родился мужчиной, а не женщиной; в-третьих, что родился эллином, а не варваром ...

Лиза громко фыркнула и тем самым обратила на себя внимание. Фалес заметил нас, и, подойдя вплотную, спросил:

— Вы кто, чужеземцы? Откуда приехали и зачем пришли сюда?

Мы трое — я, Петр и Лиза — растерянно переглянулись между собой. Наконец я прочистил горло негромким покашливанием и смиренно представился:

— Дорогой Фалес! Мы, ничтожные варвары из далекой Скифии, прослышав о твоей прославленной школе, прибыли сюда, в Милет, чтобы здесь увидеть тебя и еще семерых великих мудрецов Эллады. Мы счастливы, как люди золотого века, видя тебя воочию и слыша твой необыкновенный рассказ об Океане и богах ...

На этом месте я замялся, не зная, как продолжить свое по-восточному цветастое изъявление чувств ... Но Фалес остановил меня жестом:

  • — Не надо много речей! Многоречие не научает разуму! Я рад, что у меня в школе гости из далекой Скифии — оттуда, откуда родом славный Анархасис! Приглашаю вас завтра на мой диспут с критянином Эпименидом, — здесь же, в начале сумерек.
  • — Спасибо! — поблагодарили мы все втроем и кивнули головой, а Лиззи даже сделала нечто вроде легкого книксена. И поскольку занятия завершились, мы покинули школу Фалеса.
  • — Пойдем завтра к нему на диспут, Андрей Михайлович? — спросила меня «мисс Каблучкова».

Я отрицательно покачал головой:

  • — Не сможем. Я еще утром разговаривал по поводу завтрашнего дня с Лаэртским: у нас там по плану Анаксимандр.
  • — Как жаль! — вздохнула девушка. — У него было так интересно!

Аскин между тем решал другую проблему:

  • — Эпименид, критянин— что-то знакомое ... А! (он хлопнул себя по лбу) Это, наверно тот самый критянин, который сформулировал знаменитый «парадокс лжеца». Помните, Андрей Михайлович?
  • — Я-то помню. А вот Лиза?
  • — Впервые слышу, — честно призналась девушка.
  • — Ну вот! — усмехнулся Аскин и стал рассказывать:
  • — Эпименид сказал, что все критяне лгуны. Эпименид сам критянин. Значит, он лгун. Если он лгун, то тогда его характеристика критян как лгунов, неверна. Следовательно, критяне вовсе не лгуны и Эпименид говорит правду. Так Эпименид лгун или не лгун? Лиза, твое мнение?
  • — Мое мнение следующее, — заявила «мисс Каблучкова». — Надо возвращаться на корабль: я уже достаточно проголодалась.
  • — Так мы туда и идем, Лиза, — заметил я. — А что касается Эпиме-нида, то, помимо своего знаменитого парадокса, он еще был еще и известным врачом, землеустроителем и жрецом: например, однажды он сумел остановить распространение моровой язвы в Афинах, а также, как утверждает наш Диоген, первым стал воздвигать храмы богам в нужных местах и научил эллинов очищать дома и поля, — в агрономическом смысле, наверно.
  • - Какие они все разносторонние, эти древние философы! — вздохнула Лиза, видно, сетуя на свою собственную односторонность.

Я пожал плечами:

— Такое было время — вот и весь сказ.

За ужином я сказал Петру и Лизе:

Фалес был знаменит в Греции, не только как философ, но и как ученый и инженер. Помимо предсказания солнечного затмения, он разработал первый солнечный календарь в Греции, т. е. разделил год на 365 дней, выделив в нем 12 месяцев по 30 дней, и еще прибавив пять дней в конце последнего месяца; сделал ряд открытий в области геометрии (например, ему приписывается доказательство знаменитой «теоремы Фалеса»о двух секущих,та самая, что изучается нами еще в пятом классе); выдвинул первую в мире гипотезу о причине разливов Нила, неправильно полагая их во встречном северном ветре; проводил каналы и строил мосты.

  • — А вы знаете, какие слова я еще записала у Фалеса? — сказала Лиза.
  • — Ну, какие? — спросили мы с Петром.

Лиза показала нам свой блокнот:

«Ищи что-нибудь мудрое, выбирай что-нибудь доброе,так ты уймешь пустословие болтливых людей!»

— Прекрасный афоризм! — похвалил я и ее, и Фалеса. — Пусть он будет нашим девизом в этом путешествии!

С тем мы и отправились по своим каютам — до утра.

А под самую полночь на корабль вернулся Диоген, и первым делом он перевел наш волшебный компас на пятнадцать лет вперед: Фалеса уже к тому времени не было свете, а его ученик Анаксимандр переживал свое «акмэ» — пору творческого расцвета.

Школа Анаксимандра располагалась в том же самом портике, где учил ранее Фалес и потому можно считать, что Анаксимандр фактически продолжал дело Фалеса. Однако суть учения явно изменилась: вместо Воды и Океана речь у Анаксимандра речь шла о ранее неслыханном и никем невиданном «апейроне»:

Всему началоАпейрон, Беспредельное. Он жеоснова всего сущего. Онвсё во всем. С него всё начинается и им всё кончается; в него всё уходит и из него всё происходит. Апейрон не знает старости, он вечен и неуничтожим.

Апейрон сам воспроизводит себя. Вращаясь, он выделяет парные противоположности: влажное и сухое, холодное и теплое. Комбинируя между собой, эти противоположности образуют стихии: землю (сухое и холодное), воду (вла.жное и холодное), воздух (влажное и горячее), огонь (сухое и горячее). В центре мираземля, суша. Вокруг нее вращаются как бы три колеса, обода, наполненные космическим огнем. С Земли они невидимы: но огонь, просматриваемый сквозь отверстия нижнего ободазвезды; огонь, который мы видим сквозь средний ободЛуна, а огонь, наблюдаемый сквозь верхний ободСолнце. Дви.жением всех трех ободов объясняются видимые движения звезд, планет, Луны и Солнца.

Апейрон самодовлеющ: он управляет всем. Разрушение земли, огня, воды и воздуха возвращает вещи в состояние апейрона. Апейронэто безмерность, противоположная мере.

Очень интересной и даже немножечко забавной показалась Лизе Анаксимандрова теория происхождения жизни и человека. Вот как она примерно выглядела:

Всё живое зародилось на границе моря и сушииз ила и под воздействием солнца. Сначала живые существа жили в море; зателі некоторые из них вышли из воды и, сбросив чешую, етапи сухопутными животными. Человек зародился и сформировался в чреве огромной рыбы. Зателі эту рыбу выбросило на берег, где уже сформировавшийся человек распорол ей брюхо и вышел на сушу ...

Ехидная Лиза не могла не позволить себе уточнить у философа один важный для нее момент. Она встала, выбросила руку, как школьница, и смело спросила у него:

— А кто был этот человек — мужчина или женщина?

Анаксимандр осекся на полуслове, а вся дюжина учеников дружно

повернули головы на Лизу: подумать только, женщина задает вопросы!

Философ, однако, не растерялся, а с толковой находчивостью разъяснил ситуацию:

  • — Этот человек был не один. Людей, сформировавших в рыбах, было много, и среди них были как мужчины, так и женщины. Первоначально все они были в диком, животном состоянии, но постепенно боги дали им разум и научили пользоваться огнем и варить на нем пищу. Постепенно появился род, семья, люди размножились и расселились по свету. Так, хвала богам, возникли и мы, эллины!
  • — Спасибо, — поблагодарила Лиза Анаксимандра и села.

Поскольку я сидел сразу за спинами учеников, на ближайшей к ним

скамье, именно ко мне и обратился один из них, еще безбородый, лет примерно девятнадцати. Он осторожно спросил шепотом:

— А кто эта девушка? Она, наверно, гетера, коль так образована и умна?

Я густо покраснел и поспешил опровергнуть это предположение:

— Нет, она не гетера. Но знает она много, поскольку (тут я слегка замялся) ... поскольку обучалась в других философских школах.

В каких школах, я уточнять не стал, хотя одна из них точно была моя школа.

Со школой Анаксимена мы ознакомились на следующий день, переведя стрелку компаса еще на двадцать лет вперед. Философ, как ученик Анаксимандра, пользовался большой популярностью в Милете. И учеников у него было даже больше, чем у Фалеса и Анаксимандра, вместе взятых. Нам даже не хватило места на скамейках школы, где он вел занятия: пришлось стоять сзади, за спинами учеников. Однако учение Анаксимена было совсем иным: первоначалом всего сущего он считал уже не воду и не таинственный апейрон, а гораздо более распространенную субстанцию, — ту, без которой человек не способен прожить и трех минут. Это был, конечно же, воздух.

Более конкретно это звучало следующим образом:

Всему началоэто воздух. Апейрон, апейросэто не первоначало, а лишь свойство воздуха. Воздух дает начало всему посредством раз-режения и сгущения. Нагреваясь, воздух разрежается и становится огнем, а сгущаясь посредством нагреванияводой и землей. Солнцеэто Земля, которая разогрелась от быстрого движения. Землянеподвижна, а небесные светила двигаются воздушными вихрями. Звезды находятся дальше Луны и Солнца. Активность Солнца влияет на погоду на Земле. Град возникает из замерзающей воды, а если здесь еще примешивается воздух, то возникает снег. Ветерэто уплотненный воздух. Душа и боги также рождаются из воздуха.

— По-моему, — шепнул мне Аскин, — Философия Анаксимена — это шаг назад по сравнению с Анаксимандром. Как вы думаете, Андрей Михайлович?

Я неопределенно хмыкнул, как лекция закончилась, а наша неугомонная Лиза смело подошла к собиравшему свои бумаги старцу и задала неожиданный вопрос:

— А это ваша воздушная душа — она смертна или нет?

Философ ничуть не смутился и объяснил:

  • - Душа не может быть смертной, поскольку она божественна. Но более нам ничего здесь неизвестно. Правда, мой друг Пифагор полагает, что бессмертная душа способна переселяться из одного смертного тела в другое, но я так не считаю.
  • — А вы вправду дружите с Пифагором? — удивилась Лиза. (Мы с Петром также подошли поближе и прислушались к их разговору.)
  • — Да, это так. Я даже могу тебе, чужеземка, прочитать письмо, которое сегодня написал ему.

И Анаксимен вынул папирус и стал читать:

Хайре[15], Пифагор!

Ты оказался гораздо умнее меня, потому что переселился из Самоса в Кронос и живешь там спокойно. А здесь тираны творят несчетные злодейства и не выпускают из-под власти милетян; персидский царь грозит нам бедой, если мы не пожелаем платить ему дань. Ионийцы собираются на персов войной за свою общую свободу; и когда это произойдет, у нас, философов, не останется никакой наде.жды предотвратить катастрофу. Как же мне помышлять о делах небесных, когда приходится страшиться гибели или рабства? Ты э/се с радостью встречен кротонцами и всеми италийцами, и ученики, как я слышал, прибывают к тебе даже из Сицилии.

Прощай! Анаксимен.

— С первым же кораблем я отправлю это письмо в Италию, — грустно сказал Анаксимен. — Только вот успею ли получить ответ? И я уже стар, и Пифагор стар, — и нам всё труднее переписываться друг с другом ...

Мы — я, Лиза и Аскин — все вместе посочувствовали великому мудрецу и рассказали ему про будущие времена, когда посредством Интернета и электронной почты люди смогут общаться друг с другом за секунды, находясь в самых разных точках земного шара. Анаксимен, однако, не поверил нам и, возможно, даже принял нас за обманщиков. А жаль, ведь мы говорили истинную правду!

  • — Ну вот, — разочарованно сказала Лиззи, когда мы вернулись обратно, — у одного — вода, у другого — воздух, у третьего — какой-то непонятный апейрон ... Где же истина?
  • — Серьезный вопрос! — отозвался я. — Что ты думаешь по этому поводу, Петр?

Аскин был, как всегда, уклончив:

  • — Я жду вашего веского мнения, Андрей Михайлович.
  • — Гм! — сказал я, и после недолгой паузы принялся объяснять:

Философы Милетской школы первыми поставили вопрос о субстанциипервооснове всего сущего. Субстанцияэто то, из чего происходит мир и из чего он состоит. Как видите, все три философа Милета имели на это счет собственные мнения: Фалес утверждал, что субстанция всего сущегоэто вода, Анаксимандрапейрон, Анаксименвоздух. Очевидно, что самой интересной для нас была позиция Анаксимандра: он не связывал субстанцию с конкретной сущностьюводой или воздухом, а предполагал, что за видимыми началамиводой, огнем, воздухом, землейскрыта некая абстрактная сущность, коренным образом отличающаяся от видимых начал. Мо.жно сказать, что это была первая абстрактная теория в объяснении субстанции ...

  • — Значит, прав Анаксимандр? — спросила Лиза.
  • — Нет, я этого не сказал. Вообще, всех философов — как античных, так и современных — трудно разделить на правых и неправых. Прав каждый, но по-своему. Истина в философии всегда множественна, она никогда не бывает в единственном числе.
  • — Ой, как это сложно ... — вздохнула Лиза.

Петр больше не поддержал ее вопросом, и, таким образом, дискуссия о милетцах пришла к благополучному завершению. Мы разошлись, чтобы снова через пару часов собраться уже за ужином.

В тот же вечер мы покинули Милет и отплыли на север, в Эфес.

Диоген, поужинав, ушел на нос — следить за курсом судна, а мы, оставшись за столом, долго еще пили чай и вели неторопливую беседу.

  • — Знаете, о чем я подумал? — внезапно молвил Петр. — А почему наш корабль — бирема, на которой мы плывем, не имеет своего имени?
  • — Какого именно имени? — не поняли мы с Лизой.
  • - Собственного имени. Каждый корабль — будь он ледокол, танкер или буксир, должен иметь свое собственное имя. Ну, там, «Ленин», «Таймыр», «Челюскин», «Адмирал Нахимов», «Р-12» или еще что-нибудь в этом духе ...
  • — Только не «Нахимов», — вполголоса пробормотал я и предложил: — Давайте позовем Лаэртского и спросим у него.

Отозванный со своего важного дела — впередсмотрения, — грек ничего не смог нам сказать вразумительного по этому поводу. В ответ он лишь пожимал плечами: бирема — так бирема, корабль — так корабль. Хвала Зевсу, что плывет!

  • - Но, Диоген, — попытался уточнить я, — какое его собственное, единичное, отличное от других имя?
  • — Не знаю, — ответил грек, и, сославшись на дела, снова ушел на другой борт.
  • — Придется нам, дорогие друзья, — сказал я, обращаясь к Аскину и Каблучковой, — самим придумать имя нашему славному судну. Объявляю конкурс! Придумавшему лучшее название — дополнительное пирожное к чаю! Давайте! Кто первый?
  • — Философия! — воскликнула Лиза.

Я поморщился: больно банально и затасканно. Нужно что-нибудь посвежее, позабористее.

— Афина! — предложил Ас кин.

Я задумался: неплохо, но тоже затасканно. И, кроме того, не в одни же Афины лежит наш маршрут! Уже пройдены Троя и Милет, а впереди, помимо Афин, еще Эфес, Абдеры, Сицилия, Элея ...

— Диалектика! — это было предложение Каблучковой.

Так. «Диалектика». Неплохо, неплохо. Условно можно принять. А что если? ...

Меня, к сожалению, опередил Аскин:

— Метафизика!

Вот оно самое, что и должно быть. Во-первых, «метафизика» — звучит загадочно и красиво, во-вторых, «метафизика» — это одно из названий философии, общепринятое в средневековье и Новое время, а, в-третьих, «метафизика» — как противоположность диалектике — это учение о том, что всё в мире неподвижно и устойчиво. Не совсем совпадает: мы ведь движемся, но с такими великими метафизиками, как Парменид и Зенон Элейский, нам вполне по пути.

— Название принимается! — объявил я. — Отныне наша бирема будет называться «Метафизика»!

Название всем понравилось, даже Лиззи (так иногда, на американский манер, я называл про себя Лизу) не обиделась, что проиграла, а Петя тут же сочинил следующий стишок:

Сурово море, солнцешар под кием,

Слеп матч судьбы, но жребий брошен в нем,

По звездам, по волнам, назло стихиям

На нашей «Метафизике» плывем!

Стихотворение было встречено более чем одобрительно, а окончившая в свое время музыкальную школу Лиза предложила поэту написать еще два-три куплета, после чего она самолично сочинит музыку на эти стихи. Получится нечто вроде гимна, и, в свободное время от философских занятий наш дружный экипаж сможет беззаботно шляться по палубе и распевать песенку «Метафизика»: стихи П. Аскина, музыка Е. Каблучковой.

Но я огорошил Лизу:

  • - Интересно, а на чем ты собираешься сочинять свою музыку? У нас на борту музыкальных инструментов нет!
  • — Разве? — всерьез огорчилась девушка. И идея гимна сразу как-то заглохла. А жаль! Он бы нам очень пригодился на нашем трудном философском маршруте!

А пока наша «Метафизика», легко вспарывая носом светло-зеленую оливковую волну, бесшумно неслась в направлении Эфеса. Справа фиолетовой полосой с редкими огоньками селений и одиноких костров обозначался мыс Микале, слева темной громадой утесов вставал остров Самос.

Впереди нас ждали новые переходы, новые встречи и новые удивительные открытия.

  • [1] Милет — город на западном побережье Малой Азии (современная Турция).
  • [2] Приена — город на западном побережье Малой Азии, рядом с Милетом.
  • [3] Хен (Хенея) — точное местоположение неизвестно; вероятнее всего, Спарта или Крит.
  • [4] Лидия — государство в Малой Азии (на территории современной Турции).
  • [5] Коринф — богатый купеческий город на Пстмийском перешейке в Греции.
  • [6] Драхма — древнегреческая монета, включает в себя 6 оболов.
  • [7] Атрид - в данном случае Агамемнон, потомок Атрида, один из вождей ахейцев.
  • [8] Феб— Аполлон, Лета— богиня реки смерти, Ксанф— ликийский бог, союзный троянцам, Киприда - Афродита.
  • [9] Дий - Зевс.
  • [10] Кронид, Кронион - т. е. Зевс.
  • [11] Арей, Apec - бог войны у древних греков.
  • [12] «Политеизм» («поли-» — много; «тео-» — бог) - признание факта существования множества богов (многобожие). Противоположная позиция — «монотеизм» — единобожие.
  • [13] «Пантеизм» («пан-»— весь, целый; «тео-»— бог) — философское учение, отождествляющее бога и природу, духовную и материальную субстанции.
  • [14] «Тиран» - в эпоху Древней Греции— это просто единоличный правитель; отрицательного оттенка это слово еще в тот период не имело. Однако тирания как форма власти противопоставлялась монархии, хотя и тиран, и монарх одинаково правили единолично. Но при этом тиран захватывал власть, а монарх получал ее по наследству.
  • [15] «Хайре!» — «Радуйся!», «Здравствуй!».
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>