Понимание факта в уголовном судопроизводстве

Юридическая наука вопрос о факте существенно усложнила, введя категорию «юридический факт», в результате чего оказалось, что термин «факт» в юриспруденции приобретает как минимум два смысла: факт как некое единичное свершившееся событие реальности, порождающее определенные правоотношения, и «юридический факт» как установление (перечисление) в тексте правовой нормы тех наиболее общих и типичных проявлений жизненных ситуаций, которые порождают, изменяют или прекращают правоотношения. Эта двойственность остается вне поля зрения юридической теории. Термины «факт» и «юридический факт» употребляются одновременно и в одном, и разных смысловых значениях1. Процессуальная теория доказывания все же делала попытку разводить эти понятия[1] [2], но современная практика все более утрачивает их различение. Возникает необходимость более детального исследования этих различий с точки зрения и методологии познания и прикладного значения этих понятий для правотворчества и правоприменения.

В правотворческой деятельности применяется методология индуктивного анализа фактов как разнообразных жизненных ситуаций, требующих правового регулирования. Субъект правотворчества должен изучить множество однотипных поведенческих актов, жизненных ситуаций, социальных отношений, чтобы выявить нечто общее, характерное для каждого, отдельно взятого события, но повторяющееся во всех других событиях этого порядка и потому имеющее общеправовое значение. Обобщив единичное и частное, субъект правотворчества фиксирует в правовой норме только то, что является единым и общим для всех ситуаций изучаемого множества. Правовая норма должна содержать описание только таких обобщенных и повторяющихся характеристик, которые и составляют «юридически значимые факты». Например, из примечания 1 к ст. 158 УК РФ следует, что «под хищением в статьях настоящего Кодекса понимаются совершенные с корыстной целью противоправные безвозмездное изъятие и (или) обращение чужого имущества в пользу виновного или других лиц, причинившее ущерб собственнику или иному владельцу этого имущества», тогда как кража, рассматриваемая как разновидность хищения, определена как «тайное хищение чужого имущества» (ч. 1 ст. 158 УК РФ). Все признаки хищения: противоправность, корыстный характер, безвозмездность, причинение ущерба и т. д. характерны для всех преступлений этого вида (кражи, грабежа, разбоя и проч.). Но кроме общих признаков каждый из видов хищения имеет и частные признаки, каковым является, например, признак тайности, характерный только для кражи. Каждый из признаков имеет всегда конкретное фактическое выражение, индивидуальное для отдельного события преступления. Предметом познания в уголовном судопроизводстве становятся именно эти индивидуальные проявления. Их должен познать, доказать и представить суду обвинитель. Только в таком случае суд сможет осуществить правоприменительную деятельность. Различение фактов как реального жизненного события и фактов как обобщенного их описания в юридической норме становится профессионально значимым, определяющим качество полученного знания.

Например, в реальной жизни «хулиганство» как явление не существует, потому что термин «хулиганство» введен лишь как правовая абстракция в ст. 213 УК РФ для обозначения определенных повторяющихся и потому типичных поведенческих актов. В реальной жизни имеет место лишь проявление индивидуальных поведенческих актов определенного рода. Их индивидуальные проявления крайне разнообразны и только типичные, повторяющиеся признаки в обобщенном виде зафиксированы в правовой норме как юридически значимые: «грубое нарушение общественного порядка, выражающее явное неуважение к обществу, совершенное с применением оружия или предметов, используемых в качестве оружия» (п. «а» ч.1 ст. 213 УК РФ).

Так, в реальной жизни Н., будучи в нетрезвом состоянии, употребляя нецензурную лексику, пытается открыть служебную дверь в общественном здании. Он кричит, стучит в дверь ногами, на замечания подошедшего сторожа отвечает нецензурно. Когда сторож пытается его оттолкнуть от двери, Н. размахивает каким-то острым предметом и наносит сторожу царапину в области шеи. Следователь устанавливает, что в руке Н. был складной сувенирный нож, размером 6 см с длиной лезвия 2,5 см. Именно кончиком этого лезвия Н. оцарапал шею сторожа, когда отталкивал его руки. В ходе расследования этой жизненной ситуации обязательно возникнет вопрос о соотношении фактов в реальной жизни и фактов, указанных законодателем. Является ли описанное поведение Н. «грубым» нарушением? Нарушило ли оно «общественный порядок»? Можно ли приравнять сувенирный нож с такими размерами к оружию? Являлся ли нож предметом, используемым Н. в качестве оружия? Для уголовно-процессуальной практики проблема понимания факта становится принципиальной. От ее однозначного понимания зависит, что должен познавать следователь или суд в конкретном деле: могут ли они ограничиться установлением обобщенного смысла юридического факта, указанного в правовой норме, или обязаны познавать индивидуальное проявление жизненного события.

Только при условии, что «обобщенное» содержание правовых норм соответствует реальным социальным отношениям, право способно выполнять свою роль их регулятора посредством правоприменительной практики. Проблема истинности познания при выработке правовых понятий и закреплении в правовой норме «юридических фактов» не возникает, потому что этот уровень обобщенного знания формируется с исключительно прикладными целями регулирования социальных отношений. Регулирование может быть охарактеризовано как эффективное, достаточное, соответствующее правовым целям ит. п., но не истинное.

В правоприменительной деятельности факты «работают» по-другому. Методология правоприменения принципиально иная. Правоприменитель сталкивается с единичным поведенческим актом, уникальным во всех своих характеристиках, как, например, с реальным поведением Н. из приведенного выше примера. Вопрос о применении права возникает лишь в ситуации, когда правоприменяющий субъект «узнает» или «не узнает» в отдельно взятой жизненной ситуации (реальном факте поведения Н.) признаки знакомого ему «юридического факта». Осуществляется обратная логика дедуктивного анализа, когда на основании общего знания правовой нормы необходимо сделать вывод о юридической квалификации частного случая. Знание права приобретает значение «опережающего знания», что является необходимым, но одновременно создает угрозу субъективных искажений при познании индивидуального реального факта. Правоприменитель, зная, как должно выглядеть хулиганство вообще, в реальном жизненном событии невольно стремится выявить знакомые ему черты и признаки, тем самым «подгоняя» результат своего познания реального факта под знакомое ему описание.

Например, слово «нож» вполне ассоциируется со словом «оружие», названном в законе. Царапину на шее сторожа можно описать как «причинил телесное повреждение». Если не детализировать характеристику реально использованного ножа, длину и глубину царапины и т. п., можно не сомневаться в том, что это хулиганство. А если детализировать реальное событие, то может возникнуть сомнение в такой квалификации, которое требует своего разрешения. Любое несовпадение реальности и описания в правовой норме создает познавательную проблему, например в данном деле характер и предназначение сувенира и грозное предписание об использовании оружия или предмета, используемого именно в качестве оружия. Несовпадение может быть проигнорировано познающим субъектом; оно может быть объяснено случайностью или мелкой деталью, не имеющей юридического значения. И только профессиональный, ответственный правоприменитель попытается понять, разобраться, применима ли общая норма к данному единичному событию. Любой из этих вариантов принципиально значим для получаемого результата познания, а сам результат оказывается зависящим от субъективных факторов. При всей субъективности восприятия фактов правоприменяющим субъектом общество тем не менее ждет от него безошибочного, т. е. объективного и непредвзятого, познания.

В указанном контексте понимание факта как единичного и уникального в своих характеристиках события реальной жизни, с которым связывается возникновение, изменение или прекращение правовых отношений, становится определяющим для качества правоприменения. Факт, понимаемый как реальное жизненное событие, влекущее правовые последствия, составляет фактическую основу любого правоприменительного акта. Чем точнее установлен факт, тем более точным может стать выбор правовой нормы, подлежащей применению в конкретном деле. Вместе с тем российская юридическая наука все еще недостаточно уделяет внимания исследованию особенностей познания, доказывания и удостоверения единичного факта. Например, явно недостаточно используются данные современной психологии, в том числе психологические характеристики особенностей восприятия человеком событий внешнего мира, которые уже осмыслены философией. В частности, это касается таких характеристик восприятия, как: целостность образа реальности, воспринимаемой человеком; подсознательный или осознаваемый перевод воспринятого образа на язык слов; его описания словами сначала мысленно в своем сознании (внутренний монолог), а затем, возможно, в тексте произносимой речи; сохранение в субъективной памяти человека и воспринятого образа, и его словесного описания, и возможности изменять само описание т.д. Эти положения очень важны, например, для понимания, как следователь воспринимает следы, оставленные в объективной действительности событием преступления, когда он осматривает место происшествия, изучает предметы, сохранившие подобные следы, затем описывает их в протоколах следственных действий. Такие же вопросы возникают и при более внимательном исследовании таких доказательств, как показания. Как человек воспринимает событие? Какими словами он описывает субъективный образ этого события; какого рода искажения могут при этом возникать? Насколько описание события в протоколе допроса соответствует тому, что в действительности воспринял человек, и тому, что и как он говорит об этом? Правильно ли следователь понял его высказывание и адекватно ли он записал это в протокол? Сколько раз и какие вольные или невольные искажения могут иметь место при восприятии факта, а затем в процессе формирования информации об этом факте в сознании самого воспринимавшего субъекта и всех остальных субъектов процесса, работающих с такой информацией по делу? Однако проблема субъективных искажений доказательственной информации остается все еще недостаточно исследованной. Это не позволяет решать и прикладные задачи совершенствования практики расследования, например разрабатывать технологии, которые могут быть применимы в доказывании для своевременного выявления искажений восприятия в сознании человека и его словесных высказываниях о расследуемом событии.

Психологическое знание тесно соприкасается с философскими представлениями о соотношении объективной действительности и субъективного бытия человека. Юридическая наука пока не обсуждает проблему, где заканчивается факт, существующий вне сознания человека, и начинается поле информации об этом факте, формируемое сознанием человека. Оперируя понятием «фактическая основа дела», юристы такого различения не проводят. Между тем при производстве по уголовному делу все участники процесса оперируют, как правило, не самими фактами, а информацией о них, обнаруженной в процессуальном или ином порядке и зафиксированной в процессуальных документах. Само понятие «факт» размывается, подменяется иной сущностью — информацией о факте, имеющей совершенно иные законы существования. И это требует поиска новых методологических оснований для понимания познания в правоприменительной деятельности, в частности в уголовном судопроизводстве.

Есть и другой аспект значения термина «факт», который также требует более детального исследования. В уголовном судопроизводстве факт может выступать в роли объекта познания, когда словом «факт» обозначается событие преступления. Например, когда следователь говорит, что такого-то числа в такое-то время совершено убийство X., сам факт убийства становится объектом познания. Но таким же словом «факт» может обозначаться и предмет познания, т. е. те конкретные детали и проявления преступного деяния вовне, которые составляют его юридическую характеристику. Например, ст. 73 УПК РФ устанавливает перечень обстоятельств, образующих предмет доказывания, включая в него время, место, способ и иные обстоятельства совершения преступления; данные о личности преступника; характер и размер причиненного вреда и т. п. Каждая из указанных характеристик должна быть установлена в ее фактическом выражении. Например, «08 июля 2008 года в период с 5 до 6 часов утра Е. находился в квартире по адресу XXX, где распивал спиртные напитки с В.». «В этот же день В. был обнаружен в своей квартире по адресу XXX мертвым со множественными телесными повреждениями в области головы». «Смерть В. наступила от открытой черепно-мозговой травмы, осложнившейся отеком мозга». «При осмотре места преступления следователь обнаружил чугунный утюг со следами бурого цвета, похожими на кровь». «Кровь на утюге совпадает по ряду признаков с кровью В.». Каждое из этих утверждений фиксирует отдельные фрагменты единого события, но каждый из этих фрагментов является относительно самостоятельным фактом реальности. Каждый из них выявляется в ходе расследования. Относительно каждого из них определяется юридическая значимость, выявляются логические, пространственные, временные, причинно-следственные связи. Каждый из них должен быть доказан вне разумных сомнений. И только доказанные и взятые в совокупности такие разрозненные факты могут служить основой для логических умозаключений о их связи с событием преступления в целом. Именно из таких взаимосвязанных фрагментов реконструируется образ события преступления. В процессе познавательной деятельности такие разрозненные факты приобретают еше и значение логического доказательства. Именно они позволяют построить умозаключение о предмете познания: частные факты, оставшиеся как след преступной деятельности, выступают в роли малой посылки при построении выводов о самом событии в целом.

Выше уже обращалось внимание на этот аспект познания. Подчеркнем еще раз, что событие преступления как объект процессуального познания на момент познания уже не существует. В реальности могут сохраниться, и то далеко не всегда, лишь отдельные фактические фрагменты этого события. Если они есть, именно они становятся непосредственным предметом познания и должны быть зафиксированы следователем в их индивидуальных характеристиках как можно более точно. Они должны быть подтверждены процессуальными доказательствами, в частности протоколами следственных действий, в которых следователь отражает те характеристики фактов, которые он воспринял непосредственно, например при осмотре места происшествия, помещений, местности ит. п.;в протоколах обыска, выемки, освидетельствования и других. Иные доказательства (показания свидетелей, вещественные доказательства, заключения эксперта и проч.) должны обладать логической связью друг с другом и с доказательствами, непосредственно полученными следователем. Их сопоставление объективно свидетельствует о том, насколько качественно удалось осуществить познание, можно ли принять его результаты как убедительные «вне разумных сомнений». При таких условиях познания фактов-фрагментов события преступления возникает определенная гарантия, что логическое умозаключение о событии в целом также не будет вызывать «разумных сомнений».

  • [1] См.: Исаков В. Б. Юридические факты в советском праве. М., 1984.
  • [2] Еще в XIX в. эти вопросы привлекали внимание в связи с деятельностью суда присяжных, где предполагалось различение вопросов факта и вопросов права (см.: Мейер Г. Вопросы факта и права на суде присяжных, в особенности о постановке вопросов присяжным. СПб., 1866). Современные авторы обращаются к вопросам факта применительно к исследованию предмета доказывания (см.: Кокорев Л. Д., Кузнецов Н. П. Уголовный процесс: доказательства и доказывание. Воронеж, 1995. С. 49—58).
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >