Философские и институционально-правовые проблемы применения социальных технологий в сфере правосудия

Споры юристов об особенностях организации уголовного процесса, его принципах и моделях часто имеют не только технико-правовое, но и иные, самые разнообразные измерения. Некоторые из них заслуживают того, чтобы стать предметом отдельного философского рассмотрения. В связи с этим актуальность приобретают поиски влияния эпистемологических и теоретико-правовых конструкций на правоприменительные практики, укорененность последних в социокультурных традициях, моделях управления и системах ценностей различных обществ, культур, цивилизаций.

В качестве исходного онтологического допущения принимается гипотеза о конфликте ценностного и прагматического начал в процессе реализации уголовного судопроизводства. Суд одновременно должен быть максимально справедливым с точки зрения общества и максимально эффективным с точки зрения власти. Это позволяет рассматривать альтернативные точки зрения по поводу организации уголовного процесса в контексте конкуренции двух социальных технологий, применяемых властью и поддерживаемых обществом, детерминирующих деятельность правоохранительных органов.

Как будет показано далее, главная причина споров между теоретиками и законодателямм вызвана стремлением российской власти в процессе адаптации системы посткоммунистического судопроизводства к современным российским реалиям применять обе технологии одновременно. Первую технологию можно исходя из риторики юристов, отстаивающих необходимость придания стремлению к объективной истине статуса специального правового института, назвать «технологией объективной истины». При этом сторонники институционализации философского понятия объективной истины апеллируют к философии диалектического материализма, восходящей к учению Г. Гегеля об истине. Вторая технология столь же условно будет названа «технологией верований и сомнений». Это название отсылает к лежащей в основе данной социальной технологии философии американского прагматизма, и в частности к работам Ч. Пирса, в которых отстаивается следующая точка зрения: в повседневной жизни человек оказывается один на один со своими верованиями и сомнениями. И никакие рассуждения о свойствах истины и ее природе не имеют, по мнению американского философа, значения для того, чтобы сделать что-то, подумав предварительно о возможных последствиях своих действий.

Когда немецкие идеалисты XIX в., нередко имевшие теологическое образование, спорили об истине, они делали это с пафосом, отсылавшим к образам Сократа и Христа, Протагора и Пилата. Философские рассуждения о природе истины, ее модусах и видах, ее связи с заблуждением или бытием имеют, по мнению прагматистов, сугубо теоретический характер, но в повседневной жизни они неприменимы. Сравнивая два рассказа своих собеседников, человек не сможет, руководствуясь теориями истины, определить, который из них более правдив. Не помогут ему эти теории и при составлении плана действия, будь то действие в сфере инвестиций или же выбор будущей профессии. Мы доверяем науке и не доверяем экстрасенсам, но мы не проверяем все высказывания ни первых, ни вторых. И мы применяем свою способность критиковать, сомневаться, доверять, выбирать варианты из существующих, опираясь на опыт или интуицию. Все это хорошо известно и против этого трудно возразить, как трудно поставить под сомнение не менее практичные советы и предписания диалектического метода, которые не так просто противопоставить прагматизму. Ч. Пирс, к примеру, весьма позитивно оценил гегелевскую диалектику, определив ее как «логическое нащупывание, продвигающееся по предзаданной линии, не будучи в состоянии ни предвидеть, куда его должны привести, ни отклониться от своего курса. Гегель был первым, кто заставил мир понять это; и он стремился сделать логику не просто субъективным проводником и наставником мысли, на что только и распространялось до этого ее честолюбие, но главной движущей силой мышления, и не только индивидуального мышления, но и коллективного обсуждения, движущей силой истории развития мысли, всей истории, всего развития»1.

Пирс Ч. С. Избранные философские произведения. М., 2000. С. 402.

В пространстве теоретических систем философские учения Г. Гегеля и Ч. Пирса выглядят как два эпизода развития западной мысли, влияние которых довольно существенно, но не столь глобально. Одни историки философии выделяли Гегеля как одну из центральных фигур всего Нового времени или даже как крупнейшего мыслителя до-марксовой философии, в то время как другие жаловались на непонятность гегелевской мысли. Так же обстоит дело и с философией Ч. Пирса, чье авторство в создании прагматизма и вклад в семиотику признаются всеми, но роль которого в становлении современной философии оценивается по-разному. Тем не менее влияние этих двух мыслителей на формирование языка современных юристов трудно переоценить. Именно в философских системах диалектического материализма и прагматизма берут свое начало две модели судебного процесса, органически переплетенные и с социокультурными традициями, и с политико-идеологическими пристрастиями, и с социальными технологиями, играющими важную роль в жизни современных обществ.

Дух практикоориентированности присутствует и в марксизме, что не помешало доминированию в советском и постсоветском обществе технологии объективной истины, для которой характерно безоговорочное признание доминирования теории и теоретического мышления. Этому способствовало немного запоздалое и поэтому некритическое усвоение идеалов Просвещения, среди которых важная роль отводится естественному свету разума, способному обеспечить развитие научного знания как единственно возможного гаранта объективности и истинности. Сюда же входит восходящее еще к Платону убеждение в том, что наивысшей формой развития знания является знание теоретическое. При этом все, что было высказано в виде критики всевластия теоретического знания от И. Канта до Ч. Пирса, Э. Гуссерля, Л. Витгенштейна, так и не оказало сколько-нибудь заметного влияния ни на научно-образовательное сообщество, ни на управленческую элиту, ни на широкие слои образованной общественности. Вера в классические идеалы научного знания стала вначале в советском, а затем и постсоветском обществе чем-то вроде моральной ценности: критика научной объективности воспринимается как измена идеалам, а не следование другому требованию научно-рационалистического этоса — быть критичным и не признавать власть авторитета над разумом.

Как бы ни развивалась научная мысль, сколько бы некритической или, наоборот, догматической она ни была, если она не выходит за рамки научного и технического творчества, общество может лишь со стороны наблюдать за происходящим. Но вот когда дело доходит до применения научных знаний в жизни человека и общества, господствующие в умах их создателей и применителей идеалы оказываются крайне важными и способны повлиять на результат самым решительным, а иногда и весьма драматическим образом. Сам стиль управления, сложившийся в современной России, напоминает о всевластии идеи, большой теории, принципов и убеждений.

Одним из наиболее известных критиков реформирования с помощью большой теории был К. Поппер. В своем «Открытом обществе и его врагах» он подробно разобрал истоки и примеры того типа мышления, который актуализировал глобальное реформирование обществ в XX в. Реконструируя различные допущения, приводящие к желанию радикально изменить общество, он находит их в теоретических системах от Гераклита и Платона до Гегеля и Маркса и показывает наличествующее в них несоответствие смысла и замысла. К. Поппер различает два вида социальной инженерии: утопическую и поэтапную1. Первая, в случае ее применения, приводит к радикальным изменениям в обществе, но эти изменения не только несут широким слоям населения неисчислимые бедствия, но и приводят к неожиданным, иногда прямо противоположным результатам. Так, стремящиеся в Европу российские императоры, будь то Петр I или Екатерина II шаг за шагом возрождали институт рабства. Точно так же увлеченные модернизацией постсоветские реформаторы ввергли общество в, казалось бы, навсегда забытую архаику. Неслучайно мысли К. Поппера показались вполне современными российским исследователям В. А. Колпакову и В. Г. Федотовой, предложившим собственную концепцию постепенных социальных преобразований[1] [2].

К. Поппер убежден, что утопические и поэтапные социальные технологии различаются принципиально: первые всегда усиливают бедствия людей, тогда как вторые приводят к улучшению их жизни. При этом в рассуждениях К. Поппера нигде не отрицается теоретическое знание как таковое — он лишь отказывает гегельянцам и марксистам в их претензии на научность. Если учения Гегеля и Маркса и можно назвать теориями, то это совсем иные теории, нежели теории физиков или химиков. В содержании таких теорий нет и не может быть научных законов, они не основываются на результатах применения экспериментального метода. Лишь в виде трагической метафоры может быть представлено утверждение о том, что коммунистическим эксперимент XX в. опроверг или же подтвердил теорию о неизбежности обобществления частной собственности на средства производства. Умозрение способно породить лишь утопию, любая встреча которой с реальностью чревата угрозами и опасностями, — таков вердикт К. Поппера.

Как известно, в теории права различаются две исходные модели уголовного процесса: «розыскная, или инквизиционная» и «состязательная». Как отмечают авторы «Большого юридического словаря», инквизиционный, или розыскной, процесс характеризуется «производством по долгу службы, тайностью, письменностью, недопущением процессуального представительства, единоличным судейством, совмещением судьи и следователя в одном лице»1.

Данный тип процесса был распространен в Европе до середины XIX в. и сегодня считается историческим пережитком: для него характерно практически полное отсутствие прав у обвиняемого, а также всесилие и всевластие тех, кто ведет следствие. Это противоречит целому ряду базовых принципов европейских конституций и Конституции РФ, а сама идея инквизиционного процесса прочно ассоциируется в головах теоретиков права с этатизмом и тоталитаризмом. Лишь состязательный процесс создает условия для защиты прав человека, только равенство позиций защиты и обвинения способно защитить личность от произвола государства. И совсем неудивительно, что появившаяся несколько лет назад законодательная инициатива о введении института установления объективной истины вызвала бурную реакцию либеральной общественности. Столь же негативной была и реакция определенной части профессионального юридического сообщества, в то время как другие юристы ее поддержали. Разделение произошло главным образом по политическим взглядам, но существенным фактором оказались также и «внутрицеховые», т. е. профессиональные, демаркации. Так, среди противников «объективной истины» и, соответственно, сторонников состязательности оказалось значительно больше адвокатов, тогда как в противоположном лагере можно, скорее, встретить сотрудников прокуратуры или следственного комитета.

Юрист С. А. Пашин высказал свою позицию четко и однозначно. «Понятие объективной истины, — заявил он, — взято из арсенала гносеологии и неприменимо в предметной области уголовного судопроизводства. Ратовать за установление объективной (или же материальной) истины — все равно что видеть в абсолютно черном теле вещественное доказательство, считать гомункулуса субъектом процесса, требовать завершения производства по уголовному делу постановкой материальной точки. Познание в уголовном процессе протекает не по законам естественных наук, но в гуманитарной парадигме. Работа ведется не с природными (объективно заданными) свойствами объектов, но со сведениями, почерпнутыми из неполных, сознательно замутненных, противоречивых источников»1.

Приведенная выше позиция не является оригинальной, она соответствует традиции судопроизводства, сформировавшейся в западноевропейских и североамериканских обществах с особым тяготением к англоязычному социокультурному и правоприменительному опыту. Здесь на первый план выходит приоритет личности над обществом, стремление к идеалам и ценностям демократии. Принцип состязательности лучше защищает личность, тогда как стремление к объективной истине на практике оказывается энергией, скрепляющей социум. Об этом написано и сказано немало, все это имеет самое непосредственное отношение к спору идеологий, ценностей, политических программ, социокультурных типов и цивилизаций. И не случайно спор об уместности восстановления принципа объективной истины сразу же приобрел политико-идеологический характер, являясь в то же время спором, своеобразным состязанием двух сторон судопроизводства — обвинителей и адвокатов. В то время как сторонние наблюдатели, те же судьи или юристы-теоретики, заняли сторону в зависимости оттого, придерживаются они либеральных и западнических взглядов или же они являются хранителями отечественных традиций судопроизводства, апеллирующих, по мнению С. А. Пашина, к«неоинквизицион-ным конструкциям и кафкианским порядкам советского уголовного процесса».

«Неоинквизиционные конструкции», о которых упоминает С. А. Пашин, противоречат самой идее права, но весьма популярны в широких слоях современного российского общества. Истоки этой популярности уходят своими корнями в древность и Средневековье, они коренятся в историческом и социальном опыте построения административных систем, которые политологи называют то коллективистскими, то этатистскими, то тоталитарными. Приверженность принципам инквизиционного процесса демонстрирует не только автор «Сказания о Магмете-салтане», написавший свою повесть в XVI в. в поддержку складывающегося тогда политического и «правового» порядка. «Послал он по тем городам своих правдивых судей, пригрозив им своим царским гневом, и выдал им книги судебные, чтобы по ним могли они оправдывать и обвинять... А судят они правдиво под страхом великой грозы царской, без пошлин и без взяток, и приговор их приводят в исполнение не откладывая»1.

Уже в XIX в., спустя три столетия, литературный персонаж пьесы А. Н. Островского «Гроза» не только солидаризируется с идеями «Сказания», но и демонстрирует хорошее знание самого текста, читаемого и почитаемого не менее, если не более, чем пресловутые «Домострой» или «Юности честное зерцало». Но если последние два произведения, скорее, относятся к области моральной философии, то повесть о турецком султане на протяжении столетий фактически выполняет роль учебника по философии права. И, как показало будущее, эти истины усваиваются всерьез и надолго, достигая глубинных слоев человеческой экзистенции. Не случайно одним из итогов свержения царского режима становится возврат к средневековым идеалам в виде «неоинквизиционных конструкций советского правосудия», где объективность ассоциируется либо с праведностью судьи, либо со страхом неизбежного и жестокого наказания.

Трудно оспорить важность моральных качеств, каковыми должны обладать судьи и все остальные участники процесса правоприменения. Да и осознание достаточно высокой вероятности наказания за преступления или иные нарушения своих обязанностей правоприменителями необходимо. И работа в этом направлении ведется, чего, однако, по мнению адептов состязательного правосудия, недостаточно. Необходимо сделать правосудие состязательным, ввести презумпцию невиновности, обязать стороны доказывать свою правоту в условиях равенства возможностей и т. п. Все это хорошо известно и увязано с принципами гуманизма, идеалами просвещения, аксиомами правосознания, гуманитарными ценностями. Так почему же все эти принципы и ценности вступают в противоречие с общественным сознанием, скорее, приверженным правовому нигилизму и не очень доверяющим российскому суду[3] [4]? И хотя мнение о правовом нигилизме российского общества является распространенным и вполне обоснованным, вопрос о его причинах остается открытым. Может быть, истоки правового нигилизма следует искать в религиозном, философском и культурном опыте российского общества? Данную точку зрения в разное время высказывали Э. В. Соловьев, В. В. Бибихин и многие другие. Но есть и иное предположение: правовой нигилизм россиян выражает их инстинктивное неверие в сложность и стремление к предельной простоте в решении социальных проблем. Точно такое же стремление можно увидеть у современных физиков, отождествляющих теоретическую простоту и математически интерпретированную красоту, мечтающих о построении единой теории физического взаимодействия, единой теории поля, теории суперструн и других вариантов теории всего. А вот гуманитарии способны наслаждаться созерцанием сложности, их влечет не столько универсальное, сколько уникальное.

Принципы правосудия различаются и ранжируются по приоритетам в контексте сравнительного анализа естественно-научной и гуманитарной культур. Есть в вышеприведенной цитате С. А. Пашина еще одно обстоятельство, заслуживающее особого рассмотрения: он прямо указывает на связь стремления к объективной истине с логикой естествознания, противопоставляя ей гуманитарную парадигму как более соответствующую самой идее судопроизводства, творимого людьми. Правоприменительная практика состязающихся сторон строится по законам игры, состязания, ристалища, где один человек или коллектив побеждает другой, если он лучше вооружен аргументами, доказательствами, уликами, чем его оппоненты. Конечно же, в этом случае воспроизводится понимание судопроизводства как коммуникативного взаимодействия, протекающего в соответствии с установками и принципами гуманитарного знания, а не с неизбежностью природного процесса.

Разумеется, в случае принятия самой идеи состязательности в качестве базовой мы будем вынуждены допустить, что не все в решении суда зависит от собранных улик и найденных доказательств — даже очень хорошие доспехи не всегда приносили победу их обладателю. Более искусный воин всегда способен победить даже худшим оружием. Отсюда желание человека опереться на что-то, исключающее «человеческий фактор». В древности это желание конвертировалось в обращение за помощью к сверхъестественному существу, которое должно было, по замыслу призывающего, помогать праведному участнику поединка, придавать ему силу, ловкость и все остальное, необходимое для победы. Не случайно спор между истцом и ответчиком мог решаться в реальном бою между ними или в ходе испытания, которому судья подвергал спорщиков, не имея иного способа рассудить их.

Однако не только образ игры витает над правоприменителями. И не только духу и букве юридического закона призваны они следовать. С не меньшим, если не большим рвением прокуроры и судьи, следователи и адвокаты должны неукоснительно соблюдать законы науки, разума, рациональности. Их суждения и утверждения, объяснения и намерения обретают силу благодаря следованию правилам мышления и выполнению предписаний научной теории. Возникает прямо противоположный игре образ — образ теории. Той самой теории, которая способна вывести действующего и из пространства, и из времени, оградить его от случайностей, отделить форму от содержания, привести все разнородное к единому знаменателю, невещественное превратить в подобие вещей и рассматривать все это в соответствии с собственными порядками признания. Образ теории рождает в процессе социального самоописания, самообъяснения и самопрограммирования совершенно иные смыслы, один из которых — поиски объективной истины.

Сосуществование образов может быть вполне мирным, но периодически оно приводит к конфликтам. Один из таких конфликтов — конфликт между принципом объективности и принципом состязательности в правосудии. Образ игры, где достаточно случайностей, где все стремительно меняется, где побеждает сильнейший и искуснейший, ухищренный не может не вступать в противоречие с образом теории, где нет ничего случайного, временного и не подчиняющегося единым законам и принципам.

Это различение актуализирует сравнительный анализ двух культур знания, выросших не только из различения наук о природе и наук о духе, но и из социально-эпистемологического взгляда на двух социальных и одновременно с этим двух интеллектуальных практик, выросших из опыта функционирования двух академических сообществ — «технарей» и «гуманитариев». Импульс знаменитому спору физиков и лириков был дан знаменитой статьей Ч. Сноу и с тех пор к интерналистской перспективе противопоставления естественно-научного и гуманитарного знания добавились рассуждения экстернали-стов — социологов, культурологов, антропологов, философов-анти-сциентистов.

Об основных дихотомиях, рожденных спором физиков и лириков, уже писалось[5]. Результат исследований представлен в табл. 1.

Естественно-научная и гуманитарная культуры

Таблица 1

Сравниваемый признак

Естественно-научная культура

Гуманитарная культу ра

Образ мира (онтология)

Мир как природа, как единая реальность, где универсальное — это закон для

всего единичного

Мир как история, как совокупность уникальных вещей и событий, мерой уникальности которых является их

смысл

Категориальные оппозиции

Универсальное

Внешнее

Пространство

Уникальное

Внутреннее

Время

Тип рациональности

Инструментальный разум

Коммуникативный разум

Идеал (цель) познания

Предельная генерализация (единая теория)

Достижение идентичности

Способ (средство) познания

Объяснение путем подведения единичного под всеобщий закон или общую схему

Понимание путем выявления идентичности, т. е. нахождения уникального в

единичном

Средства оценки достоверности

Обоснованность суждения (общезначимость, воспроизводимость, демонстративность)

Способность суждения (вкус, такт, здравый смысл)

Условия включения в систему знания

Когерентность (согласованность)

Релевантность (уместность)

Виды деятельности

Наука и техника (конструирование)

Наука и искусство (комментарий)

Генеральная метафора познания

Открытие

Сотворение

Идеал объяснения

Каузальное (причинное)

Телеологическое(целеполагающее)

Способ организации знания

Количественный (математический, схематический)

Качественный (идеографический, эйдетический)

Антропология

Человек — это естественное существо, все качества которого присутствуют в более примитивных формах у высокоразвитых животных

Человек — это носитель уникальных качеств — разума, морали, созидания; его внутренний мир соразмерен Вселенной

Что это значит для нашего исследования? Какие компоненты двух представленных культур знания способны оказывать неявное, но весьма существенное влияние на правоприменительные практики?

В сфере онтологии формула «мир как природа» означает релевантность философской концепции познаваемости мира, предполагающей достижимость объективной истины, разоблачение агностицизма и вообще оперирование гносеологическими категориями применительно к оценке деятельности суда. Суд уподобляется исследовательскому коллективу, для которого не только весь мир, но и отдельные люди, например ответчики, а в отдельных случаях и истцы, наряду с собранными фактами, реконструированными обстоятельствами дела и т. п. рассматриваются как объект исследования. Закономерно, что сам исследовательский коллектив (работники суда, прокуратуры, следственного комитета), как и каждый отдельный его член, оказываются в роли познающих субъектов, главная задача которых — минимизировать или даже элиминировать влияние предрассудков, интересов, прежнего опыта и добиться тем самым объективной истины. Подражая новоевропейским физикам или же античным геометрам, судьи реализуют свое стремление к независимости благодаря тем же средствам, что и античные философы, — они превращаются в теоретиков. Постигая единичное как проявление всеобщего, они руководствуются теорией познания и ее законами.

Если же мир представляет собой историю, как то предписывает гуманитарная культура, составляющие его элементы уникальны и могут быть поняты лишь посредством диалога или коммуникации. Ни подсудимый, ни потерпевший, ни свидетели не выступают в качестве объектов: они субъекты и реализуют свое право быть равными перед законом. Судья оказывается одним из участников коммуникации-состязания. Мир как история состоит не из предметов и процессов, а из событий — его презентантом выступает не пространство, а время. Здесь нет места единой теории, а находится время для осуществления неограниченного числа интерпретаций, и противостоять одной интерпретации может лишь другая интерпретация. Состязание свободных субъектов, претендующих лишь на соблюдение их прав, заменяет собой деятельность субстанции, устанавливающей объективную истину.

Теоретик обязательно выберет пространство как средство унификации и превратит все непространственное в виды пространства, все невещественное — в вещи. Именно таков путь западной метафизики, превратившейся четыре столетия назад в математическое естествознание. Истина становится вещью уже в философии Сократа, время становится разновидностью пространства на графиках, где чертятся функциональные зависимости, связывающие различные параметры физических процессов. Но и судебный процесс, и процесс познания не являются видами физического процесса, и законы, которым они подчиняются, носят вполне рукотворный характер. Если, конечно, не пытаться мыслить общество как обособившуюся часть природы и не «открывать» закономерности познания вроде обязательного движения от тезиса к антитезису и синтезу. Вот почему время оказывается надежным союзником в разрушении метафизических реификаций и экстенсифицированного мира физической теории.

Социальное, политическое и идеологическое содержание двух моделей судебного процесса также детерминировано ценностями двух культур знания. Инквизиционный процесс опирается на философию права определенного рода, в которой право мыслится как техническое средство, применяемое государством для осуществления своей собственной миссии. Для чего или для кого устанавливается истина? Разумеется, для государства и для общества, которое, по сути, и есть то же самое государство. Потому так важна для сторонников первой технологии именно объективная истина, а не просто истина: в понятии объективной истины в неявном виде воплощена идея деперсонификации всей системы человеческих действий, в качестве которой выступает здесь судебный процесс.

Принцип единоначалия, столь хорошо зарекомендовавший себя в армии, позволяет заставить сколь угодно большие коллективы действовать как единый организм. И такое уподобление судебной системы армейским подразделениям является воплощением мысли о том, что правоприменение есть реализация воли государства или государя как его воплощения. Эта единственная персонификация в мире деперсо-нифицированных функций представляет собой сущность социальной технологии объективной истины.

В то же время технология верований и сомнений конституирует мир, в котором свободные и ответственные индивиды способны отстаивать свои права в процессе состязания. Им также интересна истина, но разделение ее на объективную и субъективную не имеет для них большого смысла. Победа в споре в случае соблюдения принципа равенства прав и равенства возможностей должна гарантировать ищущим истину нивелирование тех опасностей, которые были названы, — пристрастность, предрассудки, интересы, прежний опыт. Любопытно, что философы и эпистемологи в XX в. сами прошли путь от субъект-объектной концепции познания к понятию интерсубъективности, а в идее состязательного правосудия она была заложена много столетий назад. Но принять в качестве допущения то, что игра оказывается моделью коммуникации, в том числе и судебной, — значит покуситься на такие важные образы правосудия, как объективность, беспристрастность, справедливость. Разве может игра что-либо справедливо распределить, если в основе ее понимания лежит набор представлений, выражаемых словами «удача», «везение», «случайность».

Вопрос о том, как онтология, реконструируемая посредством «ad hoc гипотез» и с привлечением «смутных образов», в действительности влияет на правоприменительные, и в частности судебные, практики, не может не возникнуть. Но искать взаимосвязи и взаимозависимости в этой области можно и нужно. Точно так же, как и искать параллели между дедуктивным строем французского рационализма и индуктивным английского эмпиризма, с одной стороны, и противопоставлением двух систем права — англосаксонской и романо-германской — с другой.

Представленное здесь исследование позволяет ввести концептуальную оппозицию, характеризующую два подхода к правоприменению, которые отечественные юристы именуют принципами объективной истины и состязательности. В терминах социальной эпистемологии их можно назвать иначе: объективная истина versus верование и сомнение. Эта пара в равной степени относится и к сфере философских образов познания, и к области судопроизводства, понятого и осмысленного в терминах социальных технологий.

Как оказалось, сравнивая два принципа судопроизводства, можно обнаружить за ними не только две политические идеологии и не только две культуры знания: естественно-научную и гуманитарную. Не менее интересно сравнивать Гегеля и Пирса как двух теоретиков, сыгравших в описании/становлении/обосновании двух рассматриваемых парадигм весьма существенную роль. При этом один из них знаменит тем, что видел в теории альфу и омегу как мышления, так и самого бытия, в то время как второй знаменит своим ниспровержением теории, вернее, ее подчинением практике, прагматике, превращением теории в инструмент, оперирование которым может оказаться результативным. И хотя соблазн представить здесь дело таким образом, что два философа явили миру свои системы, которые затем были применены юристами для построения своих «частнонаучных» теорий права и судопроизводства, велик, на самом деле все обстояло гораздо сложнее и запутаннее. Но все же выделять и описывать некие идеальные типы, говорить о неявных онтологических допущениях, приводящих к столь существенным различиям, позволяет говорить о существенном влиянии выбора между теоретическим и посттеоретическим принципами построения социальной технологии.

  • [1] См.: Поппер К. Открытое общество и его враги: в 2 т. Т. 2. М., 1992. С. 200.
  • [2] См.: Колпаков В. А., Федотова В. Г. Технология постепенных социальных преобразований или социальной инженерии К. Поппера //Эпистемология и философия науки. 2013. №4. С. 62-71. 1ЖЬ: http://dic.academic.ru/dic.nsf/lower/15088. Истина в уголовном процессе // Закон. 2012. № 6. С. 24.
  • [3] иЯЬ: http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Russ/XVI/1540-1560/Pcresvetov/ М^^те^акапДехПЛт.
  • [4] См. результаты социологических опросов Левада-центр и ФОМ об отношении россиян к институту суда. 1ЖЬ: http://www.levada.ru/old/07-10-2013/doverie-institutam-у1а5Й; http://fom.ru/Bezopasnost-i-pravo/10551; http://fom.ru/Bezopasnost-i-pravo/! 1033.
  • [5] См.: Шаповалов В. А., Пржиленскии В. И. Две культуры знания в истории науки и образования: онтологические предпосылки и методологические следствия // Вопросы истории естествознания и техники. 2009. № 1. С. 5—16.
 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >